Death tree

Настенные часы диаметром двадцать восемь с половиной сантиметров смотрели на Грейнджер с упреком: они острием разных по длине стрелок впивались в чуть покрасневшие белки глаз, насмехались над нею и требовали реакции. Но вопреки всем эмоциональным аксиомам её не следовало. Грейнджер дежурно подпирала стену, точно ничто не тревожило её разума и сердца; она стояла, напустив на лицо выражение всепоглощающего понимания, ясности, готовности находиться в этом пространстве до тех пор, пока не произойдет мифическое «что-то». Отбросив лукавство, она признавала, что внутренние томление и ожидание вовсе не были мифологизированы: ей казалось, что вот-вот Малфой появится из-за угла со своей привычной угловатостью плеч и театрально-аристократичной полуулыбкой. Грейнджер сделала пару шагов, точно часовой, и туфли отбили тухлую, отнюдь не возбуждавшую дробь. Он не пришел. И одиноко-ехидный циферблат вынуждал прийти к выводу, что Малфой вовсе не собирался приходить. Перво-наперво Гермиона поймала себя на желании обесценить все их ужимки, все фразы, сорвавшиеся с узости сухих обветренных губ, но рациональное подсказывало: что-то случилось. Клятая интуиция, которую девушка не уважала ни на йоту до некоторых пор, вопила свой идиотский «аларм». Ровно в этот миг, когда бессознательные терзания были выведены в зону сознательного, она ощутила каплю пота, скользнувшую по животу — и, видит Мерлин, жарко ей не было. «Ужимки». Так точно. Даже в этой простой мыслеформе она позволила себе крохотную толику обвинения. Но начать следовало, как и подобало натуре Грейнджер, с логики: если бы Малфой умер, то, очевидно, она бы быстро заметила сумятицу за завтраком среди учеников. Да тот же «Пророк» не упустил бы возможности как следует обсосать эту тему; некролог по всем показателям был бы на первой полосе. Стоило признаться: она искала белёсую макушку за завтраком и не нашла, что, как ни странно, ни капли не помутнило её уверенности в том, что их договоренности в силе, а потому, быстро переключившись на разговор профессора Слизнорта о предстоящем турнире по квиддичу, она потеряла интерес к слизеринскому столу. Зря. Малфой уважал ритуалы. Гермиона замечала, как он раз за разом ел на завтрак овсянку с ломтиками жареного бекона, не изменив своему выбору ни единожды, в то время как она сама, поборов стеснение, в какой-то момент обратилась к эльфам и попросила слегка разнообразить её утреннее меню. Что-то случилось. Любопытство и связанные с ним побудители были вытеснены моментально, стоило их хотя бы попытаться потрогать ментальными щупальцами. Если бы Грейнджер явилась в гостиную Слизерина, это стало бы поистине странным событием. Да и что бы она сказала? «Всем здравствуйте, дорогие студенты, мне нужен мистер Малфой?» Бредятина. К тому же, способная породить лишние разговоры и слухи. Идти к МакГонагалл? А что, если с Малфоем что-то случилось, и он был вынужден отправиться в библиотеку? Так она бы могла его скомпрометировать и поставить под угрозу не только возможность получить информацию о волшебных палочках, но и жизнь Драко. Сейчас Грейнджер нехотя признавала, что второе для неё предпочтительнее. Исключительно исходя из ценностей гуманизма. Грейнджер быстро фыркнула, поняв, что соврала самой себе. Всё же никаких зацепок, кроме, разумеется, тех, что были изъяты из дневника, найденного Джорджем в Лесах Жизни. Отсутствие какой-либо информации в книгах; ничего, кроме глупых мифов и странных гипотез ученых, которые так и не подтвердились на практике с течением времени. Наверное, ей стоило бы пойти в библиотеку снова и повнимательнее рассмотреть книги Запретной Секции, но её гложило то, что ни одного письма от друзей Гермиона так и не получила. Наказание молчанием, тягучая неизвестность казались невыносимыми. Из-за загруженности на последней неделе девушке так и не удалось как следует отрефлексировать произошедшее. Само представление о том, как выглядел её уход с бала, не дарило позитивных ожиданий: по всему выходило, что она исчезла внезапно, не попрощавшись. Что сказал Джордж остальным? Что-то подсказывало Гермионе, что ничего хорошего. И стоило ли выяснять это? Разумеется. Когда-то натянутая тетива молчания должна была оборваться и, видят боги, Грейнджер не могла больше терпеть. Она никогда не любила недомолвок и недосказанности, но, по видимости, это никак не касалось Малфоя. Она закатила глаза, отреагировав на внутреннюю горькую ироничность собственных же мыслей. Малфой. Малфой. Малфой. Всё мышление угрожало сконцентрироваться на одной-единственной клятой фамилии; стоило только начать думать, как перед глазами тотчас вставал узкий профиль; бледная кожа, по-мальчишески светлые волосы и кровь, размазавшаяся по линии тонких губ, точно капли алой росы. Чистая. Вылизанная генетикой и родословной. Слизанная. Гермиона почувствовала, как воспоминания накатили на неё асфиксией; девушка приоткрыла рот и принялась рассматривать базальтово-серое небо за окном, и очень скоро поняла, что глаз, кажется, не различает ничего: и только в воображении крутились, как на кинопленке, образы; склоненная голова, отразившаяся в зеркале, впечатанная в гладь. Избавиться от этого больше не было возможности. Гордость сдавалась под аккомпанемент ускорившегося сердцебиения и криков, долетавших с квиддичного поля отдаленно, приглушенно. Замерев, Грейнджер почувствовала, как невесть откуда накатили слезы: не грусти, не разочарования и не чего-то подобного; но чего-то странного — слезы узнавания собственных чувств и их глубины. Ей было страшно, что он взял билет в один конец не по собственной воле и больше никогда не придет. И с этой иррациональной боязнью человеческое существо не способно было сделать ровным счетом ничего; однако, кое-что Грейнджер ещё могла взять в свои руки.

