Death tree

Спешить некуда. Он медленно бредет по промерзшей почве, отмечая, как в нос бьет запах влаги, но, что странно, ни реки, ни моря не видно. Вероятно, так дико пахнет здесь снег: где-то белоснежное одеяло укрывает землю непрерывным природным настилом, где-то виднеются всполохи пожухлой, омертвевшей травы. Туман нападает на его лицо, точно вор в безлюдном переулке. Сначала он появляется буквально из ниоткуда, и тогда Малфою остается только гадать: был ли он изначально, следил ли, шел ли тихой тенью или просто появился, застав врасплох. Теперь он не видит далее, чем на метр перед собой, и все пространство вокруг захватывает его, точно молочное нечто, погружая в себя, топя, всасывая, упиваясь его слепой беспомощностью. Ничего не остается, кроме ощущения надобности идти вперед. Кроме внутреннего экзистенциального ужаса вперемешку с такой неестественной заинтересованностью. И вдруг. Вдруг добавляется это титаническое, громоздкое спокойствие, ползущее по позвоночному столбу вверх, прямо к шее, затем к затылку. Носить голову становится легче. Драко хочет присесть. Лечь прямо здесь, чтобы отдаться этому покою полностью, укрыться молоком тумана; чтобы больше не было боли, лихорадки, пота, беспомощности и ярости. Он не хочет чувствовать. Его не хватает даже на предчувствие эмоции, на предпереживание, и Малфой медленно обмякает, так отчаянно падая в белесом пространстве прямо на снег, не ощущая холода. Пепел неба разорван клочками облаков. Туман отползает, словно хищник, почуявший, что добыча больна и употреблять её в пищу — себе дороже. Для поворота головы вправо к источнику звука требуется слишком много усилий. Тальхарпа. Гогот серых ворон и пронзительный крик молодого орлана. Когти гордой птицы впиваются прямо в тушу; та разложилась лишь слегка, и видно, как сквозь коричневый мех проступает красное, чуть подернутое льдом мясо, питательность которого надежно сохранена низкой температурой местности. Серые вороны всё пытаются ухватить орлана, запускающего чуть изогнутый клюв во внутренности животного, за хвост, чтобы присоединиться к трапезе, но, кажется, невозмутимость хищника слишком абсолютизирована для того, чтобы отвлечься хотя бы на секунду. Малфой, как загипнотизированный, смотрит на это, зная, что совсем скоро орлану и воронам достанется ещё больше мяса, ведь он засыпает, понимая, что волевая компонента давно покинула его вместе с рассеявшимся туманом. Музыка тальхарпы смешивается со звоном колокольчиков. Рыжеволосый мужчина в шутовском колпаке, по-детски улыбаясь, вприпрыжку приближается к туше, не обращая на Драко никакого внимания. Кажется, этим же равнодушием заражены и птицы — до новых гостей им нет дела. Гостей. Драко видит, как за рыжеволосым мужчиной в цветастом колпаке, следует тёмная фигура, укрытая плащом. Он видит лишь руку-кость, которая медленно касается толстой шеи орлана, и птица сразу опускается своей теплотой на холод алого мяса. Всё вокруг снова погружается в белизну. — Век бы не видел тебя, Забини, — сонно и хрипло буркнул Малфой, заметив, как смуглое лицо отстраняется, и с него слетает обеспокоенное выражение, растворяясь в воздухе спальной факультета вместе с остаточным флером его собственного сна. Блейз, наконец, хмыкнул, и его пухлые губы расплылись в подобии улыбки, и Драко был благодарен: после эпизода с трехдневным сном в библиотеке им стало явно всё труднее игнорировать тот факт, что их дружба конечна, а её финал, очевидно, уже приближался. С каждым шагом Драко Малфой подходил всё ближе к собственной могиле. Она дышала на него своим землистым запахом, опаляя кожу щёк. — Опоздаем на завтрак и останемся голодными, так что поднимай свою тощую задницу. Потянувшись, парень соизволил встать с кровати. За зарешеченным окном непривычно-рыжее утро вступило в свои права; Запретный лес окрасился бронзовыми красками, и из приоткрытого окна уже приятно тянуло осенью. Открыв дверцу прикроватной тумбы, Драко выудил оттуда пару пузырьков с зельями и, откупорив пробки, по очереди выпил сначала изумрудную жидкость, затем фиолетовую. После последней ему пришлось слегка зажмуриться — терпкий вкус золотарника в смешении со спиртовой основой неприятно окутал корень языка. Блейз с каким-то виноватым выражением лица сидел на своей кровати и отсутвующим взглядом гипнотизировал пейзаж за окном. Небольшая спальная старших курсов опустела, и было слышно даже мерное тикание часов. Забини похрустел пальцами и с ленцой размял шею, казалось, не обращая никакого внимания на Драко. Это было несколько иронично, если учесть тот факт, что минутами ранее он нависал над его кроватью с явным страхом. — Как тебе спать без Паркинсон? — спросил Малфой почти без иронии, натягивая чёрную водолазку. Было странно вернуться в школу после всего произошедшего и с иллюзией серьезности выбирать предметы для изучения. Наверное, ещё вчера происходящее казалось Драко странной шуткой: точно вся эта история с обучением была нереальной, и он вот-вот должен был вернуться в темную, прохладную комнату Мэнора, чтобы, выпив немного бурбона, спать, спрятавшись от чувства стыда и неопределенности. — Дерьмово, — пожал плечами Забини, — она ждет нас внизу в общей гостиной. — Не удивлен, — хмыкнул Малфой. — Гринграсс? — Ушла ещё около семи с Грантом Хьюзом. Весь вчерашний вечер об него тёрлась. — Не удивлен. Драко благодарил всех богов, что сегодня в его расписании не было Защиты. И Драко клял всех богов за то, что проснулся утром чёртовой среды, а не субботы. До первого занятия по Зельям у них было три часа, а до субботы у Малфоя — ещё три долгих дня. Об этом, по крайней мере, сообщал зачарованный календарь на тумбочке Забини. Но он всё равно помнил. Без всякого календаря. *** Грейнджер с шумом выдохнула. Новые книги, взятые из библиотеки, ровной невысокой стопкой возвысились на рабочем столе — откровенно говоря, негусто. Да и на том скромном кладезе мудрости в количестве пяти фолиантов сосредоточиться было трудно. Она то натужно вздыхала, то нервно потирала глаза и откидывалась на спинку стула, чтобы мысленно выругаться и попытаться снова сосредоточиться на труде Элизабет Ричардс «Предвестник перемен: провидцы и провидицы, оставшиеся в тени истории». Она никогда не страдала склонностями к разрушению, но именно сейчас прибегнула бы к проверенному Роном способу совладать с эмоциями и гневом. Гермиона, видят боги, выколотила бы из тренировочного манекена всю его отсутствующую деревянную душонку. Правая рука непроизвольно сжалась в кулак. Как девушка любила читать! И как она, попытавшаяся действовать интуитивно, до сих пор ненавидела терять над собой контроль. Ни одного письма. Ни одного проклятого письма: ни от Гарри, ни от Джинни, ни от Джорджа. Сегодня она с блеском провела три лекции и не получила ни одного напоминания о том, что за стенами Хогвартса существовала её прежняя жизнь. И, конечно, всё дело было в Малфое. Рано или поздно ей пришлось бы ответить за собственную несдержанность, глупость и неуместный авантюризм как перед собой, так и перед друзьями. Не составит для Джорджа труда сопоставить два плюс два и понять, что Драко, несмотря на отвратительный характер, не стал бы просто так лезть с кулаками на кого-то. Малфой мог угрожать палочкой. Угрожать своим отцом, связями и чем угодно, но отнюдь не грязным маггловским способом решения противоречий. Да и какие могли быть в их ситуации противоречия, кроме тех, что включали в себя мысли Драко о том, что ему позволено всё на свете. Даже сейчас, когда положение чистокровных семей было шатким, этот наглый змей позволял себе думать о собственной значимости так, будто та возведена в абсолют. И хуже всего было не то, что у Малфоя, очевидно, было