Death tree

Малфой впервые пожалел, что магический патефон Пэнси не выл: он был готов поклясться, что после ее пребывания в Мэноре и после череды таких «музыкальных вечеров», музыку он будет слушать только под угрозой Авады. Но сейчас, когда они с Блейзом спустились вниз, и мрачная гостиная заполнялась едким никотиновым дымом, Драко понял, что хоть какой-нибудь звук не помешал бы. Одна Паркинсон, казалось, держалась непринужденно: закинув ногу на ногу и откинувшись в пыльном кресле, она вальяжно покачивала оголившейся через разрез нефритового платья ногой и периодически покручивала в руке бокал с вином, бросая какие-то успокаивающие взгляды на Грейнджер. Они сидели так около пяти минут, делая вид, что слишком заняты чисткой стаканов от пыли, открыванием бутылок, курением — что, конечно, говорило за Забини о невротическом состоянии — рассматриванием самой гостиной и её макабрического убранства. Сев рядом с Гермионой и почувствовав тепло ее ноги, Драко отчего-то больше не решался так легко взять тонкой руки; Грейнджер же иногда с улыбкой посматривала либо на свою новую подругу, либо на янтарную жидкость в стакане, вероятно, заразившись этим идиотским занятием от Паркинсон. — Милый, я хочу тебе заявить, что никогда не соглашусь жить в этом доме, — решила вдруг подать голос Пэнси, бросив взгляд на подрагивающие пальцы Забини с сигаретой. Она же, не дождавшись ответа, взяла с низкого прямоугольного стола палочку и решилась разжечь камин; ядовито-оранжевый огненный источник маленькой жизни осветил непривлекательные внутренности пространства. Драко с напускной ленцой заливал в себя алкоголь в надежде, что вскоре тот вернет ему способность спокойно разговаривать — ранее у него не вызывала трудностей задача поддерживать беседу. Пятнадцать минут ожидания Забини в спальной в компании «Огненного виски Блишена», очевидно, прошли даром. — Никогда бы не подумал, Паркинсон, что буду скучать по твоей заунывной музыке, — грубовато подал голос он, и девушка тотчас рассмеялась, точно механически заведенная игрушка. — Музыка нужна не для того, чтобы заполнять пустоту от твоего смущения, Малфой, — как-то по-кошачьи ответила она, и краем глаза Драко отметил, как Грейнджер, закусив губу, спрятала улыбку. — Но, знаешь ли, я могу кое-что придумать. Все с тем же непоколебимым спокойствием и расслабленностью, которая постепенно начинала восхищать и Блейза, и самого Малфоя, Паркинсон нежно расстегнула, отставив бокал на стол, английский замочек серьги и, положив её на стол и вооружившись палочкой, начала оплетать ту салатовыми нитями заклинаний. Вот, что отличало девушек с аристократическим воспитанием: никто бы и ни за что не подумал, что вчера она, забывшая о манерах, льнула лицом к коленям своего мужчины, а затем, растеряв всю непоколебимую силу и стойкость, сидела в саду, рассказывая о том, как ей пришлось переживать болячки в молчаливой длительности своей жизни. Вдруг из серьги полилась какая-то спокойная мелодия, и Пэнс довольно улыбнулась, осветив ликом гордости всех присутствующих. — Как ты это сделала? — спросила пораженная Гермиона. — То есть, у меня, конечно, есть догадки… Малфой фыркнул. Конечно, что ещё могло заинтересовать Грейнджер? Уж точно не его нога, которую он уже был готов закинуть на нее, чтобы она перестала делать вид, что в гостиной они сидят один на один с Пэнси. Кажется, сегодня целовать Грейнджер действительно будет только она. — Это трансфигурационные чары, — мягко объяснила Паркинсон, — усовершенствованные. Теодор Нотт, наш однокурсник, мог зачаровать реально что угодно, он и научил. Единственный минус: она может проигрывать только те песни, которые я знаю почти наизусть. — Прекрати его упоминать, — сделав глоток янтарной жидкости, раздраженно сказал Забини. — А в чем дело, милый? — на мгновение закатив глаза, хитро спросила Пэнси. — Он постоянно таскался за тобой и подсовывал тебе валентинки. В этом, — с нажимом улыбнулся он. — А, так вот от кого они были, — задумчиво ответила она, и Малфой прекрасно понял: Паркинсон точно знала, от кого приходили картонные сердечки. — В любом случае, нам было по тринадцать лет, так что это не имеет никакого значения. — Паркинсон, на пятом курсе он всё ещё клялся и божился, что женится на тебе после школы, — язвительно добавил Драко. — Хорошо, что я успела сбежать, — рассмеялась девушка, и Блез почти нехотя последовал её примеру. — Ну что же, Гермиона, ты обещала мне брудершафт, — она поднялась с кресла, и смутившаяся Грейнджер неспешно проделала то же самое. Её руки, сжавшие донельзя стакан, подрагивали, и только это сокращение мышц могло рассказать Драко о том, что в действительности ощущало её тело и дух. Хмурым взглядом снизу вверх он отмечал стеснительную припухлость нервно покусанных губ, острую линию челюсти и плохо скрываемый страх в помутневших карих глазах: точно маленький декоративный