***

Впервые ни одного сновидения. Без всякого зелья, без психотропных и без алкоголя. Гребанный вау-эффект от столкновения со смертью. Малфой удрученно хмыкнул, выйдя через дверь, ведшую в то место, которое раньше служило садом. Серый день постепенно перетекал в мышиный, тусклый вечер; и сон, после которого, кажется, легче не стало ни на йоту, медленно рассеивался, смешиваясь с холодным воздухом. Высокая трава, захватившая каменную дорожку, что извивалась, приглашая к беседке, иссыхала, и Драко отчетливо, наконец, понял: наступила осень. Он брел медленно, стряхивая с себя плевки дурмана дневного сна, и постепенно грязно-серые глаза различили одинокую фигуру, усердно пытавшуюся слиться с пепельно-рыжим пейзажем: на Паркинсон — отвратительно-оранжевый растянутый свитер, черная юбка и обыкновенные, ничем не примечательные ботинки в тон. Кирпичные цвета в одежде Пэнси и убранства природы даже не умудрялись шепнуть, что в фигуре, в саду, в поместье Забини ещё есть жизнь. Все умерло. Налипло на подошву ботинок коричневой кляксой листьев. — Где Забини? Нужно же было с чего-то начать. Паркинсон вздрогнула и обернулась, точно испуганный зверек, почуявший угрожающие шорохи и движения в кронах близлежащих деревьев. — Спит. Казалось, что разговаривать она не хотела: пухлые обветренные губы быстро сомкнулись, а маленькая голова с ровным срезом угольных волос нервно дернулась, и парень поспешил развернуться, чтобы поскорее проследовать обратно, проигнорировав неловкость. — Драко, — окликнул обесточенный голос, — посиди со мной, пожалуйста. Стоило сказать, что впервые он не испытал никакого раздражения от просьбы со стороны Паркинсон, а потому, приняв решение, Малфой прошел в небольшую беседку и присел на каменную скамью близ девушки. Они молчали, и за их взглядами виднелся Эссекс, пробивавшийся сквозь мнимые ограничения кованного забора. Хороший сад. Был. Не помпезный, но хороший, добротный дом. Вполне себе место для того, чтобы прожить в нем жизнь. Тихо. Прямо-таки дребезжаще-тихо. Только одинокое карканье ворона, севшего на ветку, на миг нарушило их бойкот против работы голосовых связок, но птица, быстро раскрыв огромные крылья, полетела дальше, в пепел неба, в Эссекс. — Почему я тебя раздражаю? — внезапно подала она осипший голос. — Ты меня не раздражаешь, — сухо и стремительно отозвался он. — Я же вижу, — улыбнулась краешком губ Пэнси, что Малфой отметил скорее инстинктивно, уловив некоторые мимические движения периферическим зрением. — Я с самого первого курса была в тебя влюблена, наверное, ты это чувствовал, и поэтому я тебя раздражаю сейчас. — Тебе не кажется, что сейчас не лучшее время для признаний? — бесцветным тоном спросил Драко скорее риторически. — И ты меня не раздражаешь, просто… — Просто что? Он с педантичностью хирурга вгляделся внутрь себя. Похрустел пальцами. Глубоко вдохнул. — Думаю, я завидую, — он ответил быстрее, пока жалкая мысль только втиснулась в зону сознательного и не успела обрасти коростой рациональности, — завидую, что вы решились. И что у вас есть время. — Ты не умрешь, Драко, — Пэнси развернула свое бледное, как мел, лицо, вглядевшись в цирконистые глаза. — Когда-нибудь обязательно, Паркинсон. И я, и ты; мы все обязательно умрем. Только у вас времени побольше. Драко улыбнулся самой сухой из своих улыбок, и Паркинсон ответила ему такой же. — Ты её любишь? — почему-то спросила она, ничуть не смутившись, и принялась водить каблуком ботинка по сухой грязи нечищеной беседки, чтобы, кажется, сделать безлиственный круг. — Кого? — Грейнджер, — закатила глаза Паркинсон, — прекрати делать вид, что ты тупой. Теперь Малфой улыбнулся уже искренне. В ней что-то было. Что-то, чего не мог разглядеть сам Драко, но что Забини увидел очень отчетливо и, познакомившись с этим, выбрал для себя окончательно и бесповоротно. — Следующий вопрос, Паркинсон. Лучше уж слушать твои признания в детских чувствах, — беззлобно парировал он. — Его тошнило. Мне пришлось подмешать в огневиски снотворное в перерыве, пока очищала кровать. — Тебе противно? — Нет, мне больно, — обесточено произнесла Паркинсон и прикрыла глаза, подставив лицо под укусы холодного ветра, — когда ему больно, мне тоже больно. Знаешь, вот здесь, — девушка прислонила маленькую руку к месту, где за мешковатой тряпкой скрывалась грудь. Драко кивнул и с ультимативностью тирана запретил себе проводить параллели. — Почему ты решилась, Паркинсон? — серьезно спросил Малфой. — Ты ведь папина дочка. Я до сих пор помню, как твой отец приезжал к Дамблдору и говорил, что разберет по кирпичикам школу, если хоть кто-то покусится на твою честь. Пэнси расхохоталась и раскрыла свои круглые зеленые глаза. А затем улыбка вмиг слетела с её лица, она вскочила, повернулась лицом к Драко и задрала свитер наверх. Вся кожа живота и груди Паркинсон была насыщенно-розовой, точно помятой. Затем она быстро опустила свитер и села обратно на скамью как ни в чем не бывало. — Что это? — Кипяток, как-то раз во время очередной вспышки гнева он ошпарил меня, — бесстрастно констатировала девушка. — Моя мама умерла при родах, — быстро объяснила она и, заметив растерянность во взгляде Малфоя, зло рассмеялась, — ну, да, никто ведь ничего не знает о моей матери. Никто, знаешь, даже не спрашивал. Думаю… Я