переразмеренное эго, которое, казалось, позволяло ему это самое гипотетическое «всё», а то, что она, Гермиона Джин Грейнджер, позволяла ему всё. Позволяла целовать и говорить, с кем спать, а с кем — нет. Позволяла посылать цветы и ставить её в неловкое положение. Позволяла утыкаться в затылок и вызывать это ноющее чувство в низу живота. Мерлин, ведь странное признание Джорджа не вызвало в ней должного отклика, лишь глупую, обреченную растерянность, в которой было отвратительно находиться до тех пор, пока присутствие Малфоя не стало таким вербальным, ощутимым, реальным и естественным. Грейнджер необходимо было сосредоточиться на работе и на пророчестве. На том, чтобы всё объяснить друзьям и Джорджу, в частности. Но она только глупо смотрела на исписанные конспекты, не ощущая никакого трепета перед завтрашним днём. Лекции у четвертых и пятых курсов. Первым необходимо отчитать о вейлах и задать эссе до октября, вторым — кратко рассказать о непростительных. Зато пятница вызывала у неё легкий тремор и неприятное покалывание в солнечном сплетении. Именно в этот день, аккурат перед выходными, в расписании стояли занятия с шестыми и седьмым курсами. Мерлин, да с чего она вообще решила, что Малфой продолжит изучение Защиты? Шумный выдох. Слишком шумный. Строчки с упрямством не хотели кодироваться в смысловое понимание в уставшей голове. Конечно, он продолжит. Хотя бы потому, что сам признался в любви ставить её в неловкое положение. В конце концов, даже если бы ей удалось отринуть предрассудки и страхи относительно непринятия друзей, того факта, что Малфой поганил их школьную жизнь в течение первых лет обучения, он умирал. А Грейнджер устала от смертей. Фред. Тонкс и Люпин. Грозный Глаз, Сириус. Смерть оставила в ней сначала глубокие, сочившиеся кровью раны, постепенно обратившиеся в рубцы, не позволяющие тем не менее забыть об их наличии. Ради собственного же блага, ради сохранения такого необходимого душевного равновесия, Гермиона должна была держаться подальше от Малфоя. И, конечно же, этот постоянный план, к которому она приходила почти каждый раз в ходе подобных раздумий, был обречен на то, чтобы так и остаться алгоритмом, к которому она не прибегнула. Острая, оголенная честность с собой заставляла её признать факт: Грейнджер не знала, когда всё это началось. А что, если человеком, «соседствовавшим со смертью», был Малфой? Гермиона с остервенением принялась выдавливать эту гипотезу из своего ментального тела, но, чем большие усилия она предпринимала, тем меньше в ней оставалось необходимой энергии для бодрствования. Со злостью девушка захлопнула книгу, взяла в руку палочку и погасила настольную лампу. Источник недавнего света качнулся, и Грейнджер быстро поняла, что магия палочки всё ещё должна оставаться под строгим контролем — если бы она дала ей волю, то энергии снова стало бы больше, и бытовые заклинания являлись бы на свет слишком жесткими и мощными. Ночная комната освещалась лишь светом полной луны. Зачем-то подойдя к окну и вглядевшись в даль знакомых окрестностей, она несмело позволила себе предположить, что Малфой тоже мог думать о ней сейчас. И с той же вероятностью он мог забываться в компании светловолосой девицы. Любой из этих вариантов был возможным в равной степени. И что более всего сбивало Гермиону с толку — то, что Малфой по всем показателям любил постоянные повторяемые ритуалы и комфорт, ценил их больше, чем авантюризм и попытки сдвинуть его с точки покоя. Так, например, взвинченное сознание быстро подбросило внутреннему взору воспоминание. Все обеспокоены тем, что Сириус Блэк, кажется, объявился в Хогвартсе. Экстренно учеников переместили в Большой Зал. Гермиона помнила, что была слишком озабочена состоянием Гарри: она слёзно просила его не совершать безрассудных поступков и находилась в непоколебимой уверенности, что Блэк ведет на него охоту. Только сейчас Грейнджер вспомнила, как Малфой, идущий позади их тройки, возмущался тем, что их вытянули из гостиных и что он не привык спать в таких условиях. Она только брезгливо поморщилась, когда ядовитым голосом тот выдал: «Грязнокровкам наверняка проще смириться с таким положением, ведь так они вспоминают, где их место». Позади сразу же раздался неприятный смех прихвостней Малфоя, а ей пришлось приложить некоторое усилие для того, чтобы одернуть Рона, намеревавшегося вступить в нецелесообразную словесную перепалку. Теперь, очевидно, вопросов о том, как относиться к Малфою, стало больше. И если раньше Гермиона уверяла всех вокруг — как, в общем-то, и себя — что слизеринец не заслуживает никакого внимания, то теперь этого внимания не оказать его фигуре было трудно. Он мягко, не давя, в лицо говорил о своей симпатии, открывал себя с новых сторон, постепенно срывая оковы предубеждений и маску жесткой холодности и злобы. И он был. Теперь просто был. Малфоя не было слишком много, он откровенно пропадал, как тень, что вечно следует за тобой и так и норовит скрыться от внимательного нацеленного взгляда. И, казалось бы, Джордж поступал ровно так же. И всё-таки, кардинально иначе. Малфой не говорил громких слов, не излучал сладострастных признаний и давал ей выдохнуть; он держал слово, и, быть может, каждому из этих слов теперь легко было верить. Не кривя душой, и Гермиона была перед ним честна: дыхание в его присутствии сначала сбивалось, а потом, когда в разговор вступали честность, принятие, обнажение правды, она тотчас успокаивалась. Ничего, касательно будущности, невозможно было предугадать. Рациональная часть, придушенная желанием быть в «здесь и сейчас», тихонько поскуливала, напоминая, что ей требуется быть безучастной, строгой, сдержанной как в пятницу, субботу, так и после. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду «после», однако же, новая, ещё неизведанная Грейнджер часть личности тихо шептала, что всё будет ровно так, как и должно быть. И если Драко снова коснется её, то будет ровно так, как и должно быть. И если Драко больше никогда её не коснется, все будет ровно так, как и должно быть. В больном мире романов и маггловских фильмов влюбленность нападает на двоих беззвучно и молниеносно, вызывая асфиксию. Она поражает, точно молния, некстати бьющая дважды в одну и ту же цель; не оставляет права на отступление, связывает, заставляя припасть коленями к земле и определиться со всем сразу же. В реальном же мире чувств слишком много, как и мыслей, противоположных импульсов и банальных нежеланий что-то решать. Грейнджер с вниманием вгляделась в большую чёрную точку близ окна. Чёрный ворон, гулко каркнув, спикировал куда-то ниже третьего этажа; а она, странно улыбнувшись, медленно начала стягивать блузку, чтобы позже отлевитировать её в небольшой шкаф. Лёгкая тревога заставила её ещё раз проверить, закрыта ли дверь комнаты. Конечно же, закрыта. Ведь Грейнджер проверила уже трижды. Отчего же тогда эта тревога и отчего она так явственно чувствует натруженный стук своего сердца? *** С остервенением Малфой вывел на пергаменте последнее — знакомые символы. Разумеется, он выбрал продолжить обучение рунам и с недоверием косился на Блейза, который с несвойственной ему готовностью записал свою фамилию для углубленного изучения данной дисциплины. Стоило ли говорить о том, что Забини никогда не уделял должного внимания этому предмету и, вероятнее всего, выбрал его исключительно для того, чтобы не спускать с Малфоя глаз? Гребанная мать утка. У Блейза было одно свойство, одновременно заставлявшее Малфоя раздражаться и безмерно уважать друга. Забини умел делать выбор и неукоснительно придерживаться собственных ценностей. То, что считалось, по мнению парня, его зоной ответственности, охранялось, защищалось и оберегалось