кролик, смотрели они на кокетливо-холодную уверенность удава. Взглянув мельком в суть вещей так, чтобы не растерять окончательно исследовательский интерес наблюдателя, Драко хмыкнул и расслабился, из кистей рук исчезла напряженность, ноги вытянулись. Сквозь пыльные разводы давно не мытых панорамных окон гостиной парень видел выступивший на раннем вечере гневный месяц: острый, заразившийся надменностью присутствия бесконечно вечных спутниц-звезд; и клочки облаков только напрасно силились затмить их дерзость, и, наконец, уставая от бесплодных, нескончаемых попыток, они медленно и обреченно плыли кучерявой цепью пред серебряными глазами. Все размывалось. Помещение то вдруг погружалось в свое сомнамбулическое состояние, то вдруг кружевом отражались на мебели причудливые тени от огня, то долетало откуда-то ощущение осени, где-то там, за этими мыльными панорамными окнами всё ещё умирал сад; и все снова плыло в сознании Драко. Переплетя руки, девушки, вглядываясь друг другу в глаза, принялись пить до дна свои напитки; Малфой увидел, как Гермиона, зажмурившись и прикрыв глаза, приготовилась расцепить добровольный капкан рук, но губы Пэнси тотчас накрыли её саваном принятия. Они обе не углубляли поцелуй, только задрожали их веки, и, наконец, когда Паркинсон отпрянула, обе рассмеялись, отчего-то не решаясь отойти друг от друга. Пэнс что-то шепнула, и из серьги полилась характерная мелодия танго. — Доставишь мне еще одно удовольствие? — спросила она, протягивая раскрытую приглашающую ладонь. — Пока Малфой стесняется, я обещаю тебя развлекать. Ты не против, Блез? — с туманной алкогольной поволокой зеленых глаз, взглянув на парня, осведомилась она и, увидев мягкий кивок и улыбку на его лице, улыбнулась в ответ. — А ты, Драко? — Ты прислушаешься к моим протестам? — с холодной ухмылкой спросил Малфой. — Ни за что. — Я не очень хорошо умею танцевать, — растерянно произнесла Грейнджер. — Зато я умею хорошо вести, — на этих словах Паркинсон, не дождавшись осознанного согласия, ухватила девушку за руку и повела к камину, где, прижав её одной рукой крепче за талию и приблизив тем самым их тела неприлично близко, они медленно, но уверенно начали двигаться в такт музыке. Драко, откинувшись на спинку небольшого дивана, медленными глотками отпивал огневиски и смотрел, как низкая Пэнси умело вела Грейнджер, что была выше её, в танце, исполняя достаточно простые танцевальные движения. Желтый свет, отбрасываемый языками пламени камина, облизывал их фигуры, тени бросались на стены, и лица в зависимости от света становились то ангельски прекрасными, то дьявольски болезненными. Рыжина волнами плескалась на шелке платья, на брюках Грейнджер и тонкой бежевой водолазке, и иногда огонь набрасывался своим взглядом на бриллианты в одной серьге Паркинсон. Их бедра сталкивались, они говорили что-то друг другу телами, Пэнс вдруг утыкалась носом в ухо девушки, музыка подгоняла их, а Малфой улыбался безумной улыбкой в понимании, что они играют. Честно. Так, будто их тела не хотели танца, а желали лишь остаться в одной кровати, он видел, как Забини, расслабив губы, завороженно наблюдал за своей девушкой. Зная, что на его глазах отыгрывался странный этюд, Драко расслаблялся, однако, новое, непохожее ни на что неприятное чувство в груди разрасталось, точно опухоль, и он иногда сжимал левую руку в кулак и делал вид, что разминает шею. Когда они, разгоряченные, сели обратно за стол, и музыка вновь виноватым спокойствием наполнила комнату, Гермиона вдруг положила руку ему на ногу. В этом касании не было никакого скрытого подтекста и желания, но против воли Малфой успокоился. — Как ты меня затрахала со своими бисексуальными замашками, Пэнси, — рассмеявшись, сказал Забини без злости. — Мало мне было твоих поцелуев с Гринграсс в гостиной Слизерина. — А вы меня затрахали со своим молчанием, — выдохнув, напирала она, подливая себе вина. — Дорогая, я сегодня папашу похоронил, — заметил Блейз, отсалютовав бокалом. — Хотя согласен, в нашем случае это не повод. Брови Грейнджер поползли вверх, и Малфой, не сдержавшись, рассмеялся. — Я предлагаю играть в «было не было». Все знают правила? — окинув взглядом присутствующих, спросила Пэнс и, заметив отрицательные движения головой со стороны Гермионы, закатила глаза. — Грейнджер, откуда ты обрушилась на мою голову? — риторически спросил Драко. — Прошу заметить, Малфой, это ты обрушился на мою голову. Я не планировала в Хогвартсе защищать тебя от проклятий, — язвительно ответила она. — Жаль, тебя раньше рядом не оказалось, мисс я спасу всех на свете. — Вы всегда обращаетесь друг к другу по фамилии? — спросил Блейз. — Да! — хором вскрикнули они. — Ебанутые, — покрутил пальцем у виска Забини. — Профессор Грейнджер, искренне надеюсь, что мои высказывания и поведение не поспособствуют отчислению. — Посмотрим, — улыбнулась Гермиона. — Озвучивайте правила.