думаю, он винил меня в том, что мама умерла. Сначала вспышки гнева, затем новые платья и дорогие украшения. И так по кругу, — медленно продолжала объяснять девушка. — Я боялась Рождества и летних каникул. — Значит, каждый год ты плакала не потому, что отец купил не тот подарок и не потому, что выбрал место для отдыха, не согласовав с тобой? — В яблочко, Малфой. Он был больной. Больной, вот и все, — точно пояснила она, словно оправдываясь за то, чего не совершала. — Ему нужно было в Мунго, но угодил он в ряды Пожирателей. — Здоровых туда и не берут, — ухмыльнулся Драко. — Самоирония — вещь хорошая, — как-то без энтузиазма попыталась шутить Пэнс. — А Блейз, — на пару мгновений она снова прикрыла глаза, — он целовал каждый мой шрам. Он полюбил каждый мой шрам. И тогда я тоже сумела их полюбить. — Ты не хочешь попросить его… — Никаких татуировок, — быстро отрезала Паркинсон. — Никогда. Это часть меня. Напоминание о том, как жить не нужно и чего терпеть не нужно. Я всю жизнь терпела. И больше не хочу, — стальным тоном закончила она. — Прости меня, Пэнси. — Не нужно извиняться. Ты не раскаиваешься и не чувствуешь вины. — В точку, Паркинсон, — прикусил губы Малфой. — Мне пиздецки жаль. — Так лучше, — расплылась в приятной улыбке она. — Ты поможешь мне? Можешь поговорить с Блейзом, когда он проснется? Ему помогает. — Я бы сделал это и без твоей просьбы. — Я бы и не просила, если бы знала, что ты не сделаешь это без моей просьбы. Парень схватил дрожащую руку девушки и крепко сжал, пока на них обезличенно глядела сизость неба Эссекса. Так познакомились Драко Малфой и Пэнси Паркинсон.

***

— Могли бы Вы подсказать, где сейчас хозяин магазина? — Грейнджер с улыбкой обратилась к невысокой девушке с вьющимися каштановыми волосами, которая, оторвав внимание от коробок с новыми поставками, с улыбкой развернулась к ней и быстро кивнула. На вид ей было не больше восемнадцати; во всем чувствовалась нежная неуверенность, аккуратность и готовность облагораживать пространство; на коже красовался мягкий румянец, а овальное лицо приятно преобразилось, как только розовые губы растянулись в улыбке. Несмотря на выходной день, во «Вредилках» было не так много народу: ещё бы, настоящий хаос начал бы тут твориться ближе к октябрю, когда ученикам Хогвартса был дозволен первый поход в Хогсмид. Какая-то низкая блондинка, заметив беглый взгляд Гермионы, нахмурилась и вытащила из кармана плаща в заплатках бутылек с любовным напитком. — Ах, Джордж, — воскликнула девушка, — то есть, мистер Уизли… — поправила саму себя она, заправив прядь вьющихся волос за ухо. — Он в своем кабинете, как раз на втором этаже. Я Вас провожу, — протараторив, предложила она. — Не стоит, — мягко отказалась Грейнджер и двинулась вперед, прямо к закрученной деревянной лестнице. Почти ничего не изменилось: всё те же рекламные стенды расцветки «вырви глаз», яркие этикетки, маленькие полочки, на которых вечно что-то дребезжало и крякало. Гермиона узнавала старые товары, которые разглядывала с девчонками на шестом курсе: драчливые телескопы, блевательные батончики, уже упомянутые любовные зелья, которые только что чуть не стали причиной правонарушения — чего здесь только не было. Поднимаясь по лестнице, Гермиона отчего-то обернулась: девушка с вниманием смотрела за её движением и сразу же натянула искусственную улыбку. Грейнджер, отметив это, поспешила продолжить свой короткий путь. На втором этаже её внимание привлек высокий парень: тот стоял, уперевшись лбом в стену, с закрытыми глазами и что-то бубнил себе под нос так, что разобрать она смогла лишь какие-то не связанные между собой предложения. «Идиоты, не видят, что у них под носом творится; ублюдки слепые, маги доморощенные». В этом потоке речевого акта было много странных, негативно окрашенных высказываний, и Гермиона отшатнулась от парня, как от прокаженного, ускорив шаг и всё же отметив, что на вид он был молод и хорош собой, что, однако, никак не располагало к диалогу. В этот же момент дверной колокольчик брякнул, и в магазин впорхнула стайка смеющихся девчонок. Грейнджер постучала в обычную дверь, выкрашенную в фиолетово-лиловый цвет и, не услышав никакого ответа, юркнула внутрь. Глаза, привыкшие к обилию света «Вредилок», старались адаптироваться к темноте: шторы на двух высоких окнах были задернуты, едко пахло сигаретным дымом, по правую руку глаза наконец различили обилие колб, порошков и какие-то странные предметы, плавающие в жидком нечто, похожем на формалин; чуть далее по той же стене расположился большой высокий стол, за которым удобнее всего было работать именно стоя; над ним — неровная цепь полок с книгами и тетрадями: их было совсем немного, и, если бы Гермиона не знала, кто владелец данной коморки, всё равно бы поняла, что читать тот не любит. — Зачем пришла? — зло раздалось из глубины комнаты, как раз оттуда, где стоял диван; и в воздухе, вероятно, после движения палочки, замаячил ядовито-красный светлячок сигареты. — Я тебя разбудила? — виновато спросила Грейнджер, разглядывая журнальный стол и небольшой лоскутный ковер, с которых уже слетел морок искусственно созданной темноты. — Я не хотела, — уже тверже, с холодком самообладания добавила она, проходя внутрь и садясь на кресло напротив дивана. Джордж лежал, лениво