до последнего: и неважно, касалось ли это «дела всей жизни» или людей, которыми Блейз себя окружал. Эта внутренняя сила побудила его разругаться с отцом в пух и прах, когда он решил заняться бодимодификацией; отказаться от всех пассий в пользу Паркинсон, а теперь побуждала сидеть за одной партой с Малфоем и писать на вводной контрольной работе откровенную чушь. — Хагалаз — руна спокойствия? Профессор Дромгул вышвырнет тебя с курса, — покосившись на пергамент соседа, шепнул Драко, удостоверившись, что преподавателю нет до них дела. Забини нахмурился, закатил глаза и сдержался от того, чтобы назвать Драко сукиным сыном — Малфой слишком хорошо знал его словечки и привычки. Отзеркалив недовольный вид Блейза, Малфой быстро выудил из небольшого портфеля клочок пергамента и вывел на нём ответы на вопросы другого варианта. Злобно сунул его правее и уже сам закатил глаза, когда смуглая рука начала быстро пачкать чернилами бумагу. До конца занятия оставалось ровно пятнадцать минут — Блейз должен был успеть. Сам же Драко закончил уже давно и только внес некоторые дополнения в свою работу, которые, конечно, не требовались в соответствии с заданием, но Малфой не упустил возможности блеснуть. Он любил быть лучшим и признавал это, нисколько не стыдясь собственной гордыни; а то, что в рунах он был лучшим на этом курсе, не поддавалось никаким сомнениям. Дисциплина была неотъемлемым компонентом при изучении родовой магии, и Старший Футарк Драко знал на зубок лет с четырнадцати. Более того, знал он и Тёмный Атт, доступа к мудрости которого у большинства обывателей не было. В истории лишь мизерное число волшебников умело читать рунические сочетания; что ж, Малфой был одним из них, и это тешило его эго, несмотря на мысли о том, что совсем скоро знания перестанут иметь для него значение: ни деньги, ни мудрость он не утащит с собой в гроб. В тон этим мыслям Драко злобно хмыкнул, и Пэнси, сидящая впереди вместе с Дафной, обернулась на источник звука. — Не вертитесь, мисс Паркинсон, — сухо произнесла Клода, не оторвав взгляда от какой-то толстенной книги. Когда преподавательница отвернулась, Пэнси не преминула высунуть язык и показать его, Блейз хохотнул. — Может, тебе стоило сесть с Паркинсон? — иронично и тихо поинтересовался Малфой. — Может, тебе стоило заткнуться и-таки сойти за умного? — укусил Забини. — Мистер Забини, ещё одно замечание, и мне придется снять со Слизерина десять очков, — отчеканила Дромгул, — из-за Вас и мисс Паркинсон. Теперь, не сдержавшись, хохотнул Драко. Его забавляло, что рыжеволосая ведьма, казалось, не обращала на него никакого внимания, хотя от её зоркого взгляда не укрывалось ни единое движение ни одного из учеников. Всё-таки долгие вечера и ночи в библиотеке не прошли для него даром — он просто-напросто накинул морок невербальной магией, и теперь профессор Дромгул смотрела на кого угодно, но только не на него. Прозвучал удар часов, и они медленно встали из-за своих мест. Какой-то гриффиндорец, высунув от старания язык, пытался что-то дописать в своем пергаменте, и, когда тот наткнулся своими бесцветными глазами на Малфоя, то презрительно сжал губы. Как ожидаемо. Аж до тошноты. Наверное, именно поэтому они старались держаться вместе. Предчувствие не обмануло Драко: другим курсам было откровенно плевать на то, какую роль слизеринцы сыграли в войне, никого не интересовала история конкретного человека и его судьбы, а потому они постоянно удостаивались презрения и злобы во взглядах. Работы, наконец, были сданы, и в качестве своей Малфой не сомневался ни на йоту. Они вышли из класса, свернули правее, и направились вниз по одной из лестниц, ведущих к выходу во внутренний двор. — Что ты сделал с этой стервой, что она даже головы в твою сторону не повернула? — искренне поинтересовалась Гринграсс, с непринужденностью взяв его за локоть. — Много будешь знать — быстро состаришься, — беззлобно ответил Драко и другой, незанятой рукой, ткнул кончиком указательного пальца по её ровному носу, девушка же тотчас улыбнулась этому легкому касанию, — и вовсе она не стерва, очень приятная женщина. — Драко, у тебя явные проблемы со вкусом. Хотя, я должен был догадаться в свете последних событий, — язвительно сообщил Блейз. — Ещё одно слово, и я тресну по твоей роже. Как ты понимаешь, я вполне могу это сделать в свете последних событий. И все равно Драко не мог вызвать у себя раздражения. Забини не увидел, но отчего-то Малфой улыбнулся. Внутренний двор был залит светом осеннего солнца, легкие приятно наполнялись свежим воздухом, и повсюду наблюдалось это давно забытое столпотворение. Младшие курсы ходили с потерянным видом, ещё не привыкнув к многочисленным коридорам; старшие же собирались небольшими компаниями, дав себе возможность не бежать поскорее на обед и насладиться золотом осени. — Слушай, Драко, — обратилась к нему Дафна, всё ещё не стерев с лица эту своеобразную улыбку, — как бы ты прочитал сочетание Турисаза и Феху? У меня был вопрос про это, и я не совсем уверена, что ответила правильно… И вот тут богатство осени, прохладного воздуха и сопутствующих ощущений куда-то отступили; потому что по коридору торопливо плыла Грейнджер своей ферзевой походкой, сжимая в руках книги. Ученики здоровались, она отвечала холодными кивками и, казалось, оставалась погруженной в свои мысли. И он позволил себе смотреть на неё. В конце концов, это было очень просто до тех пор, пока она не посмотрела на него в ответ, тотчас отведя взгляд. Впрочем, её силуэт быстро проскользнул мимо. Сверх меры стремительно. — Смотри не кончи, Малфой, — сказал Блейз, когда Грейнджер уже точно не могла ничего расслышать. — При всей симпатии, Забини, ты не настолько меня заводишь, — парировал он в свободной манере. Они все искренне рассмеялись. *** — Таким образом, простые заклятия, кроме, разумеется, непростительных, мы можем легко блокировать разнообразными Щитовыми Чарами. Уже известное вам всем «Протего» имеет две формы: так называемую базовую, и наверняка многие из вас имели возможность применять её на практике, и усовершенствованную, позволяющую быстро отправить то же заклинание его актору, — голос Грейнджер, на удивление, оставался строгим и сдержанным, сливаясь со звуком мерного набата каблуков туфель. — К изучению продвинутой версии мы, разумеется, приступим многим позже, наша же сегодняшняя задача: научиться блокировать простые заклятия на практике, изучить теорию, закончить конспект и подготовиться к написанию первого эссе. — И почему я не удивлена? — долетел до её слуха разочарованный вздох с третьей парты. — Разговоры, мисс Паркинсон, — быстро одернула она стальным тоном. Сдвоенный урок с когтевранцами и слизернцами давался ей, на удивление, непринужденно, если не считать некоторых отягощающих обстоятельств. Грейнджер старалась особенно не рассматривать присутствующих, хотя считала зрительный контакт с аудиторией важной составляющей учебного процесса. Сейчас Гермиона мерила шагами кабинет близ первых парт, сосредоточенным взглядом рассматривала пейзаж за высокими окнами и ощущала, что волнение, которого она так опасалась, почти не беспокоило её. Слышался скрежет перьев о пергамент — ещё записывали. Отлично. Боковым зрением она усмотрела, как рука, обтянутая тканью черной кашемировой водолазки, снова взметнулась вверх. В третий раз за прошедшие полчаса лекции. Что ж, ей снова пришлось обратить холодный взгляд на алебастровое худое лицо, приправленное издевкой и каким-то игривым выражением в светло-серых глазах. — Да, мистер Малфой? — сухо отозвалась Грейнджер. — Профессор, насколько мне известно, существует также «одежда-щит». Такая, например, продается в магазине Уизли, — Малфой смотрел на неё, не