***

Наконец-то Грейнджер, как ни парадоксально, чувствовала себя в своей тарелке с почти незнакомыми людьми, которых обходила за несколько метров всю жизнь. Они обменялись ничего не значащими вопросами, вероятно только для того, чтобы напиться, и сейчас Блейз рассказывал о своих планах на жизнь: он совершенно абсолютно не собирался работать на приемлемой работе, а раздумывал открыть тату-салон в Хогсмиде. На его руках не было ни единого рисунка, не видела Гермиона их и на ногах Пэнси, сидевшей на коленях Забини и постоянно улыбавшейся. В обществе прочно закрепилась связь татуировок с метками Пожирателей, и, наверное, Блейз вовсе не рассчитывал на то, что дело принесет ему большую прибыль. Но то, как он сам рассказывал об этом, заражало интересом и вовлеченностью. Они, расслабленные, слегка пьяные, слушали музыку, болтали о ерунде, в общем смысле абсолютно поверхностной, но Гермиона поняла, о чем Драко говорил тогда, когда спросил, хочет ли она узнать его. Вот такой была его жизнь: люди, умеющие скрывать свои болячки, пьющие так, будто завтра наступит апокалипсис, одновременно и прячущие, и обнажающие свои чувства: находиться в заброшенном доме было легко и приятно, несмотря на его мрачную, почти мертвую атмосферу. Впервые за несколько месяцев она не выбирала слов, не держалась «молодцом», не боялась ничего, что могло бы снова привести к серьезному разговору с друзьями, Грейнджер просто была на этом месте, где по левую её руку сидел Малфой. Ни разу они не были так близки — даже во время поцелуев — она словно наблюдала за хищником в привычной среде обитания, и он, спокойный, лишь редкими касаниями напоминал, что он здесь и планирует остаться ещё на какое-то время. Единожды за вечер Драко заправил вьющуюся прядь каштановых волос за ухо; вызвав у нее мурашки, когда длинные пальцы, точно невзначай, коснулись шеи. — Может, мне тоже что-нибудь себе набить? — вдруг спросила Гермиона, когда Блейз закурил сигарету. — У тебя есть машинка? — Грейнджер, пожалеешь ведь, — заметил Драко. — В моей старой комнате точно была. Первые работы я делал именно ею, — призадумавшись, ответил он. — Что бы ты хотела и где? Закатав рукав, Грейнджер без стеснения показала то, что, по мнению Джорджа, должно было заставлять её по-прежнему обходить и Малфоя, и других слизеринцев стороной. Шрам, оставленный Беллатрисой, зарубцевался, но до сих пор клеймо убийственно смотрело на неё каждый раз, когда она переодевалась, когда смотрела в зеркало, когда постоянно выбирала для себя длинный рукав. В эту самую секунду, когда Блейз с виноватым видом ощупал её лицо взглядом черных глаз, Паркинсон, сорвавшись с его колен, приблизилась к ней и, сев рядом, крепко обняла. Через несколько мгновений послышались удрученные рыдания. — Прости, прости, — всё повторяла маленькая, хрупкая, черноволосая девочка, которая дразнила её на третьем курсе, — умоляю тебя, прости, — задыхаясь, скулила в бежевое острое плечо Паркинсон, и Гермиона гладила её по густым волосам, прижимала к себе, безуспешно стараясь спрятать собственные слезы. Но ничто в этом вечере не хотело прятаться. Они открылись. Наверное, все разом, потому что им отныне нечего было делить и терять: они давным-давно все разделили и растеряли. — Все хорошо, Пэнси, — повторяла судорожно, как мантру, Гермиона, — все хорошо, это ведь не ты… Ты не виновата, все хорошо, — то одними губами, шепотом, то почти безумно, со слезами в голосе. Не сдержавшись, подошел Блейз и, усевшись на стол, стал иногда вглядываться в её лицо, не решившись обнять — на каком-то интуитивном уровне Гермиона чувствовала эту его внутреннюю интенцию. Вместо этого Забини лишь гладил свою Паркинсон по спине, поджав пухлые губы. Малфой застыл, перестав двигаться, сжав в руках стакан, точно белесая статуя, и молчал. И в его тишине стало ощущаться столько невысказанной боли, страхов, вины, обиды, что Грейнджер задыхалась, давясь слезами и прижимая Пэнси к себе. — Давай мы больше никогда не будем расставаться, — по-детски сказала зеленоглазая девушка с хрусталем застывших слез во взгляде, — если ты когда-то захочешь поговорить или тебе понадобится помощь, то обратись ко мне, пожалуйста, — просипела она, шмыгнув носом. — И ты, — сказала Грейнджер. Паркинсон встала, и Забини крепко обнял её, ведя обратно, сажая на колени и сжимая в своих руках, точно ребенка, которого необходимо было успокоить и укачать. — Чувствую себя конченным мудаком, — наконец, подал голос Драко. — Грейнджер… — Не говори ничего, Малфой, — быстро прервала Гермиона. Он кивнул. Снова выпил, позволив себе это. — Что будем бить, Гермиона? — спросил нахмурившийся Блейз. — Я с огромным удовольствием перекрою… — он запнулся, и из его голосовых связок, казалось, пыталось что-то родиться, но не рождалось, асфиксично замирая. — Это. — Твои предложения, Малфой? — повернувшись, девушка вгляделась в ядовито-белое лицо, в помутневшие серые глаза, в тонкую линию губ. Его боль просачивалась сквозь взгляд, и она прикоснулась к его скуле пальцами почти неосознанно, не отдавая себе рационально-привычного отчета в том, что делает; стремясь пригладить это его ноющее, зудящее в нём ощущение. Грейнджер увидела, как покраснели его глаза, как на губах проявились алые росинки, говорящие о том, что весь вечер он отрывал зубами кожу с