курил, стряхивая пепел прямо на пэчворковский ковер и не разворачивал головы, кутаясь в дым и сплин сумрака комнаты. — У тебя новая ассистентка? — улыбнулась Гермиона. — Рада, что ты наконец-то не тащишь все на себе, ты ведь просто разрывался в августе, я помню, как… — У меня новая любовница, — отрезал Уизли. — Не слизеринка, конечно, но мы ведь с тобой такие разные, так что трахаться тоже будем на контрасте. И не тараторь, у меня от тебя башка раскалывается, — безэмоционально выдохнул он. — Я повторяю свой вопрос: так зачем ты пришла? Грейнджер осмотрела пол близ дивана; тут и там бутылки разного объема: винные и из-под огневиски, окурки, какие-то обертки, бумага, что-то из целлофана и старого ассортимента магазина. — Давно ты пьешь? — Ма, это ты под Оборотным? — с язвительным смешком выдавил Джордж и прокашлялся. Всё погрузилось в тишину. Гермиона сидела, сцепив руки в замок и силилась найти себе место в этой прокуренной обетованной; мерзко-грязной, сквозившей отчаянием, молчанием и обидой. Такой чужой профиль, незнакомый тон и голос; слишком холодные и обесцвеченные, злые буквы, заплетающиеся об зубы и выплевывающиеся в воздух. Любовница. И как Грейнджер должна была реагировать? Залиться слезами, заломить руки, выбежать прочь? Наверное, стоило выдать хоть какую-то эмоциональную реакцию, но вместо неё на языке со слюной смешивалось понимающее, всепоглощающее, тягучее молчание — самое уместное и правильное. Закономерное. — Давай я уберу здесь, — просипела она через какое-то время. Наконец, Уизли повернул лицо к ней, но она не могла разглядеть во мраке ни одной из его эмоций, ни одной из знакомых ей масок; она видела лишь припорошенный полутьмой отдаленно знакомый череп, обтянутый кожей и жизнью, украшенный медью волос, что потеряли цвет в беспросветной боли комнаты. Окурок из пальцев отлетел прочь. — Тронешь здесь хоть что-то, и я выставлю тебя за дверь, — с пустотой оскалился Уизли. — Знаешь, твой «теплый» прием и так располагает к уходу, — вынырнула из кратковременного транса Гермиона и, собрав в кулак остатки самообладания и самоценности, с решительностью поднялась из кресла, чтобы уйти. Плевать. Ей вмиг стало абсолютно безразлично, что он чувствовал, что могли подумать о ней друзья; лишь что-то внутри упрямо напоминало: есть поведение, которого она бы не потерпела ни от Бога, ни от черта, ни от Джорджа Уизли. — И давно ты решила пойти по аристократическим рукам? — вдогонку, стремительно поднимаясь с дивана, проорал Джордж. — Что, прости? — обернувшись, с непониманием проговорила она. — Тебе нужны более четкие формулировки, Грейнджер? — продолжал напирать парень, сокращая расстояние. — Ах да, всезнайка, ты ведь так славишься своей прямолинейностью и склонностью к однозначности. Давно этот мудак тебя трахает? — Заткнись, — угрожающе прошипела Гермиона почти в серое лицо, подняв голову вверх, — замолчи, ты сам себя опускаешь, — предупреждающая, стальная чеканка. — А ты не опускаешь себя, Грейнджер? Каково тебе ложиться под человека, который травил тебя всю твою сознательную жизнь? Он, блять, воевал на другой стороне; из-за таких, как он, тебе снятся кошмары, его тетка оставила тебе этот уродливый шрам, — вскричал Джордж, и было слышно, что он готов орать и дальше, срывая голос. Ему, определенно, было, что сказать. В эту же самую секунду он больно ухватил её левую руку так, что рукав свитера задрался, обнажив «метку», оставленную Беллатрисой. Гермиона стояла, нахмурив брови, замерев, вглядываясь в бесцветные глаза, что когда-то отливали лазурью, и молчала. Глотала собственную безголосость, зная, что стоило ей только заикнуться, Уизли бы продолжил выливать всю эту дрянь на неё, эту нашатырную правду, которая, по всем законам логики, должна была её отрезвить, но не отрезвляла. Перегарное дыхание опаляло нос и волосы, но Грейнджер не отворачивала головы и не находила ни слова, ни обрывка мотивации, чтобы выдернуть руку и выставить вперед, точно кулак, контраргумент. — Я ведь готов был на все насрать, Гермиона, — тихо проговорил Джордж, — отказаться от семьи. Наверное, они бы когда-то поняли меня, но… Я ведь был готов, я пообещал тебе, — обесточено шепнул он, разжимая пальцы. — А он не готов, — в тон Уизли, не нарушая сакральности и интимности произносимых слов, — но от всего отказывается. И ничего не обещает, — сухо хмыкнула Грейнджер, — просто делает. — Цветы? — От него. Кивок. — Я никому ничего не сказал, — Джордж, опустив руки и освободив Гермиону от капкана пальцев, отвернулся, — если захочешь, расскажешь сама. Когда жениться надумаете, видимо. Думаю, всех очень обрадуете. Люциус Малфой пищать будет от восторга, — в стену злобно проговаривал он. — Ничего не будет, — голос её разбивался, и сквозь фразы почти слышался звон и треск того стекла, что крошилось на зубах вместо того, чтобы выйти на свет сдерживаемыми слезами. — Малфой скоро умрет. — Вот как, — задумчиво протянул он, — что ж, туда ему и дорога. — Будь счастлив, Джордж, — Гермиона сначала мягко коснулась кончиками пальцев спины, обтянутой хлопком клетчатой рубашки, а затем прислонилась щекой и поглубже втянула знакомый и близкий никотиновый запах. — Она красивая. Снова кивок. Примерно через минуту он остался наедине с приятным опустошением от высказанной боли.