мигая, и она заметила, как Забини, сидевший с ним рядом, облизнул губы, спрятав ухмылку. Этот колкий взгляд лез под кожу. Но она больше не хотела от него прятаться. Гермиона, отвернувшись, медленно проследовала к преподавательскому столу, затем лениво присела на его край, повернувшись к аудитории лицом, и скрестила руки на груди, скопировав легкую улыбку парня. — Вы правы, мистер Малфой. Защитные чары можно также использовать на предметах и одежде. К этой теме мы обратимся ближе к концу сентября, но я рада, что Вы так глубоко осведомлены в этой теме, — она сделала лёгкий акцент на слове «глубоко». Хочет играть с ней? Без каких-либо проблем. Только во всех играх Грейнджер предпочитала выигрывать. Не удавалось ей это только в волшебных шахматах — уж очень хорош был Рональд. Этот двусмысленный акцент остался незамеченным для большинства учеников: они все ещё утыкались носом в свои пергаменты, но она отметила, что всё тот же Блейз, уже не сдержавшись, хохотнул в голос. — И Вы научите меня этому? — нарочито скупо спросил Драко. — Как и всех остальных: сделаю ровно всё, что в моих силах, — с улыбкой ответила Грейнджер. — Итак, если вы уже закончили записывать, думаю, пора обратиться к практике. Я буду использовать на вас простейшее «Депульсо», в случае неудачной попытки защититься вас только отведет назад на несколько метров. Настало время парты сдвинуть. Когда ученики постепенно встали и отошли ближе к входной двери класса, Гермиона взмахнула волшебной палочкой, и парты аккуратными рядами выстроились по обе стороны длинных стен, освободив центральную часть помещения и сделав её пригодной для практики. Семикурсники организованно выстроились в небольшую колонну. Грейнджер взяла с учительского стола палочку из виноградной лозы, гордо прошла в центр и чуть выставила вперед правую ногу, создав себе опору: Депульсо всегда требовало слегка сгибать корпус, ибо, несмотря на простоту исполнения, некоторая отдача от заклинания всё равно чувствовалась. Ева Уилсон, высокая когтевранка, училась ранее на год младше их Троицы, а потому Грейнджер не имела ни малейшего понятия о её происхождении и биографии. Сейчас этого и не требовалось. — Я уверена, что профессор Флитвик подробно рассказал вам о движении рук при использовании Защитных Чар, но мне не составит труда напомнить, — размеренно произнесла Гермиона, и тогда на узком лице Евы постепенно прорисовалось что-то, похожее на толику облегчения, — рука, удерживающая палочку, двигается из-за плеча одним ровным махом. Вы должны действовать быстро и твердо, выводя прямую вертикальную линию. Готовы, мисс Уилсон? — твердо осведомилась она. Когда девушка медленно кивнула, Гермиона мягко направила палочку вперед, и заклинание вырвалось из палочки чуть слабее — так, как она уже давно отвыкла колдовать. Ей совсем не хотелось переусердствовать. — Протего, — тихо проговорила Уилсон, и щит блокировал луч заклинания, оказавшись, однако, слишком маленьким в своем диаметре. — Если режущее будет лететь Вам в голову, то такой силы заклинания будет недостаточно, и Вы сможете закрыть только корпус. Движение рукой должно быть резче и тверже, — констатировала она, и Ева начала мелко согласно кивать. — Попробуем ещё раз? Уилсон снова коротко кивнула, и Гермиона совершила то же движение палочкой. Щит когтевранки стал чуть больше, но этого было катастрофически недостаточно для оказания сопротивления в реальном сражении. Грейнджер была почти уверена, что во время финальной битвы Ева оказалась одной из тех, кого эвакуировали из школы в первые часы. — Лучше, — похвалила она. — У нас будет еще достаточно времени для отработки контрзаклятий, но советую Вам также самостоятельно тренировать амплитуду движения. Ева, ничего не сказав, сдвинулась в конец класса, и было видно, что только тогда она внутренне расслабилась, и её тонкие плечи опустились. Следующим был парень, которого Грейнджер видела во время битвы. И этот опыт, определенно, чувствовался. Наверное, во всем. В развороте корпуса, в движении рук, в уверенном, сконцентрированном на острие её палочки взгляде. Оливер Уокман, несмотря на невысокий рост и худую комплекцию, прекрасно знал возможности своего тела и палочки. Когда красная вспышка Депульсо полетела в его левое плечо, парень резко выставил щит. Отлично. Не блестяще, разумеется, но всё равно очень хорошо. — Неплохо, мистер Уокман. Попробуете отразить слегка усовершенствованную форму отталкивающих чар? — мягко улыбнулась Грейнджер. — Да, — решительно ответил Оливер. Тогда она, без предупреждения, не произнеся ни звука, отправила в его голову Депульсо, дополненное той силой, которую Гермиона стремилась не выпускать без надобности. Получилось достаточно грубо. Такое заклинание при попадании не только откинуло бы парня назад, но, очевидно, оставило бы неприятную рану. Но Уокман сжал палочку крепче, и его щит поглотил заклинание. — Прекрасно, — довольно заключила она. — Пять очков Когтеврану. За отличную подготовку, — твердо акцентировала профессор, услышав, как кто-то из слизеринцев недовольно цокнул языком. Сдвинув Блейза, Малфой вышел вперед. Серьезный. Пожалуй, даже слишком серьезный. Таким она не видела его уже давно. Сосредоточенный. Голова чересчур прямая, и это видно невооруженным глазом. Если бы Грейнджер встретила его на поле боя, то целилась бы в шею — из-за такого перенапряжения мышц, ей было бы легко попасть в сонную артерию, и, если не убить, то, как минимум, вырубить на какое-то время. И она, зная про его слабое место, пораженное проклятием, выбрала целиться именно в шею. Почти благородно. — Я хочу, чтобы Вы использовали на мне усовершенствованную формулу, — облизывая губы, произнес он, и ничто не дрогнуло в его лице. Грейнджер поймала себя на быстром воспоминании: его напряженный лоб расслаблялся, когда он приближался к ней. Сейчас Драко стоял напротив с напряженным лбом. С одной стороны, достаточно близко — между ними было всего около четырех метров; с другой стороны, слишком далеко. Слишком знакомое выражение лица. Именно в ту секунду Гермиона поняла, что больше никогда не хотела бы встретиться с ним на поле битвы. Ей не хотелось видеть его таким. Больным, злым, оскалившимся, не боявшимся предстоящего сражения. И это отсутствие страха — теперь девушка знала — было вызвано не глупой бравадой, не смелостью, а тяжестью мыслей о том, что терять ему больше нечего. «Да мать же твою, потому что, наверное, я всё-таки в глубине души надеюсь, что один из артефактов меня прикончит раньше, чем проклятье». — Хорошо, — стальным тоном отвечает Грейнджер, сдвигая игольчатые мысли в пыльный угол сознания. Эта колкость мыслей, прокатившаяся по сознанию, почти ощутимая; почти упирающаяся остриями во внутреннюю сторону лобной кости. Она резко выкинула заклинание, нацелившись в шею, и серебряная вспышка, образовавшая щит, быстро отбросила заклинание актору. Гермиона среагировала мгновенно, сама выбросив щит: слишком, мать его, твердо и топорно Малфой решил действовать. Плечо, поврежденное в мае, болезненно заныло, и она резко втянула в себя воздух сквозь зубы. Именно в этот момент, хвала всем богам, прозвучали часы на одноименной башне, оповещая, что очередной урок был окончен. — Благодарю всех, — скупо отрезюмировала она. — Самостоятельно изучите главу, посвященную защите на практике, на следующем занятии мы продолжим. Все свободны. Дверь со скрипом отворилась, и Гермиона тотчас отвернулась к столу, чтобы скрыть гримасу боли. Послышалось торопливое движение: наступало время обеда, и, очевидно, никто не хотел задерживаться. Когда она услышала, что дверь закрылась с тем же неприятным звуком, Грейнджер прошла к столу и оперлась о него левой здоровой рукой, снова