них. Приблизившись к лицу Грейнджер, он оставил на щеке сухой поцелуй, чтобы отстраниться и попытаться закрыться от этой душевной проказы. — Все закончилось, — шепнула ему Гермиона. — Что бы мне пошло? Она увидела, как грустно он усмехнулся, и быстро вспомнила, что за тканью темно-синей водолазки скрывалось угольно-черное пятно. Это для нее все уже закончилось и даже почти отболело, для него — нет. Скоро Малфой уйдет из её жизни. Не по собственной воле. Не из-за дерьмового характера, не из-за трусости, не из-за предрассудков, не из-за семьи, а потому что так распорядился случай. Между ними почти ничего не было, но вместе с тем между ними теперь было так много, что Гермиона не сумела бы пережить эту смерть так, как пережила остальные. Все вокруг них было наэлектризовано. Стены гордости, самомнения, холодности разрушались кувалдой невнятной близости, и лишь пыль осела на ментальных и астральных телах как напоминание, что они, вроде как, из разного теста. Его лицо, пальцы, худощавое тело с этой знакомой угловатостью плеч коснутся земли, чтобы разложиться и стать пищей для тех живых, кому еще будет необходима. Когда-то алебастровая кожа покроется трупными пятнами, а от тела станет источаться сладких запах смерти вместо одеколона с этими клятыми древесными нотами. Это невозможно было осознать, когда такой живой, узнаваемый, разбитый парень сидел напротив, когда смотрел цирконистыми куда-то в неё, сверля дыру в черепе и проникая в самые сокровенные и потаенные мысли. Умирают старые. Немощные. Молодые и красивые не умирают. Они просто не должны умирать. Но у смерти нет никаких моральных ориентиров и табу. — Если ты услышишь мои предложения, Грейнджер, то для их исполнения нам придется прогнать Пэнси и Блейза, — хищно улыбнувшись, Драко вновь наполнил опустевший стакан, и Гермиона вдруг рассмеялась. Вот. Он как будто был все таким же. Таким, каким она увидела его первым утром этой весны нового мира в Хогвартсе. Ленивые, расслабленные движения, яд в ртутных глазах, смотрящих прямо и в то же время в никуда, постоянная ирония и неуместные шутки вместо конструктивного разговора: он играл фразами, жонглировал ими, бросался, точно грустный клоун, который нарисовал себе ядовито-красную улыбку до ушей то ли для того, чтобы заставить поверить зрителей, то ли для того, чтобы заставить поверить себя. И на Грейнджер вдруг обрушилась лавина нежности. Всепоглощающей и удушающей. Она внезапно ухватилась за эту привычку, не желая отпустить ни на секунду; за привычку с лицом стервятника, глазами цвета самого пасмурного неба; с самыми злыми шутками. В мгновение, может, навеянном алкоголем, может, чем-то иным, Гермиона пожелала, чтобы то, что она так ненавидела все годы и чему желала исчезновения из ее выдраенной хлоркой принципов и догм реальности, просто было. — Что ты так смотришь, Грейнджер? — снова подал голос он. — Влюбилась? — Не болтай ерунды, Малфой, — с улыбкой огрызнулась Грейнджер и, не разжимая своего ухвата за привычку, легла той на плечо. Рука с длинными пальцами мягко приблизила к себе, и она растворилась в его запахе и тепле: всё тот же одеколон с древесными нотами. Постепенно они оба начали дышать размеренно, и в какой-то момент их легкие синхронизировались; иногда Драко делал небольшие глотки огневиски, а Гермиона следовала за ним, попутно осознавая, что уже невозможно пьяна. Пьяна ощущением близости с этими людьми и прикосновением к их жизни. Пэнси, сидевшая на коленях у Забини, снова вернула себе привычную непринужденность, будто изумруд её глаз по своей природе не был способен на слезы: она постоянно шептала что-то на ухо Блейзу, и он то смеялся, то его рука мягко кралась под ткань платья по бедру, чтобы вновь через какое-то время вернуться на пристойное место на колене. Наблюдая за ними, Грейнджер ощущала легкую неловкость. Они целовали, трогали и не выпускали друг друга если не из рук, то из поля зрения. Паркинсон всегда смотрела на то, полон ли его стакан, и, если случалось недоразумение, тотчас тянулась к бутылке, чтобы плеснуть обжигающей жидкости; Забини весь вечер поглаживал её загривок, когда этикетка платья начинала колоть, и Пэнси нервно пыталась её поправить, грозясь оторвать. Затем она смахивала тёмные пряди его волос со лба, он утыкался носом в её шею, хватал руки, и они переплетали их в замок так, точно их отношения начались совсем недавно. Это совсем не напоминало Гермионе отношений Джинни и Гарри: те были по-детски милы и держались почти как друзья, которые многое вместе прошли. Она не бралась рассуждать: хорошо это или плохо, просто отмечала выявленную инаковость. Смотря на Блейза и Пэнси, девушка могла с точностью утверждать, что в этих отношениях было много секса, что в них дарились цветы, делались подарки, что наедине они позволяли себе еще больше нежности, чем сейчас демонстрировали, и, наверное, их было трудно оттянуть друг от друга. Грейнджер смотрела на них, словно на пару из романов, которых так не любила, так, будто бы её пустили в маггловский кинотеатр на фильм для взрослых, и никто не мог застать её за этим занятием. Тогда можно было смотреть без выговаривания фраз о том, что её это совершенно не волнует и ей неинтересно. Можно было просто смотреть. Паркинсон чему-то рассмеялась. — Знаешь, чему я рад? — тише обычного сказал Блез, но