Death tree

Черный — цвет внутреннего мира закрытых век. — Рубен Давид Гонсалес Гальего

Бег — это последовательность движений. Правая нога. Левая. Зная эту простую схему с детства, она повторяет ее из раза в раз, избегая столкновения с высокими многовековыми деревьями и мельком осматривая бриллиантово-белый снежный ковер под босыми ступнями, снова и снова приводя в действие заученный алгоритм: правая, левая — главное, не перепутать. Руки быстро сгибаются в локтях для стабилизации тела при движении. Ее следы — первые, что появляются здесь, в этом искореженном, измененном пространстве: все шутливо ненастоящее и вместе с тем слишком реалистичное, точно преломленное через фантасмагорический окуляр. Свежий воздух спицей застревает во рту. Его хочется сплюнуть, выхаркать, но здесь и сейчас существует только бесхитростная последовательность действий: правая нога, левая. И она бежит. Сама не зная, от кого, зачем, куда; впереди только однообразный лес, стволы деревьев продолжают мелькать перед суженными глазами: они точно внезапно и иронично возникают невесть откуда, заставляя замечать их присутствие. Волосы бьют в лицо, и их очень хочется завязать в хвост — это мешает, отвлекает. Просто, мать его, некстати. Но время кончается — Грейнджер знает это; внутренний секундант, поселившийся гостем в рое мыслей, орет, что пора вращать барабан. Этот звук вращения рулетки почти различимый: как будто она может услышать, стоит только раскрыть череп, как обычную шкатулку, и вытащить подгоняющее дребезжание. Правая. Левая. Не перепутать. Заметить дерево, обогнуть. Кажется, цель марафона приближается и будет вот-вот достигнута, Гермиона даже может ощутить предчувствие облегчения; но как только она ловит эту туманную эмоцию за хвост, приходится бежать быстрее, и спринт начинает превращаться в бесконечность безумия. Издалека доносится звон. Сначала она не узнает его — слишком уж специфичный звук, но затем мысль иглой вонзается в воспаленное сознание – это колокольчики шутовского колпака. Сквозь жар разгоряченного от бега тела ползут мурашки на спине; неизвестно, появляются ли они на коже, или же ощущение холода хтоническим ознобом вылизывает каждый позвонок, не упуская ни ножки, ни отростков. Мортидо. Либидо. Секундант. Правая. Левая. Усталый, замыленный взгляд различает динамичную угольную тень, она скользит между деревьями, подобная черной дыре, что вот-вот поглотит все вокруг. Звон невыносим. Режет что-то внутри с садистическим упрямством, кромсает, пережевывает, плюет, собирает в первоначальную форму гадкими пальцами, снова портит, убивает, топчет. В одночасье тень становится прямой длинной фигурой в темных одеяниях: полы платья ужасно-синие, притягательно-черные, волосы переливаются ненормальным свечением. Женщина, бросив взгляд на спринтерские потуги, понимающе улыбается, становится виден ее безобразно-прекрасный лик: разлагается одна половина лица, тут же воскресает другая, становясь еще краше, а оттого жутче. Подпрыгивает рыжий в шутовском колпаке. Он хватает под руку свою спутницу, ржет, и они снова начинают мелькать, как бесплотные тени, не нашедшие себе покоя. Не существующие и существовавшие всегда. И вдруг такая звенящая тишина обрушивается с крон умерших деревьев, что хочется проткнуть себе барабанные перепонки, лишь бы не слышать ее. — Они даже не голые, Пэнси, — раздалось хриплое и разочарованное от Забини, — хотя, помнишь, Эмили Браун после поездки с матерью в Индию заливала нам что-то про тантрический секс, думаю, Малфой-таки отжал у нее сакральное знание. Голос снова сквозил ехидством — значит, эмоциональная стабильность восстановлена. — Милый, я не думаю, что Драко стал бы что-то выведывать у Браун; она произносила буквально пару слов в день, и из-за нее мы постоянно теряли баллы факультета, когда она устраивала молчанку на опросах от преподавателей, — мурлыкнула явно довольная Паркинсон, в ее голосе еще звучал сон, и голосовые связки были ленивыми. — Хуй знает, я бы выведал, — Малфой точно знал, что на этой фразе он пожал своими широкими плечами, но открывать глаза все еще решительно не хотелось. — Подъем! Да здравствует