натужно втянув воздух в легкие. — Я не проконтролировал силу заклятия, — прозвучал знакомый голос за спиной, и Гермиона нахмурилась, ощутив волну раздражения. — У тебя в последнее время вообще проблемы с самоконтролем, — грубо отозвалась Грейнджер, не обернувшись. Ну, вот. Даже чувство злости быстро исчезло, не успев как следует раскрыться в ней. Оно получилось каким-то вымученным, и это было ещё унизительнее, ведь даже злиться в привычной полноте всего удушающего спектра этой эмоции, Гермионе больше не удавалось, и она никак не могла найти тому причины. — Ага, — согласился Драко, нисколько не попытавшись что-то отрицать, — особенно, в твоем присутствии, — холодно рассмеялся он. — Посмотришь на меня? — Кто-нибудь может зайти, иди на обед, — Грейнджер искренне старалась звучать отстраненно, но, видимо, из-за боли в плече голос скорее слышался обесточенным и усталым. — Наложи запирающие, я поправлю твое плечо. — Иди на обед, — почти сорвалась Гермиона. Децибелы эхом отразились от стен, дробясь. — Помнишь, я говорил тебе о принятии помощи? — Драко почти скопировал её тон, напирая собственной волей и нервозностью. — Дай я поправлю твое плечо и уйду. — Иди, я справлюсь. — Я ненавижу твое упрямство, — рявкнул Малфой, не сдержавшись. Но шагов навстречу все равно слышно не было. Вероятно, он стоял чуть поодаль и не решался приблизиться до тех пор, пока не услышит четкого согласия, а то, что он намеревался его получить, не поддавалось никаким сомнениям. Отвратительно упертый человек. — Будь проклят, Малфой, — шепотом выдала Гермиона почти беззлобно. Просто так. Из какой-то старой, едва ли забытой привычки и из нежелания обнажать собственную слабость. — Я уже, — холодно отчеканил Драко и сам наложил запирающее заклятие. Грейнджер только услышала, как от двери послышался знакомый металлический звук, оповестивший о том, что чары сработали должным образом. Ухо улавливало, как Малфой приближается к столу, и она только зажмурилась и прикрыла глаза по непонятной причине. Через какое-то время холодная рука мягко накрыла её шею, и против воли Гермиона вздрогнула, в остальном, не изменив своего положения. — У тебя руки холодные, — шепотом сказала Грейнджер. — Тогда тебе повезло, что они не на твоей груди, — отрешенно ответил он с инертностью в голосовых связках, из-за чего эта фраза даже не слышалась язвительной. В небольшом зеркале, в которое, открыв, наконец, круглые глаза, Гермиона посмотрела, стояла она с поджатыми губами, чуть склоненная, точно подбитая птица, не сумевшая встать на крыло. Малфой, замерев с ладонью на её шее, прикрыв глаза, шептал что-то одними губами, и веки его слегка подрагивали, точно совсем непроизвольно. — Я не вижу магии, Малфой, — несколько вопросительно шепнула она, ожидая, что сейчас чары начнут постепенно оплетать её плечо, проникая светящимися нитями в сустав. Он только отрешенно покачал головой в ответ и нахмурился, и во всем его виде читался только призыв к неотвлечению и хранению кладбищенского молчания. Грейнджер чувствовала, как Малфой напряженно дышал рядом. Неизвестно откуда взявшаяся покорность несмело окутала сознание, и она уступила; грудь, которую до этого неопределенно жгло, расслабилась, и девушка легко выдохнула, поддавшись интуитивному пониманию, что всё то, что происходило, действительно могло ей помочь. Драко мягко улыбнулся, не раскрыв глаз. Режущая, изводящая руку боль отступала. Плечо, поврежденное в схватке с егерями, стало её ахиллесовой пятой, и эту травму Гермиона ощущала слишком часто. Теперь оставалось понять, как Малфой в короткий срок снял эту симптоматику, а также то, почему она не увидела чар. — Пошевели рукой, — открыв глаза и убрав руку, твердо потребовал Драко. — Вроде бы, все хорошо, — нерешительно сказала она, сжав руку в кулак и пошевелив плечом. — Итак, ты объяснишь, что сделал? — уже многим серьезнее спросила Грейнджер. Малфой продолжал стоять за её спиной, не двигаясь, соблюдая дистанцию, которую, с одной стороны, можно было считать приличной; с другой же стороны, наэлектризованный воздух между их телами вопил, что расстояние, разделившее их, нельзя считать приемлемым в рамках взаимодействия, которое бессознательно оценивали они оба через ретроспективу. Взгляд серых пасмурных глаз встретился с чуть испуганным, настороженным взором Гермионы. Почти затаив дыхание, она аккуратно ощупывала глазами узость и скуластость бледного, снежного лица и не решалась пошевелиться, чтобы не спугнуть амперы тока, протекавшие через воздух, точно через самый лучший серебряный проводник — как будто бы ощутимо, и их можно даже потрогать кончиками пальцев, чтобы сразу же их одернуть. Драко все не двигался и молчал. Они нашли друг друга в отражении прямоугольного зеркала и, кажется, совсем не хотели отпустить. По крайней мере, создалось такое впечатление. Малфой усмехнулся. Полуулыбка прорисовалась на тонкой линии его губ, и Грейнджер отвела взгляд. — Эта магия видна только на тонком плане, — неспешно проговорил Драко, отступая. — Не совсем то, к чему привыкло большинство волшебников; я научился сам, найдя информацию в книгах своей библиотеки. Оккультные науки дают намного больше пользы, чем я мог себе представить. Она услышала, как каблуки его туфель ударили о каменный пол ровно шесть раз. — Почему ты все время исчезаешь? — сорвалось с её побледневших губ быстрее, чем Гермиона отдала себе отчет в том, как глупо, долженственно и противоестественно для всего её рационального существа прозвучал этот вопрос. — Потому что ты не просишь меня остаться, — легко бросил Малфой, поначалу чуть помедлив с движением, но после начал стремительно удаляться. Сиюминутно раздался звук отпирания двери. И только когда дверь захлопнулась за ним с таким шумом, будто её толкнули со злобной силой, выместив яркую эмоцию, Грейнджер позволила себе развернуться лицом к пустому классу. *** Мелодия тальхарпы давит на сознание. Почти в черепной коробке, почти под кожей, почти в позвоночном столбе, почти… В нем. Он сам почти есть тальхарпа: венозная и артериальная кровь текут басовыми звуками, скелет дробится цепью горных хребтов Скандинавии, мышечные волокна, натягиваясь, становятся струнами смычковой лиры. Напряженное, но естественное движение вод ледяной реки непроизвольно вызывает у него быструю ассоциацию с руной Лагуз, но сравнение улетучивается из сознания вместе с резким потоком катабатического ветра. Из перелеска справа от него показываются жёлтые глаза серого волка. Зверь внимательно смотрит на незваного — или званного — гостя, и медленной поступью крупных лап приближается ближе. Малфой замирает, не пытаясь пятиться. Не стремясь убегать, исчезать. Точно загипнотизированный. Точно знающий, что опасности, кроме самого нахождения в этом месте, для него не существует. Они с вниманием некоторое время рассматривают друг друга. Желтые круглые глаза с напряжением утыкаются в серые. И затем видно, как животное чуть расслабляется и начинает движение вперед по берегу реки; Драко уже знает, что делать: идти следом. Безмолвный дуэт медленно переступает по снежному полотну. Они бредут вместе, и крупные колкие хлопья снега бьются об их тела, не замедляя и не ускоряя их движения; только завывает вокруг ветер, только чуть скрипит белоснежное покрывало от их шагов. Наконец, вдалеке показывается высокий, тонкий женский силуэт, окутанный угольно-черными тканями; и волк тотчас ускоряется, срываясь на бег, чтобы с одичалой нежностью прильнуть к острому прикосновению жемчужно-белой руки, усеянной кольцами, которых, как ни старается Драко, разглядеть толком не может. С щенячьей игривостью зверь норовит укусить ласкающую его, треплющую уши ладонь, но узко-строгое лицо женщины остается