***

Начинало холодать. Грейнджер брела по Хогсмиду и невидящими глазами рассматривала улицы, витрины, лавки и фонари, спрятав руки в карманы демисезонного пальто. Случившуюся сцену нужно было выгулять, как бесхозную бродячую собаку на удавке; разговор нужно было вышагать, оставив его гласные и согласные на каменной дорожке вместе со стуком каблуков. Только вот слова не выгуливались. Сцена норовила сорваться с импровизированного поводка и убежать куда-то к Визжащей Хижине; воспоминания лезли сквозь кожу спины и неприятными каплями холодного пота мочили свитер, и Гермиона шла, борясь с желанием выпотрошить свою голову, словно рождественский чулок. Джордж был прав. Это была грубая, но все же правда. Неужели ей хватило только одной брошенной фразы, чтобы разувериться в своих принципах? «Ты знал, что он никогда не был предан Волан-де-Морту?» «Да. В этом мы с ним были похожи». Ничего этот разговор не менял, не доказывал и не опровергал. Грейнджер не знала Малфоя: ни на крошечный хронометраж его восемнадцатилетней биографии; он не знал, в свою очередь, её; но вместе с тем, она ощущала, словно знает его долго-долго. Не в том смысле, что вместе они провели много времени в стенах школы: в некой другой ипостаси, в новом взаимодействии, в котором было находиться вполне естественно, но стыдно. Если бы Гермиона со стороны выслушала все то, что сейчас стремилась препарировать скальпелем логики и разложить по полкам, то, очевидно, дала бы всему бескомпромиссно неутешительную оценку. Бывший Пожиратель Смерти спрашивает участницу войны о крестражах и божится, что никогда не осмелится их создать; к тому же, этот некий Пожиратель смертельно болен, а еще всю жизнь он разделял принципы разделения волшебников на «чистых» и «грязных» в зависимости от крови и родословной. Бред. Стыд неприятно опалял грудь, руки в карманах потели, а карие глаза щурились, когда очередной порыв ветра покусывал разгоряченное круглое лицо. Когда кровь к вискам приливала слишком ожесточенно, Гермиона ускоряла шаг, но осознание того, что от себя невозможно убежать, стальной иглой впивалось в голову, и она обиженно выдыхала и замедлялась. Апельсиновые, янтарные и алые листья оползнем двигались по камню, и завороженная девушка не заметила, как кто-то, подбежавший сзади, мягко тронул её плечо. Она, точно испуганная птица, раскинувшая крылья, вытащила из кармана руку с палочкой и обернулась: прямо за ней на широком распятье улицы Хогсмида стояла узкая понурая фигура с хрустально-бледным лицом, будто возникшая из преисподней. — Уйди, — только бросила Грейнджер и тотчас развернулась, чтобы продолжить идти невесть куда. В эту самую секунду в ней главенствовали стыд и желание прекратить собственные и чужие мучения. Всего два поцелуя разрушили её отношения с Джорджем и отдалили ото всех друзей кладбищенской оградой, заставили усомниться в собственном ценностном ряде и разумности, в желании жить жизнь по уясненным правилам и негласным законам индивидуальной морали. И ей было абсолютно плевать, что он тут делал, почему не пришел на встречу, почему выглядел так, будто постарел лет на пять — Грейнджер не хотела думать. Не хотела рассматривать. Но Малфой снова шел следом. И она знала, чем заканчиваются такие догонялки. Ничем, мать его, хорошим, а потому со всей твердостью и злостью развернулась, точно кошка, готовая к броску, и скривила губы, подняв голову. Она смотрела. Сквозь Драко. — Я ведь попросила уйти, — на выдохе проговорила Грейнджер. — Ты не попросила, а приказала, — спокойно объяснил он, — а я предпочитаю не подчиняться приказам. — Хозяину своему так же отвечал? — риторически уколола Гермиона. — Уходи, Малфой, и не смей ко мне больше приближаться, — начала распаляться она. — Мы будем общаться только в рамках делового взаимодействия, и я тебе обещаю… — У Забини отец умер, — тихо прервал Драко. — Сегодня были похороны. Я не смог прийти, Грейнджер. Невесомое касание его холодных пальцев кольнуло руку Гермионы, и она не находила в себе ни ньютона той силы, что пару мгновений назад заставляла слова вылетать из её рта. Она не решалась поднять на Малфоя глаз, ибо бессознательно понимала, что ее реакция была неадекватна, а сам парень не заслуживал ничего из того, что она наговорила. Даже не того, что, скорее, того, как Грейнджер говорила. Не заслуживал, несмотря на то, что был Пожирателем и всю жизнь называл её грязнокровкой. Вот тогда, в прошлом, и было можно обрушить на него и кулак, и любые слова, можно было не стесняться в выражениях; сейчас — нельзя. Без каких-либо объективных причин. И всё, что сумела сделать Гермиона — ухватить его руку. — Я знаю, почему ты злишься, — мягко продолжил Малфой, — я знаю, что тебе тяжело. Можешь ничего мне не говорить о крестражах, — твердо проговорил он, и только тогда