межфакультетская дружба, — как глашатай, завопил Забини, и Грейнджер на груди Драко заерзала. Пришлось продрать глаза. Гостиная с прогоревшим камином показалась еще более серой, чем вчера, на его груди еще только-только открывала глаза Гермиона, очевидно, не понимая, что происходит. Действительно, это тебе не спокойные подъемы в кабинете в компании книг и пергаментов. К счастью, Грейнджер было позволено удовольствие в виде прекрасного проживания в одиночестве. Малфой же, за ту неделю, что пожил в общей спальной, начал почти вздрагивать от голоса Блейза. Драко еще сжимал девушку в своих руках, точно самое ценное из сокровищ, что, конечно, было непостижимо по всем законам выработанных привычек: по свидетельствам тех несчастных, что ложились спать с ним в одну — на секундочку, двуспальную — кровать, Малфой обладал «приятной» склонностью брыкаться, сбрасывать оппонента по спальной площади вниз, а также умыкать одеяло. Хорошо, что они с Грейнджер спали без него, иначе бы она точно изменила свое мнение о Драко. Если бы не идиот Забини, то Малфой уделил бы больше внимания собственным мыслям, но треклятый воришка приятных ощущений уже орал, точно умалишенный, не оставляя им права на доброе утро. Заметить то, что Грейнджер после сна пахла как-то по-особенному, Драко все же удалось: флер дешевого цветочного парфюма рассеялся, отдав главенство естественному запаху — он не мог его описать или сравнить с чем-то, но аккуратно вдыхал, боясь быть уличенным. Гермиона не спеша встала, опасаясь его задеть, и, поднявшись, постаралась разгладить помятую водолазку и немного обуздать россыпь непослушных волос. — Доброе утро, — Пэнси как-то по-хозяйски прошла к ней и укусила дружеским поцелуем в раскрасневшуюся сонную щеку. — Вообще-то, наверху много свободных спален, — лукаво улыбнулась она. — О гостеприимстве, Паркинсон, и об экскурсии по дому нужно было позаботиться вчера, а не бежать скорее трахаться, — недовольно и сонно пробурчал Малфой, заняв положение сидя и театрально помассировав виски. — Не завидуй, Драко, — Блейз быстро приземлился рядом и, достав из кармана брюк помятую пачку сигарет, прикурил от палочки. — Если бы мы знали, что вы всю ночь будете играть в волшебные шахматы, или не знаю, чем вы тут занимались, то мы бы и не сбегали никуда. Паркинсон, облаченная в изумрудный шелковый халат в пол, села обратно, на свое законное место в кресле, так, будто никуда и не уходила, и поманила пальцем Гермиону, которая сонно побрела к дивану напротив. Босая Пэнси, не боявшаяся запачкать ноги грязью давным-давно немытого пола, шевелила пальцами и смотрела, как холодный осенний свет играет на атласе кожи ее ступней. — Сейчас будем пить чай, — заявила она. — Домовиков же нет, — быстро отозвался Малфой, зевая, — ну, если я все верно понял. — Да, мой папаша их всех перебил, что ж, судьба несчастных нелегка, — Забини сложил руки в молитвенном жесте и закатил глаза к потолку. — Да как ты можешь, Забини?! — с лица Грейнджер вдруг слетели все слои недавнего сна, и она, вскочив, сложила руки на груди и вздернула подбородок, яростно вглядевшись в вытянувшееся от удивления лицо Блейза. — Нельзя так говорить об угнетаемых существах! Эльфы по природе своей были свободными, пока такие, как ты, — она вдруг указала на него пальцем, словно в руке у нее была палочка, и с ее конца грозилась сорваться Авада, — не поработили их через магический контракт. Между прочим, я знала самого прекрасного свободного, подчеркиваю это слово, свободного эльфа, который спас нам жизнь! Не смей говорить ничего плохого об эльфах в моем присутствии, — выдохнув, Гермиона села обратно на диван и немигающим взглядом принялась высверливать в смуглом лице дыру. Все молчали. Малфой понимал, о каком эльфе говорит Грейнджер: все дело было в Добби, которого Люциус то и дело упоминал в разговорах в отрицательном ключе, грозя другим домашним эльфам, что они повторят его незавидную судьбу. Те в страхе умоляли хозяина не даровать им свободу и с ужасом вглядывались во все то, что протягивали им в маленькие ручки Малфои. — Гермиона, — спокойно начал Блез, — в детстве, когда мне было десять, отец