опьянение не дало ему сокрыть эту фразу от чужих ушей. — М? — Тому, что мы снова спим вместе. Правда у меня больше нет родственников, которых можно похоронить, так что этот номер больше не прокатит. Драко засмеялся, как, в общем-то, и Пэнс. И вдруг Грейнджер тоже позволила себе смешок. Все равно никто не услышал бы. Тут, в этом заброшенном доме, можно было смеяться над смертью. Не потому, что они не испытывали к ней пиетета, а потому, что коснулись её костлявой руки слишком явно и отчетливо. Ведь когда вы перешли на «ты», можно позволить себе дружеские подколы. Гермиона впервые увидела, как Паркинсон и Забини стали целоваться. На их губах растворялась сегодняшняя смерть, однако, казалось, та побуждала их любить ещё жутче, отчаяннее, безумнее. Малфой смотрел за друзьями с привычной полуулыбкой, и Грейнджер неосознанно скопировала это мимическое выражение. — Гермиона, или ты решаешь, что мы будем бить, или мы оставляем это на «потом», — оторвавшись от Пэнси, сказал Забини, и ей не оставалось ничего, кроме как кивнуть. Паркинсон встала с его колен, и они оба направились к выходу из гостиной, не попрощавшись. Так, словно они поставили диалог на паузу, и в нужный момент, нажав на «плей», начали бы с того места, на котором остановились. Серьга с росой бриллиантов осталась лежать на том же месте, снова став просто дорогим украшением. Когда звук каблуков Паркинсон уже стал совсем не слышен, они всё ещё не решались заговорить, сидя в тех же позах: Драко мягко прижимал ее к себе, а Гермиона точно позволяла этой близости быть. — Я хорошо помню этот день, — вдруг сухо сказал Малфой. — Когда Белла оставила тебе этот шрам. — Я тоже, — ответила Грейнджер, осушив стакан и потянувшись к бутылке, внезапно почувствовав, что трезвеет. — Ты любил ее? — Как можно любить чудовище? Наверное, только если ты сам являешься таковым, — его тело рефлекторно дернулось, но Гермиона запретила себе чувствовать неловкость за заданный вопрос. — Даже моя мать, ее сестра, выступала против того, чтобы Белла учила меня, когда отец настоял. — Чему? — Работе с артефактами. Как ты понимаешь, сама она в них ничего не смыслила, зато амбиций там было хоть отбавляй. Считала себя конвоиром, приставленным к преступнику, который должен трудиться, не покладая рук. — Рон и Гарри были в подвале твоего дома. Я была с ней одна. Она сказала, что мы поговорим «как девчонка с девчонкой», — тихо проговорила Гермиона. — Тогда… — Я все видел, Грейнджер, — прервал Драко. — Я трус. — Что ты мог сделать, Малфой? — с горькой улыбкой спросила она меланхолически. — Напасть на собственную тетку, на отца? — Хоть что-нибудь, — с титанической усталостью возразил он. — Знаешь, иногда я радуюсь тому, что скоро умру, как бы странно это ни звучало. Каждый день вспоминаю о том, сколько дерьма натворили наши родители, и я сам, в частности, — в этот момент Драко убрал руку и принялся отодвигаться, но Грейнджер, встрепенувшись, яростно вгляделась в его лицо и ухватила ускользающие пальцы. — Не смей, Малфой, — зло отрезала она. — Не смей сейчас отдаляться. — Как ты сама себя чувствуешь, Грейнджер? — позволяя держать его руку, спросил Драко, и на лицо его вмиг налетела самая неприятная из масок. — Ты лежишь на плече у Пожирателя Смерти. Что бы сказал твой рыжий тип? — Он уже сказал мне все сегодня, Малфой, — в тон оскалилась она. — Ничего хорошего. Но я не думала, что это должно определять, на чьем плече я лежу. — А если я скажу, что хочу, чтобы ты лежала только на моем плече, это тоже ничего не определит? — Сначала скажи, а потом посмотрим. Малфой, что неудивительно, ничего не сказал, только зло и напряженно притянул её к себе, и голова с россыпью кудрявых волос снова легла на костлявое плечо. Теперь они дышали так, будто им пришлось бежать некоторое время и необходимо было прийти в себя. Горел камин. Они, снова застыв в боязни разрушить вновь сформировавшуюся близость, молчали столько, сколько им было необходимо. — Ты правда считал, что магглорожденные волшебники чем-то отличаются от тебя? — спросила вдруг Грейнджер спокойно, с каким-то прорезавшимся внутренним стержнем. — Честно говоря, я не знаю, — холодно отозвался Драко. — Вот ты как считаешь, подавать милостыню хорошо или плохо? — Скорее хорошо, — ответила Гермиона. — А если бы тебе с детства говорили, что подавать милостыню однозначно плохо, ты бы смогла отделить свое мнение от мнения старших? — Вряд ли, — честно отозвалась она. — Ты видишь сейчас в нас значимые отличия? — Да, но они никак не связаны с нашей кровью, — грустно ухмыльнулся Малфой. — «Нашей?» — ухватилась за фразу Грейнджер почти инстинктивно. — Ты поняла, о чем я. Они снова помолчали. Не из-за того, что не испытывали потребности в диалоге в целом, скорее потому, что этот вечер был насквозь пропитан интуитивными, внутренними процессами, которые слова только опошляли, если были высказаны невовремя, не на уместном цикле дыхания или ещё черт знает, по какой мифической причине. Но червь незавершенного действия против воли толкал Гермиону к тому, чтобы его-таки завершить. — Ты обещал мне все рассказать, Малфой, — именно в этот момент, привстав, Грейнджер отодвинулась и, сев по-турецки на диване, требовательно вгляделась в его лицо. Казалось, он даже не собирался протестовать; не дрогнули светлые брови, глаза