непроницаемым. Об такую красоту режутся. Об такую красоту умирают. — Сегодня не ты, — холодом грохота эха раздается в его голове, и Малфой определяет безошибочно, кому принадлежит этот голос. Волк получает своё: из белого бриллианта кожи на свежесть природного савана капает алый признак жизни. И признак смертности. Снова тальхарпа. Снова звон колокольчиков шутовского колпака. — Вставай, — с хрипом проорал кто-то ему в лицо, и Драко в порыве странного автоматизма ухватился за руки, сжимавшие его плечи, — сова из Азкабана. Отец умер. Вставай, Малфой, — Забини с отчаянием и гневом пнул кровать. — Можно потише? — недовольно раздалось с дальней кровати у стены. — Завали ебало, Причард, у меня отец сдох, — рыкнул в его сторону Блейз, проигнорировав агрессивную возню на других кроватях и слишком сухое «сочувствую», — вставай, сукин ты сын, идем к старухе. Когда смысловое содержание вскриков, криков и хрипа Забини, наконец, долетело до сознания Малфоя, он рывком вскочил с кровати. Свет из окна мягко рассеивал темноту, и парень быстро нашел свою вчерашнюю одежду; его периферическое зрение улавливало, как Блейз мерил шагами скромное пространство спальной, то сжимая кулаки, то поднося болезненно-напряженные руки к вискам, чтобы с силой надавить на них указательным и средними пальцами. И Драко молчал. Звенела пряжка застегивавшегося ремня, ворочались Причард, Пайк и какой-то парень, имени которого он не помнил. — Нужно разбудить Пэнси. Внезапно, точно очнувшись. — Ты не можешь просто вломиться в спальную девочек, — резонно заметил Драко. — Да мне насрать, — гаркнул Блейз и тотчас направился к выходу. Драко не смел пошевелиться. Он стоял одетым наедине с вонзившейся в мозг тишиной и не мог представить, что делать дальше: останавливать, успокаивать, задерживать Забини в том состоянии, которого, наверное, Малфой у того ни разу не наблюдал, было выше его сил; оставалось только неопределенно кивнуть головой, когда из-за стены послышались недовольные девичьи возгласы. Но, застыв, Драко так и не решался двинуться, и недавний сон наседал на него; перед глазами, точно впечатавшись в хрусталики, алела кровь, извивавшаяся красной лентой, появлялось искривившееся неясной эмоцией лицо друга, его лихорадочность, дикость, подкрадывающаяся опустошенность. И против воли Малфой заражался этими ощущениями, давился, зная, что Паркинсон уже вскочила на ноги и одевается. Нет, ухо не слышало, но глас интуиции знал. И когда дверь спальной девочек затворилась с грохотом, Драко поспешил выйти наружу из душной комнаты, чтобы стремительно понестись за Забини. Вниз. По каменной лестнице, миновав закоулок, ведущий к спальням младшекурсников; почти бежал Малфой, следя за тем, как Пэнси крепче обычного держит Блейза за руку, как она молчалива, чего, в общем-то, порой недоставало в общении с ней при обычных обстоятельствах; как сам высокий парень яростно шагает прочь сквозь стену, оставляя слизеринскую гостиную на растерзание ночи, которую Забини запомнит навсегда. — Сдох, — сухо и опустошенно обронил он себе под нос. В Хогвартсе похолодало, факелы не горели, и вперед их вел только слабый холодный свет Люмоса от палочки Паркинсон. Выйдя из подземелий, Блейз свернул на главную лестницу, почти таща за собой безголосую Пэнси. Правее. В широкий коридор. Ещё правее, чтобы нырнуть в проход, ведший к Большой лестничной башне кратчайшим путем. — Мы не знаем пароль, — вопросительно бросил Малфой в искривленную истерикой спину. Пэнси вздрогнула и рвано вздохнула, когда Блейз сжал её руку сильнее; в другой же, свободной, Забини зажимал пергамент, который успел порядком скомкаться и намокнуть от влажной ладони. Выше. Ещё выше. Туда, где камень Хогвартса утыкался своими стенами в небо; туда, где располагалась Директорская башня; туда, где больными воспоминаниями Малфоя был заполнен даже отреставрированный воздух. Несмотря на то, что чаще всего их занятия с Северусом проходили в подземельях, дорогу до директорского кабинета Драко успел запомнить так ясно и отчетливо, что иногда видел ту во снах. Но только не в последние месяцы. Левее. Теперь ещё левее, чтобы почти уткнуться в неживую морду горгульи. Подрагивавшие пальцы Блейза ощупали статую с непониманием: за эту длинную ночь он впервые наткнулся на зримое сопротивление, грозившее остановить его лихорадку и агонию. — Сделай что-нибудь, — проговорил Забини так тихо, надрывно, что ноги Малфоя, бунтовавшие против иррациональности происходившего, все равно начали движение к статуе. Что он мог сделать? Направить в горгулью Бомбарду? Так и это ведь не имело никакого смысла, ибо директорский кабинет был защищен не только паролем. Только если… Ерунда. Но попытаться все равно стоило, ведь Паркинсон так крепко сжимала пальцы его друга; ведь сам он стоял в середине длинного коридора, словно перед баррикадой, которую не мог не преодолеть. — Феникс, — шепнул Драко немой стражнице, и она послушно провернулась, будто только того и ждала. Прямо на их глазах появлялась узкая каменная лестница, что тянулась прямо к обители директрисы. — Она не сменила пароль, — глупо пояснил он, заметив толику вопроса в испуганных глазах Паркинсон, что уже поднималась вверх, сжатая в тисках рук одичавшего Забини. — Нет, Блез, мы будем стучать до тех пор, пока она не проснется, — одернул друга Драко, завидев, что тот, растеряв остатки аристократических манер в холоде коридоров, уже подготовился распахнуть дверь. И они застучали. Пэнси, освободившись от капкана рук, барабанила в дверь с той силой, которой, казалось, в ней и не было — или же Малфой отчаянно закрывал на это глаза. Закрывал, потому что хорошо знал: Блейз никогда бы не выбрал в партнеры слабого человека, а посему в Паркинсон всё же скрывался внутренний стержень, что она предпочитала укрывать от лишних глаз. Эта мысль, которую необходимо было разобрать поподробнее — Малфою стоило признать, что та достойна ментальных экзекуций — юркнула в щель, образовавшуюся от открытия двери. — Мистер Забини, что Вы тут делаете? — строго отчеканилось за дверью, но, впрочем, затем МакГонагалл быстро кивнула, уже раскрыв дверь полностью и поняв, в какой компании пришел к ней Блейз. Они прошли вперед. Почти все убранство осталось ровно таким, каким Драко его помнил: круглая каменная площадка, высокие шкафы, заполненные дребезжащими приборами неизвестного происхождения и назначения, гроздья фолиантов, хаотично расставленных тут и там по внутренностям полок, пара высоких стульев для посетителей, которых не хотелось подпускать ближе. Изменилось только одно: взгляд ртутных глаз Малфоя, дотянувшийся выше, наткнулся на непохожие, черные, смолянистые. Издалека его колол одним своим наличием взгляд предыдущего директора, Северуса Снейпа; ранее же, конечно, там висел портрет Дамблдора. — Итак? — спросила директриса, сложа руки и вернув своему телу привычную сдержанность. МакГонагалл отнюдь не выглядела так, будто недавно ее морщинистого лица касался сон, напротив, сейчас всё в ней вопило о том, что женщина нисколько не обескуражена тем, что напротив нее ночью стоят трое молодых людей и громко молчат. Стальная такая, мать его, выдержка. Рука Блейза вытянулась вперед и передала письмо. Внимание Драко быстро углядело две печати: одна с буквой «М», другая — с «А». Министерство Магии. Азкабан. — Я создам портключ, — через некоторое время сказала Минерва, — Вы отбываете немедленно в свое поместье, мистер Забини. — Мне нужна неделя, — безэмоционально сообщил Блейз с полным пониманием, что ему пойдут навстречу: того требовала ситуация и статус его совершеннолетия, как минимум, — похороны, посещение Гринготтса, улаживание дел. Драко и Пэнси едут со мной. — На каких правах? — поинтересовалась