применил на мне Круцио за то, что я подарил трем домашним эльфам свои старые футболки, — он улыбнулся, закусив губу. — Я просто шучу. Много и не всегда уместно. — Ты подарил эльфам футболки? — вскинул брови Драко. — Ну, да, — Забини как-то стушевался, — они стали мне малы, и я иногда слышал, как они говорили об одежде. Я подумал, что им холодно. Тем более, когда мы с Пэнс были в бегах, ни о каких эльфах не шло и речи, мы все готовили и делали сами. Пэнси хотела предложить чай, который она заварила сама, — он снова улыбнулся виноватой улыбкой. Было видно, как его задели слова Гермионы, на лице которой сейчас тоже отчетливо прорисовалось смущение. — Прости, Блейз, — сказала Гермиона. — Эта тема… Господи, он умер на руках у Гарри, в него попал нож. Он ведь мог достаться кому-то из нас. Точнее, он достался бы кому-то из нас, — скупо резюмировала она, закрывшись стеной непроницаемости. — Подумай сама, — мягко продолжил он, точно пытаясь заработать обманутое доверие, — разве я похож на человека, не уважающего чужую свободу? — Нет, — сконфуженно рассмеялась Грейнджер. — И вообще… Мне с вами хорошо, — опустив глаза в пол, сказала она. — Я давно забыла, что может быть так спокойно. У меня День Рождения девятнадцатого числа, если бы не школа, я бы, наверное, хотела отпраздновать его с вами. Я не знаю, почему, — точно отвечая на собственные внутренние вопросы, продолжала Гермиона, — я просто так чувствую. В том году, естественно, ничего не было, шла война. А в этом… — Так, — бодро воскликнула Пэнси, — День Рождения — это же просто замечательно! Мы должны вернуться в следующую субботу, сегодня воскресенье. В будни у тебя лекции. Очевидно, если мы заявимся к МакГонагалл пьяные, нас отчислят. Значит, единственный выход — праздновать сегодня, — ловко просчитала все Паркинсон, и малахитовые глаза загорелись азартом. — Я хочу добавить, — прокашлявшись, сказал Драко, прерывая тот поток слов и действий, которых все уже ожидали от Паркинсон со смиренными лицами, — к предыдущей теме. Если бы, Грейнджер, я знал, что тебя так волнует тема свободы эльфов, я бы подарил всем им свои лучшие костюмы. — Что ж, — бодро подскочила Пэнс, вырвав из пальцев Забини вторую сигарету, которую он вознамерился прикурить, сломала и продолжила, — сейчас мы пьем чай, я все принесу, сидите! — бойко скомандовала Паркинсон, хотя, кажется, никто и не собирался вставать. — Затем отправляемся в Косую Аллею. Нам нужно заглянуть в Гринготтс, чтобы уладить дела с наследством, потом купить два платья, а потом отправимся в бар. — Почему, позволь спросить, Пэнси, по графику вы покупаете два платья, а мы должны выглядеть при вас, как два нищих и потасканных родственника из Консетта? — лениво спросил Малфой. — Нет, Пэнси, это неудобно… — проговорила Гермиона неуверенно. — Завтра лекции, и мне нужно подготовиться и быть бодрой. — Я выдам тебе зелье против похмелья и альтернативу бодоперцевого, только без побочек, — сказала девушка. — А ты, Малфой, при всем желании не можешь выглядеть, как бедный родственник. — А я? — сразу вспыхнул Забини, на что Паркинсон лишь сердито отмахнулась. — Я не рассчитывала на такие траты, — из Грейнджер потихоньку испарялись силы для битвы против вдохновения Паркинсон. — А это мой подарок! — рьяно напирала та. — А если меня кто-то увидит, я ведь преподаватель, Пэнси, не забывай. А если придет Гарри или Рон… — И что! — с детским возмущением лепетала Пэнси. — Вон Трелони хлещет литрами прямо в Хогвартсе, а Слизнорт как-то отличился в Кабаньей Голове! До сих пор все обсуждают. Неужели ты не можешь позволить себе отдохнуть? — она говорила так, будто отстаивала свои собственные права, нарушенные системой образования Магической Британии. — А по поводу Потти и Уизела… — Пэнси, не называй их так! — тотчас вспыхнула Грейнджер. — Да-да, с уважением, на «Вы» и шепотом, — закатив глаза к высокому потолку, резво отозвалась она. — Так вот, в Аврорате какой-то швах с документами, в «Пророке» пишут. Так что твои многоуважаемые друзья сегодня носа из Министерства не покажут, гарантирую. — Ага, — улыбнулась Грейнджер, — у вас нет сов. — Проснись, Гермиона, тут, — Пэнси