по-прежнему смотрели прямо, лишь нарисовалась ужасно понимающая улыбка, совсем не соответствующая его возрасту. Драко смотрел на неё и улыбался. Почти бесцветно, так, словно мимическая активность как будто бы полагалась, подразумевалась при взаимодействии людей, и он следовал этому неформальному требованию. — Хорошо, Грейнджер, — со снисходительностью и усталостью начал он. — Но я хочу, чтобы ты знала. Ты первая, кто об этом узнает. После моей смерти не смей писать никаких повестей о моей идиотской жизни и не смей продавать эту информацию журналистам. — Ты в своем уме, Малфой? — возмутилась Гермиона. — Я знаю, что ты прямолинейна и честна, — успокоил Малфой, — не с собой, конечно же, но с миром, — усмехнулся он, за что получил легкий шлепок по руке. — Но я беру с тебя обещание, договорились? — Взамен на обещание не делать крестражей. Помнишь Риту Скитер? Так вот, я заперла её в банке. Она была незарегистрированным анимагом, именно поэтому узнавала все сплетни первой. Он рассмеялся. — Не знал твоей ненависти к современной журналистике. Теперь я спокоен. По рукам, Грейнджер, — все еще улыбался Драко. — Но у моей информации есть ещё одна особенность, — вмиг посерьезнев, добавил он. — Я смогу её озвучить только после поцелуя. — Ты ужасный шантажист, Малфой, — закатив глаза, ответила она. — И манипулятор. — Таково условие, — равнодушно пожал плечами он. — Облегчить тебе задачу? В тот момент, когда язык ещё планировал что-то сказать, Драко, отставив стакан на стол, второй раз за вечер приблизился к её лицу. Аромат парфюма становился поистине удушающим, по крайней мере, воздуха стало катастрофически не хватать, и она снова почувствовала грохот собственного сердца. Малфой был совсем близко: кончик его носа касался её, на покусанных тонких губах застыла улыбка, а серость глаз озарилась той редкой искрой, которая в них возникала, стоило Гермионе заметить за Драко интерес к чему-либо. — Целуй, Грейнджер, — шепнул он в её губы, — или я унесу эту информацию за собой в могилу. Это был нерешительный поцелуй. Гермиона лишь коснулась его губ, точно наметив близость, дав ей оттенок оттенка. Малфой после этого медленно отстранился и сел, снова лениво растянувшись на диване. Казалось, он был удовлетворен лишь самим фактом навязывания собственной воли: Драко снова задал правила игры, Драко снова был доволен собой. Впервые это не вызывало у неё злости или обиды: Грейнджер мягко улыбалась в понимании, что стоит ей сделать чуть больше, и он сдастся, и снова слетят маски, и он будет целовать, прижимать и трахать её без чувства вины и сожаления о том, что его «победили». Это почти как выдернуть чеку и наслаждаться взрывом гранаты. — Ты хочешь меня, Малфой? — Ты хочешь, чтобы я рассказал слезливую историю или чтобы я трахнул тебя? — очень холодно и сдержанно спросил Драко, не повернув головы. — А если я хочу и того, и другого? — все с тем же непоколебимым спокойствием дергала за веревочки она, упиваясь отсутствием стеснения, вызванным проживанием жизни, к которой Гермиона не имела прямого отношения. Впервые так просто. Впервые так интересно. — Давай начнем с чего-то одного, — взяв, наконец, стакан, не поддался Малфой. — Уверен, ты знаешь, чего бы я хотел больше; но, смею заметить, Грейнджер, манипуляторов в этой комнате двое, а потому начинаем со слезливой истории.

***

— Я совсем недавно сумел сложить всю картину произошедшего воедино, — сразу сказал Драко, постаравшись не смотреть Грейнджер в лицо. Проще всего ему сейчас было представить, что он сидит один на один с собой, а слова являются лишь проекцией его мыслей на реальность; потому он делал огромные паузы между словами и подливал себе огневиски. Удивительно, но, когда разговор лишь опосредованно коснулся темы Айлей, что-то внутри него сжалось; этот натиск ощущался так всепоглощающе четко и отвратительно, что даже почти прямые призывы к сексу с Гермионой не могли ни на секунду потушить огня внутренней тревоги. Всё вдруг показалось ему слабой провалившейся попыткой сбежать куда-то в собственные фантазии, мечты, этиловый сон. Впервые обрушилось неприятное осознание: Драко отчаянно ждал спасения, как ожидают его дети в сказках; вот сейчас должен появиться могущественный волшебник, знающий все про всех, тот расскажет ему, что сделать, чтобы реальность, такая, какая ему привиделась, стала постоянной и привычной. Волшебник не появлялся, но, если бы все-таки появился, Малфой упросил бы его дать ответ, противоядие, что, блять, угодно, лишь бы Грейнджер лежала у него на плече, рядом беспрестанно смеялась Пэнси, а Забини болтал о своих татуировках. Гермиона смотрела на него, как смотрят на живого. Она чувствовала, действовала, жалась, улыбалась ему, словно живому; вероятно, девушка и сама до конца не осознавала, что процессы умирания уже было не остановить. Порой забывал и сам Драко. Зелье Снейпа давало столь удивительный эффект, что иногда ему верилось, будто шанс есть, будто можно протянуть: стоит лишь в правильной последовательности сложить все ингредиенты в котел и не облажаться с ядовитой тентакулой. И вот, наконец, сны становились реальностью, до которой Малфой не мог дотянуться: вот сидела она, нахмурившаяся, внимательная, близкая и одновременно с этим далекая. В этот раз, в этот самый момент он всерьез думал о том, что, если