МакГонагалл по обыкновенному жестко. Но Малфой видел, что это всего лишь формальность; идиотская, но, скажем так, обязывающая. — Будущая жена и лучший друг, — нисколько не побоявшись отказа, ответил Забини. Кивок. Меланхоличный, сдержанный, но выдавший абсолютно все. Вот оно, это сраное сочувствие, в котором — Драко знал — Блез не нуждался, которого страшился и от которого бежал, сжав ручку Паркинсон, по пустым коридорам замка, встречавшим его своей ночной скорбью. Эта аксиоматика, поселившаяся в эмоциональном аппарате Малфоя сразу же, как затуманенное сном сознание обрушилось на него головной болью и крепкими руками Забини, не позволяла Драко коснуться даже плеча друга. Нужно. Просто нужно было идти за ним и делать все, что вылетало из его обезумевшего, скрюченного, обезображенного беззвучной истерикой рта. Драко был нужен. Здесь и сейчас. Даже если бы его присутствие ограничивалось самим нахождением рядом, оно было необходимо. Блейз не дрожал, не смотрел за плавно-выверенными движениями МакГонагалл: он сверлил в лестнице дыру своим трагифарсным взглядом, и его пухлые губы сомкнулись, будто бы сильно уменьшившись. Наконец, когда узкая, тронутая старостью рука протянула ему два предмета, облаченных в бархатные ткани, и сухой рот выдал необходимые указания, Забини бросил свое тело в коридор, оставив Паркинсон и Малфоя, оставив в комнате директора бесхозное: «Мне жаль, мистер Забини». Он почти летел вниз. Почти иссекался, наполняя коридор своим безумием и движениями конечностей. И они, Пэнси Паркинсон и Драко Малфой, иссекались вместе со своим близким человеком. *** Боги знали: Драко находился в жесточайшей уверенности, что именно он вскроет «ларчик». Обыкновенный дешёвенький гроб из сосны стоял прямо посреди главной гостиной, в которой Малфой последний раз был еще двенадцатилетним ребенком после окончания первого курса. В помещении пахло только пылью, удушающе-сладкий трупный запах угрожал появиться только на второй день, но Блейз все равно поспешил открыть окна сразу же, как только работники Министерства оставили дом, пополнив его содержимое деревянным ящиком. Он гнал смерть из поместья, хотя она дышала на него со стен, из камина, из самой прогнившей сердцевины места, которое когда-то Блез считал домом. По его же собственным уверениям, данным минутой ранее, Забини намеревался не видеть этого места ещё век. Посему Малфой был уверен, что именно он должен вскрыть «ларчик». Пэнси нырнула в небольшое кресло из шелка и сидела в нем, не шевелясь, с того мгновения, как министерские псы покинули смрадную обитель. Её глаза неестественно блестели, когда следили за замершей в своей мраморно-долгой позиции фигурой широкоплечего Забини. Казалось, он стоял так вечность. Чудилось, будто дом вобрал их в себя полностью: поломанных, покореженных, испуганных и душевно-сухих. В тот самый момент, по крайней мере. «Ларчик» всё не открывался и смотрел на них всех по очереди, тыкаясь в раскрасневшиеся белки глаз. Наверное, было бы умопомрачительно, если бы «ларчик» сделал все сам; но, разумеется, тот ни капли не торопился, и стоял посреди гомерического хохота тишины старой гостиной, в которой даже воспоминания не тревожили мозжечок. Блейз, так и не зажегши огней в гостиной, твердо направил палочку на гроб, и крышка послушно упала на камень пола, издав издевающийся, натужный грохот. Набат каблуков мужских туфель. Удар в гонг. И ещё, ещё, ещё — это скрежет шпилек Паркинсон о грязную трагичность пола. Дальше от опустевшего кресла, ближе к ящику из сосны. Ближе к широким плечам, накрывшимся её руками. Тогда и Драко разрешил себе подойти. Из белизны узкой последней колыбельной на него смотрело серое лицо, ставшее холодной неузнаваемой маской. На некоторых покойников смотришь и думаешь: «Спит». Не хватает только еле уловимого движения глазных яблок за шторками век, когда у человека наступает фаза быстрого сна. Этот не спал. Блез подобрал, сам того не подозревая, самую уместную, но противоестественную их воспитанию фразу. Этот — сдох. Смуглая рука коснулась лба и тотчас одернулась, точно обжегшись. Худой овал лица. Слишком. Обтесанный-таки об одиночку Азкабана. Против воли Малфой впервые задумался, что было бы с лицом Люциуса, если бы Драко не согласился работать на Хогвартс? Как бы он смотрел во все глаза в гроб, оказавшись на месте Забини? Ведомая непоколебимой твердостью магии палочки из вяза, крышка встала обратно на законное место, и твердый кулак тотчас ударился об нее. Хлестко. Получилась хорошая, блять, точка в этих явно непростых отношениях. Блез никогда не говорил об отце как о живом человеке. У Мистера Забини ни в рассказах его сына, ни в обращениях Люциуса, не было ни имени, ни истории; и такая точка, как ни кощунственно, была наиболее подходившей его истории. — Выпьем? — Забини метнулся, развернувшись назад, и вперился взглядом сначала в Пэнс, потом в Драко. Они оба кивнули. Им троим нужно было омыть внутренности от мерзости, дряни, боли этой ночи, чтобы хотя бы стало чуть легче дышать. Пока что они все напоминали себе, что иногда необходимо делать вдох и выдох. И ещё раз. Вдох и выдох. Боги, ещё раз. Ещё ебанный раз, чтобы в ноздрях запахло пылью. Забини палочкой отлеветировал из серванта поцелованный серым характерным налетом геоид зеленой бутылки. Огневиски. Проверенная временем классика. Классика зеленого на классике коричнево-черного. И три рюмки на поверхности гроба. Он сам наполнил стопки, обтерев пыльные руки о брюки, и они, не чокнувшись, выпили. Никто не зажмурился. Даже малышка Паркинсон, в которой, если верить глазу Малфоя, не было более пяти футов и которая пила исключительно красное полусладкое. Пэнси жалась к Забини, хотя тот того и не замечал. Девушка то касалась его плеч, то просто подходила ближе в немом оре: «Я тут, я рядом». А Забини же только разливал по новой. В молчании. В этой густоте тишины, в которой даже шевелиться было опасно, точно в хватке зыбучих песков. Они пили. И все знали, что этой горячей жидкости слишком мало в этой ночи, чтобы разлиться Нилом и размыть берега их умений «держаться». Малфой видел, как Забини сжимает кулак правой руки и удерживает всполохи недавней лихорадки, чтобы снова не вдарить по гробу. Вместо же этого он вытянул вперед рюмку и посмотрел на них с ожесточенной отчужденностью. — Я хочу, чтобы вы знали, — нарушившейся тишиной вбилось в их уши, — его звали Лиам. Лиам Забини, — в этот момент парень выпил, что не преминули сделать и они следом, — пошел ты нахуй, Лиам Забини! Слишком громко. Раскатисто нервно. Велегласно отчаянно. Блейз разрешил себе пройти вглубь своего наследства, сесть на аккуратный диван, захватив с собой бутылку и рюмку. Пэнси не медлила и вместе с тем не торопилась. Девушка подплыла, мягко опустилась на пол на колени шепотом капроновых чулок, и положила свою голову на ноги Забини, и, когда пальцы Забини начали монотонно гладить полночь волос, она позволила себе немного расслабиться и сжать его ноги руками. — Милая, — обратился к ней он же, — выбери, пожалуйста, спальную. Я давно тут не был. В другой день Пэнси бы цокнула языком и посмотрела бы на Блеза с хитрющей издевкой, но сейчас она немного помедлила, её курносый нос уткнулся в колени парня, и руки, сжавшиеся на его ногах, сжались ещё чуть сильнее, чтобы после разжаться. Она встала, отряхнув колени и вздернув голову, будто не сидела до этого в позе отчаянной нежности, покорности и готовности к чему угодно, и вышла, оставив в воздухе сплин фруктовых духов. Драко, замерший подле гроба, только тогда позволил себе пройти вперед и сесть рядом с Блейзом. Они помолчали втроем. Драко, Блез и гроб. И последнему молчание удавалось лучше всего. Так, по крайней