Грейнджер впервые за этот вечер увидела холодную серость его лица в ярко-рыжих объятиях улиц. — Только не уходи сегодня, ты мне очень нужна, — щеки Драко окрасились пунцово-розовым, и он поспешил отвести цирконистые глаза, напустив на лицо привычную гримасу скуки и ненависти ко всему сущему. — Что ты делаешь в Хогсмиде? — потерянным голосом невпопад спросила Грейнджер. — Отправлял тебе письмо с извинениями, — Драко развернул лицо к ней и улыбнулся, — в поместье Забини давно никто не жил, соответственно, совятни там нет, — хмыкнул он. — Ну и, конечно, я покупал сами извинения. Из кармана Малфой достал небольшой сверток бумаги, обтянутый обыкновенной бечёвкой, и протянул Гермионе. Мелкая дрожь в пальцах отнюдь не помешала девушке аккуратно изъять из упаковки браслет: нить металла оплетала маленькие чёрные камни, и ни один из них не был идеально гладок и не напоминал своих сородичей. — Платина, — сухо прокомментировал Драко, очевидно, поняв, что Грейнджер больше интересовали сами камни, — а это морион. Знаешь легенду о том, как он появился? — Браслет? — глупо на автомате спросила Гермиона, увлеченная разглядыванием изделия и, услышав смешок со стороны Малфоя, быстро произнесла: — Я не приму. Забери. — Заберу, если послушаешь легенду, — почти покорно отозвался он и, когда Грейнджер кивнула, принялся рассказывать историю. — В книге «Легенды о возникновении камня»… — Не слышала о такой, — машинально отозвалась Гермиона и, оторвавшись от разглядывания браслета, наконец, избрала своей новой точкой внимания серые глаза Малфоя. — Ты не можешь знать все книги волшебного мира, Грейнджер, — язвительно отозвался он, проигнорировав то, как она нахмурила брови. — Итак, в книге изложена следующая история: жили девушка и парень, их семьи враждовали так давно, что никто на самом деле уже и не помнил почему; девушка и парень полюбили друг друга так сильно, что не могли жить друг без друга и тайно совершили магический ритуал венчания. Отец девушки решил выдать её замуж, она обратилась к ведьме, которая дала ей зелье, способное вызвать сон, похожий на смерть. Она же, ведьма, — акцентировал Малфой, — должна была предупредить об этом парня, чтобы, когда девушка проснется, они могли вместе сбежать. Девушка выпила зелье, её, конечно же, посчитали мертвой и отнесли в фамильный склеп, а ведьма не сумела предупредить парня, и тот выпил яд в усыпальнице девушки. Когда она проснулась, то, увидев рядом с собой мертвого возлюбленного, сначала горько плакала, а потом заколола себя ножом. Их нашли в склепе, и слезы родных скатывались с лиц и превращались в камни мориона. Это камень напрасной вражды и упущенного времени. Гермиона задумалась. — Знаешь, — медленно произнесла она, — это очень похоже на одну маггловскую пьесу, называется «Ромео и Джульетта». Автор Уильям Шекспир, — договорила Грейнджер и улыбнулась, взмахнув палочкой, чтобы надеть браслет. Драко улыбнулся в ответ той улыбкой, которая говорила за него, что тот просчитал все ходы наперед. Неизвестно откуда, но Малфой, по всей видимости, понял, что она ценит символизм и вещи, наполненные смыслом. Завидев эту хищную улыбку, Гермиона театрально закатила глаза. — Грейнджер, я понимаю твою уверенность в том, что мир волшебный и маггловский ничем не отличаются, но я держу пари, что эта история намного круче, чем история твоего Шекспира. Против воли девушка рассмеялась. В его оценке классика не было ни миллилитра яда, и его глаза смотрели с такой обнаженной честностью и робостью, что, наверное, в эту секунду Гермиона была готова согласиться с тем, что Шекспир написал историю, уступавшую рассказанной по всем показателям. Потому что он писал о глупых предрассудках, о войнах, не имевших под собой никакой рациональной подоплеки, а эта история словно была рассказана об их напрасной вражде и упущенном времени. О них самих, стоявших друг напротив друга посреди улицы, что куталась в вечер, точно в соболиное манто: таким богатством зажглись желтые фонари, которые она видела сотни раз и которые, казалось, видела впервые в жизни, такой роскошью был облизан ковер из листьев, подсветившийся искусственным свечением из лавок и баров, так каратами бриллиантов играл свет на стеклах и витражах. — Мы друг друга совсем не знаем, Малфой, — покачала головой Грейнджер с отрешенностью, неспособная отвести своего взгляда от скуластого алебастрового лица. — Ты хочешь меня узнать? — вмиг спрятав улыбку тонких губ для более подходящего случая, серьезно спросил Драко. — Ты пойдешь со мной? — Да, — со спокойной молниеносной решительностью заявила Гермиона. — Куда? — К Блейзу и Пэнси. — Ты уверен, что… — Да, — отрезал Драко. И рука, украшенная браслетом, говорившем о напрасной вражде и об упущенном времени, потянулась к холодно-бледной для совместной трансгрессии.