бы времени не осталось так мало, Драко просто бы был с ней. И все. Все желания вдруг так зависимо выразились в человеке, который сидел рядом и ждал его исповеди. Но он не хотел исповедоваться. По всем законам развития нормальных отношений сейчас, оставшись наедине, они должны были постоянно целоваться, держаться за руки, признаваться в чувствах и трахаться. Эту последовательность следовало бы поставить на «репит» и не менять до тех пор, пока не надоест. Затем бы они изменили схему, выкинули лишнее, добавили совместные хобби или прочую чепуху, прогулки по вечерам, рассказывали бы друг другу о детстве, ныли друг в друга: конечно, если бы им того захотелось. Вполне возможно, они бы могли остановиться на первом варианте. Какая вообще разница? Стыд не давал признаться Драко в том, что Грейнджер давно и часто ему снилась, но ни один сон не мог затмить эффекта от её нахождения рядом. И вот теперь, когда его сон стал реальностью, они вынуждены были тратить время на эту историю, о которой он желал забыть. Только та не забывалась, а все больше разрасталась на теле. — Помнишь, откуда Белла достала Меч Годрика Гриффиндора? — дав себе иллюзию отсрочки во времени, сухо спросил Малфой. — Конечно, — быстро ответила она в явном непонимании, к чему он клонит. — Из моей сумки. — Ага, — кивнул он, — милая сумка с незаконно использованным Заклятием Незримого Расширения. — И ты, Малфой, сейчас хочешь поговорить со мной о правопорядке? — вздернула брови Грейнджер. — Нет, это неважно, — быстро отозвался он. — Лестрейндж изъяла тогда еще кое-что. Я не знаю, по какой причине; точнее, могу только догадываться. Когда я работал в библиотеке, то наткнулся на одну интересную книгу, уверен, ты прекрасно знаешь, какую. — Я знаю, Малфой, — холодно сказала Гермиона. — «Оул Буллок. Тайны наитемнейшего искусства». Верно? Мерлин, значит, экземпляр был не только в Хогвартсе. Ты обязан уничтожить эту книгу, Малфой, просто обязан! — Не разгоняйся, Грейнджер, — на этих словах он снова осушил стакан, принявшись подливать алкоголя из бутылки снова. И, что удивительно, Гермиона не могла заметить налета опьянения на его лице, только слегка помутнели глаза, и вид сделался еще более разряженным и усталым. Всю ее захватило волнение; ей хотелось схватить Драко и заставить говорить быстрее; но интуитивно она понимала, что давление в их ситуации не приведет ни к какому условно положительному результату. — В общем, я понял, почему вы свалили из школы, и я уже говорил тебе об этом. Я сложил два плюс два. Вы искали крестражи. И именно из-за этого иногда у Лорда случались вспышки гнева и болезни. Иногда он совсем не появлялся на собраниях, иногда, наоборот, приходил на них таким, что все вжимались в стулья, — монотонно и неспешно рассказывал он, и по всему было видно, как этот разговор неприятен всему его нутру. — В тот день Белла вытащила из твоей сумки крестраж. — Нет, Малфой, подожди. Этого просто не может быть, — судорожно принялась размышлять девушка, — нет. О, Господи! — через пару секунд вдруг воскликнула она, и тотчас все сошлось в ее сознании, точно пазл. — Она достала медальон. Я до сих пор помню, что там была змея. — Она не могла, то есть… Как она поняла, что это уничтоженный крестраж? — задалась вопросом Гермиона. — Малфой, ты прав, — начала путанное объяснение она. — Это был Медальон Слизерина, один из крестражей, и мы уничтожили его мечом. Боги, ведь я просто положила его в сумку; нам было совсем не до охранных чар, мы постоянно были в бегах, а потом егери напали на нас, и трансгрессировали в твой дом. Господи, Малфой! — Прекрати причитать, Грейнджер, — твердо остановил он. — Хватит, остановись, — и, когда девушка сумела немного совладать с собой, продолжил, — я думаю, Белла знала больше, чем мы все. Ходили слухи, что у них было что-то вроде романа; хотя я даже в страшном сне не могу представить сношение этой парочки. Видимо, она знала о медальоне. — Еще один крестраж потом мы достали из ее хранилища: чашу Пенелопы Пуффендуй, она пытала меня, пытаясь узнать, как мы потом поняли, украли ли мы ее. — Это я тоже понял впоследствии, — кивнул Драко. — В общем, однажды ночью отец поднял меня из постели: Лорд уже был в поместье. Он перенес меня на какой-то остров, его называют Айлей. Мы были вдвоем. Он кинул мне медальон и сказал, что я должен его восстановить, иначе он меня убьет, — вдруг Малфой замолчал и отвернул лицо. Желтый свет камина делал узкое лицо еще острее, Драко поджал губы, потому что те стали подрагивать, выдавая уязвимость. В целом, никакое продолжение уже не требовалось: очевидно, что, когда Малфой пытался восстановить крестраж, остатки темной магии отравили его тело и дух. Парень никого не убивал. Теперь она знала это абсолютно точно. Ему толком, видимо, и не удавались непростительные, иначе бы тело просто впитало магию, и он стал бы злее. Несмотря на все разговоры о нем за спиной, на все их разнообразные предположения и ненависть со стороны Трио: он был чист. И кровью, и глубинными настройками личности. Ничего не в силах предпринять, не зная, как стоит успокаивать Малфоя — и нужно ли вообще — Гермиона решила рискнуть и, подвинувшись, обняла его. Он молчал, и тогда, действуя из какого-то неясного порыва, она стала осыпать его отвернутое лицо мягкими, успокаивающими поцелуями; и их