мере, было принято, когда они оставались одни и готовились обнажить ещё один кусок пульсировавшего мяса внутренностей души. — Я думал, ты его не любил, — помедлив, сказал Драко и снова выпил из пополнившейся рюмки. — Я тебе говорил, что ты мудак? — Постоянно, — то ли по инерции, то ли ещё почему-то хохотнул Малфой. — Он приходил ночью в детстве, когда мне снились кошмары. Он учил меня летать на метле. Он подарил мне Твиггла. Он любил мою маму больше всего вместе взятого. Как я мог в свою очередь его не любить? — Твиггла? — переспросил Драко, ухватившись за самую безобидную часть покаяния, постаравшись не закрыть сердце Блейза, распахнутость которого свистела в комнате и билась в его напряженный, нетронутый хмелем мозг. — Моя гадюка, — пояснил Блейз, — мы были в террариуме в Резекне. Мне понравились змеи. Я думал, что Твиггл со мной надолго. Как и мама, — дополнил он и наполнил рюмки. — Гадюки живут по пятнадцать-тридцать лет. Твиггл умер за год до того, как я отправился в школу. Мать в июне. За два месяца до Хогвартса. Забини выпил почти сразу. Драко сделал то же самое. Малфой ненавидел ночевать в чужих постелях, и до того, как он лег, ему было необходимо нажраться. Чтобы желание комфорта и желание заткнуть и никогда не затыкать друга ушло. Но оно было в нём. Прямо сейчас. Тлело. Опаляло. Грызло. — Можно спросить? — Как её звали? — истерично хохотнул Блейз и, дождавшись сдавленного звука, продолжил: — Розалина. — Ты расскажешь? — слегка надавил Малфой, зная, что Забини просто нужно перестать таскать в себе этот тяжеленный чемодан собственных чумных воспоминаний. — То же, что и у тебя, — нехотя выпалил он. — Проклятье. Драко захотел взвыть и вцепиться чуть отросшими ногтями в собственный же кадык, чтобы разодрать. Никто. Никто не знал, что там «у него». Ни одна живая душа. И он с такой готовностью должен был рассказать обо всем Грейнджер уже… Через восемь часов? Ему необходимо было послать сову, чтобы поставить её в известность, пока ошметки самообладания всё ещё ныли в нем, как ощетинившаяся, тронутая гноем рана; пока ещё можно было сказать, что он никуда не пропал; пока само тщеславное предчувствие её удивленно-растерянной реакции не тыкалось в эго. Пока он всё ещё исполнял обещания, данные ей. Он говорил верить, и она верила. Но его юношеский максимализм вопил о том, что если Грейнджер до сих пор не рядом; неблизко, когда нет ничего, кроме гроба и разодранного горем лица Блеза, то ничего и не существует между ними. Ничего, кроме его готовности; ничего, кроме её спесивости. Ничего, кроме его спесивости, ничего, кроме её готовности. — Родовое проклятье? — буркнул он, оторвавшись от воспоминаний о последних, совсем недавних прикосновениях к Грейнджер. — Что-то другое. Я не уверен. Я не помню. — У тебя есть библиотека? — Да. — Я могу взять книги о проклятьях? Желательно то, что изучали твои родители. Забини кивнул. Потом Забини заржал, как умалишенный, как настоящий такой постоялец Святого Мунго с седьмого этажа, где лежали волшебники с расстройствами, не поддававшимися лечению. — Если ты умрешь, сукин сын, я не вытерплю, — обнажился Блез. — Я клянусь тебе, что не переживу, так что делай, что хочешь; но сделай так, чтобы я не видел тебя в гробу. — Кремация? — Нахуй иди, — продолжил лихорадочно смеяться Забини, вперившись взглядом в сосновый гроб. *** День отвратительный. Похмельно-серый, не оставляющий даже намека на воспоминания о том, что ещё вчера лучи солнца ласкали пожелтевшую траву. Сквозь пожухлый, пыльный витраж в пространство родового склепа медленно вливался погодный цинк; Забини, направив палочку на плиты, медленно и аккуратно вспарывал внешнюю нерушимость покрытия, и было видно, как пиджак, который был ему откровенно мал, мешал движениям рук. Он надел первый попавшийся костюм, что-то из старых шмоток, и Драко не мог понять: смешно это или грустно. Никто не пришел. Да и кому были нужны похороны Лиама Забини? Все его «друзья» нашли пристанище в кунсткамерных объятиях Азкабана, кроме, наверное, Люциуса Малфоя. Но, если Малфой еще мог доверять собственным воспоминаниям, отец никогда не питал особой любви к «напыщенному, самоуверенному» Забини старшему. Сам Драко был порядком потаскан смрадом прошедшей ночи, от водолазки тянуло потом, голова была мутной, ни на что не годной, кроме нахождения в немоте склепа. Паркинсон всё стояла ближе к гробу, точно цепная собака, готовая откусить руку при приближении: с дерганными движениями, опасным холодом в глазах и глубоким сплином. Все происходило в уже упомянутом молчании; в тишине, которая разъедала зачатки чувств и эмоций, точно щелочь. Они не смотрели друг на друга, только на глубокую яму, из которой тянуло землей, холодом и вечным покоем. Блейз, на лице которого не дернулся ни один мускул, отлеветировал гроб в свежевырытую могилу: наконец, Лиам Забини лежал рядом со своей женой, Розалиной Забини. Когда плиты, ведомые твердой магией их сына, начали снова образовывать плотную монументальную каменность прежнего узора, не наступило облегчения, наоборот же, плечи, обтянутые маленьким пиджаком пятнадцатилетнего Забини, который еще общался со своим отцом, затряслись. Он неуклюже рухнул на пол и в конечном итоге позволил себе разрыдаться в голос; руки объяли голову, и Блейз сидел, словно неуклюжий эмбрион, вырванный из околоплодных вод навсегда ушедшего детства. Многие говорят, что мы остаемся детьми до тех пор, пока живы наши родители; и вот, в тот грифельно-серый день, Забини стал взрослым. Он ревел. То звучно, то только трясся и закрывал рот рукой, отрывая ладони от отяжелевшего от горя черепа, и Паркинсон по обыкновению села рядом с ним, будто и не могла поступить иначе, её пухлые губы оставляли на мокром смуглом лице сухие, успокаивающие поцелуи, а Драко пытался найти себе место в этой мизансцене. — Какая же это хуйня, — прохрипел Блейз всем и никому одновременно, — если бы не ебанная пропаганда Лорда и идеи превосходства, у меня бы мог быть отец; самый, мать его, настоящий. «Точно сказано, Забини», — подумал Малфой, хмыкнув. Если бы не идеи о чистоте крови, у Драко было бы все, чего он хотел в глубине души: отец, не сходивший с ума, мать, не мучившаяся мигренями и неизвестностью. В конце концов, и самое главное: у Малфоя могло остаться право жить. Как все. Влюбиться. Жениться. Работать там, где он пожелает. Ждать пятницу, чтобы посетить бар с друзьями и разгрузить мозг. И, наверное, у него могло быть право на Грейнджер. На её внимание: честное, полноценное, не окрашенное мазками мазутного общего прошлого. Он крал Грейнджер у смерти, у своих падших принципов, у Уизли, с которым, видят боги, она и должна была быть в конечном итоге. Но, как бы Малфой ни пытался, он больше не мог остановить эту клептоманию. Не мог замедлить течение расстройства, не мог вывести его в ремиссию. К двенадцати, как раз тогда, когда Малфой должен был сдержать свое обещание и стоять на восьмом этаже в чистой одежде, Забини успокоился. Парень больше не трясся, не скулил, ничего не говорил и только прижимал руки Пэнси к себе. Малфою чертовски везло: от него всё ещё пахло потом, как от живого существа. Мертвые не потеют. «Сегодня не ты». Что ж, сегодня не он. Драко подумал, заплакала ли бы Грейнджер, узнав о его смерти, и, если да, то ему отчаянно необходимо было найти способ избавиться от угольно-отравляющей саркомы проклятья на животе и груди. Хорошо. Сегодня смерть снова прошла мимо, лишь слегка опалив его щёку своим дыханием. Была неделя. Неделя, чтобы привести в чувства Забини, обыскать его библиотеку и, при возможности, посетить свою собственную. Если быть точнее, шесть дней и примерно двенадцать часов. Откуда-то издалека донеслось карканье ворона.