***

В холле было всё так же темно и пыльно, гардины саваном закрыли высокие окна, всё заполнила давящая тишина, и Драко крепче прежнего сжал руку Грейнджер. Сама мысль о том, что он выбрал для подобного случая именно это место, наверное, со стороны могла показаться абсурдной, но Малфой помнил об обещании, данном Пэнси, а потому не смел его нарушить ни при каких обстоятельствах. Дальше перемещения в поместье он планов не строил, и сейчас уколом вины ощущал, что было бы, вероятно, лучше уйти, как Грейнджер и просила, но всё внутри него вопило, что он сделал правильный выбор. После аппарации не прошло и минуты, как послышался цокот каблуков: Паркинсон спускалась со второго этажа, почуяв вибрацию защит. — Драко, — раздался женский голос, и на лестнице уже стала видна фигура переодевшейся Паркинсон, во взгляде и виде которой не читалось ни намека на дневную апатию, усталость и бездеятельность; на их место пришли спокойная уверенность, привычные туфли с каблуками-рюмочками и простое зеленое платье в пол из струящейся ткани. — Привет, — с мягкой улыбкой произнесла она, спустившись и пройдя вперед, — ты не один. — Мисс Паркинсон, — Драко увидел, как Гермиона подняла голову и вздернула нос, — здравствуйте. — Можно просто Пэнси, — весело ответила она, — надеюсь, могу рассчитывать на ответную любезность, давай свое пальто, — протянула она руку Грейнджер, и только тогда Малфой выдохнул, поняв, что совсем не дышал до того момента, пока Гермиона вдруг не улыбнулась Паркинсон. — Я Гермиона, — быстро поправила себя она, снимая верхнюю одежду и отдавая её в маленькие руки двухдневной хозяйки. — Я знаю, — рассмеялась Пэнс, — при текущих тенденциях о тебе не услышал только глухой. Вино, водка, джин, огневиски? — быстро перечисляла она, пытаясь подыскать место для пальто и не найдя оного, аккуратно повесила его на спинку кресла. — Всё равно сегодня все закончится пьянкой, так что советую определиться заранее. Драко стоял на месте и не мог сдвинуться, отмер он только тогда, когда осознал, что глупо улыбается, наблюдая за тем, с какой действительной дружелюбностью и спокойствием Паркинсон разговаривает с Грейнджер и какой та сама отвечает ей. Гермиона вдруг обернулась, её чайные глаза светились приятным блеском даже в темноте помещения, и Драко поспешил спрятать улыбку. — Огневиски, — ответила чуть погодя Грейнджер. — А я думала, ты вся из себя такая, — рассмеялась Паркинсон. — Какая? — Чопорная, — пожала плечами Паркинсон, нисколько не смутившись. — Вроде того, — беззлобно отозвалась девушка, — но Малфой уже потрудился научить меня плохому, — с язвительностью продолжила она. — Первый раз я пила огневиски именно с ним в Хогвартсе. — Ты ведь преподаватель, — Пэнси поцокала языком. — Но я обещаю никому не говорить, если выпьешь со мной на брудершафт, — она поднесла палец к губам и, приблизившись, подхватила Гермиону за локоть, ведя к одному из коридоров, который вел в гостиную. — Если я верно помню обычай, то в конце нужно целоваться, — ответила Гермиона той же эмоцией. — Ну, меня всегда заводила подобная фантазия, — мурлыкнула Пэнс, — пойдем в гостиную, я развлеку тебя, пока Малфой сходит за Блейзом. Малфой остался наедине с этой двусмысленной фразой и все той же глупой улыбкой, которая, как ему казалось, ни капли была ему несвойственна. Все внутри него наполнялось той чистой, детской теплотой и азартом, которым не осталось места в организме, отравленном смертью; и Драко забыл обо всем. О «хорошо» и «плохо», об обидах, оставшемся времени, которое неумолимыми песчинками просачивалось в песочных часах его жизни, о том, что сам запрещал себе и что всегда запрещали ему. Если он просто попросил пойти с ним, и она пошла, разве могли хоть на кроху воспоминания отозваться в нем вбиваемые, точно гвозди в крышку гроба, принципы и теории? Мог ли вспомниться ему образ отца и его собственный образ с угольным пятном, оставшийся в зеркале Мэнора? Не получалось всерьез раздумывать над её ядовитой фразой про Лорда и про то, как она по-детски пыталась прекратить их взаимодействие; он видел в этом лишь жалкие, глупые попытки спастись от наваждения и выстроить привычные стены — он поступал так же, когда думал обходить Грейнджер стороной и через несколько часов отсылал ей цветы, как вопил себе, что его ничего не волнует, и как вылетал из Зала, чтобы ввязаться в первую в жизни, самую что ни на есть маггловскую драку. И все желания, весь рой побудителей замер на сотах текущего момента, который Драко не хотел ни ускорять, ни замедлять; впервые в его жизни ощущений в теле было столь много, что он не имел ни малейшего представления, как их можно выразить вовне. Если раньше он чувствовал что-то подобное, то ему казалось, что он испытывает очередной приток возбуждения, и общение пора переводить в горизонтальную плоскость, но никогда раньше Малфой не осознавал подобного. Ему просто хотелось смотреть. Трогать. Ощущать цветочный аромат рядом, исходящий от каштановых волос, от которого все внутри странно переворачивалось. Этого было и так много, но вместе с тем ничтожно мало. Он выпалил сегодня ей то, что думал. То, что чувствовал. Некоторые друзья — в особенности, Паркинсон — говорили ему, что он смелый, но нет же… Нет! Только сегодня Драко сумел проявить истинную силу. Он на секунду стал искренним с Грейнджер. Но, главное, с самим собой. Образ лица матери по неведомой причине воскрес в его памяти: как она разливала чёрный чай по чашкам своими выразительно тонкими руками, как аристократически взвешенно говорила: «Не воспринимай прощение за слабость. За силу и только за неё. И молись о том, чтобы эти люди оказались достаточно сильны». Грейнджер, несомненно, была сильным человеком, и, если она так легко прощала, так легко открывалась перед ним, ни капли не стесняясь своей душевной наготы, как он мог не дать ей такую же безумную опору в лице собственной искренности? Драко начал подниматься по лестнице, и его замерзшая душа опалялась этой новой силой правдивости, мощью чувства, которому не было названия и которое описать человеческий ум был не в состоянии; он двигался стремительно, ощущая, как кровь разгоняется по кровеносным сосудам, как дышать становится тяжелее и как все