незримые следы навсегда впечатались в линию его скулы, челюсти, во впалые щеки. Грейнджер ожидала, что он вдруг запротестует; скажет, что ненавидит жалость, может быть, уйдет, ультимативно закончив диалог; но Драко не шевелился. Тогда через какое-то время девушка решила продолжить их разговор: — Оно появилось сразу? — Да, — облизнув губы, ответил Малфой и, наконец, повернул свое лицо, давая свету из камина осветить его хищность и костлявость, и, как следствие, открывая натянутую, точно маску, безэмоциональность, чайным глазам. — Правда я заметил только с утра. Я проник в медальон через транс, но я не видел привычной картины: быстро потерял сознание; по-видимому, он приволок меня в Мэнор и бросил на пороге. Я не помню всех событий той ночи, только вспышками и отрывками, как иногда появлялось лицо матери. А потом было самое отвратительное утро в моей жизни, — вдруг, точно забыв об этой истории, Драко вгляделся в ее лицо. — Ты все еще хочешь трахаться? Гермиона нервно рассмеялась. Она привыкла платить искренностью за искренность, и нет, заниматься сексом ей решительно не хотелось; она желала рассказать и свою тайну — та по времени своего зарождения все еще была юной, но отравляла и мучила Грейнджер своим наличием. Тем паче, что теперь она понимала, про кого говорило пророчество. — Я тоже должна тебе кое-что рассказать, — почти шепотом сказала она. — Но перед тем, как я скажу, я хочу, чтобы ты знал: мы будем искать выход вместе, Малфой. — Нет, Грейнджер, не нужно впутываться в это, — с холодной усмешкой ответил он, нащупав ее руку и сжав, — я не хочу, чтобы последние месяцы, которые мы могли бы провести вместе, ты жила в библиотеке. Да и зачем тебе это все? Тебе правда так нравится всех спасать? — Я не хочу звучать, как зануда и влюбленная дурочка, но… — Ты не можешь звучать иначе, понимаю, Грейнджер, — с театральным разочарованием и грустью сказал он, за что заслужил гневный взгляд, — в меня трудно не влюбиться. — Если ты сейчас же не прекратишь, я уйду, и я не шучу, — громче обычного зло откликнулась Гермиона. — И не нужно проецировать на меня собственные чувства. Все, что он сделал — только поднял руки в примирительном жесте и расплылся в искренней улыбке. — Я жутко тебя хочу, когда ты злишься, Грейнджер. — Значит так, Малфой, я собираюсь сказать тебе что-то важное, что-то, что никому не говорила, — отчеканила Гермиона, стараясь звучать убедительно и серьезно, — и если ты не прекратишь… — Знаю-знаю, уйдешь плакаться своему рыжему другу, — закатил глаза он. — Говори, я слушаю тебя. — В общем, Малфой, мы как-то связаны, и я теперь уверена в этом, — на выдохе сказала девушка. — Дамблдор оставил пророчество. Мне. — Я слышал от отца, что они все были уничтожены в Отделе Тайн. — Если я все верно поняла, то Дамблдор сохранил его раньше. Точная формулировка записана у меня в тетради, она в кабинете. Но, если коротко, я должна что-то сделать… — задумчиво произнесла Гермиона. — С тобой. — С чего ты вообще взяла, что именно со мной? Ты видела мой образ в пророчестве? — удивился Драко. — Я вообще не видела пророчества, мне его пересказали. — Тогда с чего ты решила, что оно вообще существует? — фыркнул парень. — Знаешь, Грейнджер, жизнь научила меня не доверять кому попало. — Я доверяю Кингсли, он не кто попало, — быстро поправила она. — Там говорится о человеке, познавшем соседство со смертью, очевидно, что это ты. Я сначала думала, что это Гарри, но нет. Он тоже упоминается в пророчестве, в самом начале: он родившийся на исходе седьмого месяца. Потом я думала о Джордже, но… Нет, знаешь, нет. Я этого не чувствую. — Если это так, зачем было уничтожать пророчество? — закономерно поинтересовался Драко. — Записанные прорицания смещают вероятности в сторону, освещаемую ими. Так он сказал, во всяком случае. Я долго это отрицала, но все нити ведут к тебе. То, как мы начали общаться, сблизились, твое проклятье… Не думай, что я не рассматривала другие варианты, Малфой. Ты последний человек, про которого я начала думать. — Ах, Ромео, зачем же ты Ромео? — с ехидной улыбкой риторически воскликнул Драко. — Что ж, значит, будем думать; ты должна мне все показать, как только мы окажемся в школе. Ты ведь не уедешь завтра? Завтра выходной, мы можем провести его вместе. — Да, если ты хочешь, я останусь, — улыбнулась Грейнджер. — Постой-ка, Малфой, ты что, знаешь Шекспира? — Конечно, — довольно улыбнулся он. — Хоть я чистокровный, самых известных английских классиков я знаю; вон, кое-что даже читал. — Забери браслет, Малфой, — Гермиона принялась расстегивать замок, но тот не поддавался. — Поздно, Грейнджер, — пожал плечами Драко. — Он тебя выбрал. Морион слишком преданный камень. Во-первых, ты сможешь снять его примерно через месяц, когда он полностью станет твоим по энергоструктуре. Во-вторых, ты можешь его выкинуть, забыть, потерять, но теперь он всегда будет возвращаться к тебе, — меланхолически-спокойно объяснил он. — Прямо как я, Грейнджер. — Ты лжец, Малфой, у тебя просто отвратительный характер, и я не понимаю, за что самые гневные боги свели меня с тобой. А то, что это они, я не сомневаюсь ни капли. После этого словесного потока Грейнджер снова поцеловала его, но уже не так, как раньше; это не был намек на близость, это была близость сама по себе — без полутонов и оттенков.