желания сводятся к одному — пройти в гостиную, но, однако, на втором этаже он всё же постучал в дверь и, не дождавшись ответа, резво шагнул внутрь. Лампа на прикроватной тумбе освещала пространство желтым светом, и Малфой двигался на него, туда, где в позе эмбриона в одежде свернулся Забини, начавший шевелиться. В остальном же: большой платяной шкаф, занявший всю левую стену, пустые стеллажи с редкими книгами, небольшая софа, незажжённый холодный камин. Драко сел на край кровати и сразу натолкнулся на затуманенный взгляд чёрных раскрывшихся глаз. — Ты как? — поспешил нарушить тишину Малфой. — Мне срочно нужен душ, — просипел Блейз. — И огневиски, — кивнул своим мыслям он, поднимаясь на кровати, и, прислонившись спиной к мягкому изголовью, правой рукой нащупал на тумбе откупоренную бутылку, чтобы сделать несколько глотков и скривиться. Какое-то время они молчали, и Драко разглядывал Забини без налета скорби и жалости во взгляде. Он знал, что тот её не переносил, а потому их тишина окрасилась в безмолвное «дерьмо случается, ничего не поделаешь». В какой-то момент Малфой протянул руку, и Блез передал ему бутылку. Парень сделал несколько глотков, а затем бутылка снова вернулась к тому, кому она была нужнее. — У тебя в холле нет даже шкафа для верхних вещей, — ухмыльнулся Драко, — зато алкоголя полный дом. — Без шкафа в этом доме жить можно, а вот без алкоголя — точно нет, — ответил ему Забини той же эмоцией. — А кто пришел? — Она, — пожал плечами Малфой и, прикрыв глаза, странно помассировал виски. — Кто «она?» — в непонимании спросил друг, стремясь поскорее осушить и так полупустую бутылку, — Гринграсс что ли? А нахуя? — вскинул брови Блез. — И как её выпустили? Хотя, зная Дафну, она в любую жопу без мыла влезет. И свою подставит. — Какой же ты мудак, — искренне улыбнулся Малфой в немом понимании того, что, наконец-то, Забини легче. Он разговаривал проще, лицо его стало выражать хоть что-то, кроме безэмоциональности и редкой злобы — пьяный сон-забытие и забота Паркинсон сделали свое дело. — Так зачем нас посетила дивная муза плотской любви? — Не думаю, что Грейнджер подойдет такое звание, я больше привык к героине войны, — с серьезностью посмотрев на Блеза, замершего с пустой бутылкой в руке, проговорил Драко. — Тебе не кажется, что приглашать в гости в день похорон моего отца преподавательский состав в поместье — идея, мягко скажем, не самая лучшая? — улыбнулся Забини и, посмотрев на часы, добавил: — МакГонагалл прилетит к девяти на фестрале, я полагаю? Малфой не смог сдержаться и расхохотался, несмотря на то, что шутка по всем показателям была проходной. — Ладно, придется идти в душ, — театрально недовольно пробурчал Блейз, вставая, — а то потом влепит мне «тролль» за эссе, придется забить на академические достижения, и открывать тату-салон в Хогсмиде, а я все-таки мечтаю чего-то добиться в жизни, — он поднял руку и, понюхав себя, принялся снимать белую рубашку. В конечном итоге, когда та улетела на кровать, он сказал: — Если почистишь рубашку заклинанием, то не расскажу Грейнджер, как ты сидел и ронял сопли в баре, — Забини улыбнулся своей самой премерзкой улыбкой. — Тебе сказать, куда идти, или сам разберешься? — Я как раз шел в душ, — закатив глаза, он двинулся в сторону двери. — Кстати, ты не опасаешься оставлять их вдвоем с Пэнси? — Есть немного. Когда я уходил, они собирались целоваться. — Пиздец, — отрезюмировал Блейз перед тем, как выйти из комнаты и напомнить Драко, где лежит ещё одна бутылка. Малфой продолжал сидеть на кровати, делая маленькие глотки терпкой жидкости из зеленовато-пыльной бутылки с потертой надписью «Огненный виски Блишена». Пальцы мелко подрагивали, и из-за этого Драко ощущал злобу: он не любил душевной слабости, однако, по всем показателям невозможно было оставаться безразличным, бездушным и холодным, подобно Антарктической пустыне, и притом испытывать захватывавшую всю разум и тело радость. Да, он нервничал. Завеса отчаяния, ненависти, сухости ниспадала к мысам его дорогих туфель, и так появлялась жизнь. Сначала бытие накрыло его, точно цунами, когда они оба потерянно стояли посреди мрачного холла и внутренне готовились заглянуть за черную ширму, за которой Драко скрывал свою жизнь, потом всё смешалось в инфернальный коктейль: улыбавшись, он чувствовал себя почти ребенком; теперь же — уязвимым, растерянным парнем наедине с пониманием, что что-то меняется бесповоротно и окончательно. Ему оставалось немного. Костлявая давно ждала его на Данс Макабр. Белый танец: дамы приглашают кавалеров; кавалеры не имеют возможности отказаться. Если в распоряжении был лишь крохотный отрезок, отчего бы было не прожить его так, чтобы при последнем вздохе не испытывать сожалений о несделанном и упущенном? Все семь раз отмерено. Все будет отрезано. Но перед тем, как лезвие оборвало бы натянутую тетиву существования, Драко всё ещё мог рисковать. И вообще, оказывается, настоящая жизнь любила смелых: только душевная ловкость и открытость давали возможность чувствовать себя живым; и Малфой лишал себя оного ощущения, так почему сейчас был непозволителен бунт на тонущем корабле? Сопротивляться происходившему не было мочи. Пусть, только пусть она бы была, пусть смотрела бы своими широко распахнутыми глазами с этим люминесцентным, ненормальным, нечеловеческим, безумным свечением. В начале было слово. Вернее, фраза. «Это я, Грейнджер». Неужели уже в этот момент они были обречены проживать то, что проживали сейчас? Их одиночества, пустоты, обреченности и болячки осторожно вгляделись друг в друга, чтобы затем сцепиться, сковаться единой цепью. Выходит, он влюблен? Или любит? Как отличить? Как оценить? Какую линейку приставить к собственным чувствам? Горькая ироничность закрыла ум Малфоя пеленой: все школьные годы он ненавидел Грейнджер. В одном философском трактате он с недоверием вычитал: «Ненависть — обратная сторона любви». Неужели? Наконец, Драко ощутил приятную дымку алкогольного опьянения: это делало ему хорошую службу; так было бы проще держать себя в рамках обычного, лениво-непринужденного вида. Теперь уже было все равно. Будь, что будет; если он может украсть у своей жизни последний кусок счастья, Драко украдет.