театрально осмотрела всю гостиную, — сов нет. Но у меня-то есть Гели, которая, не застав меня в Хогвартсе, принесла почту сюда. Кстати, экземпляров четыре. Ваши совы, разумеется, тоже были утром, — декларировала девушка, не понижая градус своего спича. — Идем? — Хорошо, Пэнс, — согласно произнесла Гермиона, приняв поражение, — идем. Паркинсон, подпрыгнув, снова подлетела к Грейнджер и снова укусила ее щеку поцелуем, чтобы выпорхнуть из гостиной и, по видимости, отправиться за чайником. — Боги милостивые, что с ней? — риторически спросил Драко у Забини. — Вчера была спокойней. Или траур блюла? — Оргазм животворящий, — спокойно ответил Блейз. — А ты тогда чего такой вялый? — с мерзкой улыбкой обратился к нему Малфой. — Ты видел, сколько я выпил вчера? — Пожалуйста, избавьте меня от подробностей вашей интимной жизни, — безапелляционно прервала Гермиона, и они тотчас замолчали. Только Блез, приблизившись к уху Драко, шепнул: «Ей бы тоже не повредил», после чего они хмыкнули, заслужив вопросительно-требовательный взгляд Грейнджер. Почти преподавательский. Когда Паркинсон вынесла заварочный чайник, беседа потекла более предметно. Забини много говорил о документах, Грейнджер молчала, и было видно, как на ее лбу прорисовалась складка — она думала о своем и не слишком вслушивалась в звучавшие голоса. — А с домом что собираешься делать? — спросил Малфой. — Продам, куплю что-то посовременнее, а то от этой темени и шика блевать тянет, — улыбнулся Забини. — Не думаю, что на поместья Пожирателей сейчас высокий спрос, — равнодушно сказал Драко. — Найду какого-нибудь болвана из Европы и сбагрю. Дам объявления; в общем, разберемся, но жить я тут точно не хочу. Не знаю, кстати, что с хранилищами в Гринготтс. Дом-то точно за мной, а вот что обезумевший Лиам сотворил с сейфами одному Салазару известно. Многие ведь накладывали программы уничтожений в случае смерти Лорда. Думаю, мой папуля мог такое отчебучить. — Мой все уничтожил, — Паркинсон сделала глоток чая из старой фарфоровой кружки с изображением лотосов, — я так и не появилась дома, если честно. Ну, а что там искать? — туманно спросила она, будто у самой себя. — Украшения, шмотки… Все это из прошлой жизни, а заниматься продажей нет ни сил, ни желания. Пусть стоит, как призрак. — Знаешь, — вдруг вклинилась Грейнджер, — у Министерства сейчас проблемы с финансированием. Если тебе действительно не нужны эти деньги, может, передашь права владения и распоряжения? Они могли бы пойти на нужды Хогвартса. — Я не настолько альтруистична и бескорыстна, — улыбнулась Пэнси, — в конце концов, я могу пустить деньги от продажи на развитие бизнеса, — она закинула ногу на ногу и откинулась в кресле, отставив чашку, снова принявшись рассматривать свои ноги. — В детстве я хотела заняться ювелирным делом, пока лет в тринадцать не узнала, что главная моя задача — выйти замуж. Конечно, за того, кого посчитает достойным отец. — Вы выходите замуж не по любви? — спросила Гермиона, и все с синхронностью обратили взгляды на чуть удивленное кругловатое лицо. Малфой удерживал себя от того, чтобы не рассмеяться: дурман наивности в карих глазах, чуть поднятые тонкие брови, все еще спутанные ото сна волосы — все в ее облике рождало в нем чувства, схожие с умилением и снисходительностью. Грейнджер была самой умной волшебницей — что ж, теперь и он был готов признать сей факт — но ведьмой из другой реальности: у нее в прошивку были включены вселенское добро, дружба, мир и единороги. — Чтобы получить саму возможность выйти замуж по любви, мне пришлось отказаться от своей привычной жизни. Я сбежала с одним чемоданом и теми карманными деньгами, которые у меня были, Гермиона, — объяснила Паркинсон. — Тоталитаризм и любовь не совместимы. Пэнси умолчала, что за ними долгое время велась слежка. Постепенно узнавая ее, Драко верно определил: Паркинсон так же, как Забини, как и он сам, не терпела жалости во взглядах; она предпочитала говорить о прошлом с веселостью и простотой, точно это был еще один экзамен, сданный на оценку «Выше Ожидаемого». — Блейз должен был продолжить дело отца. У него была сеть банков в Балтии, — продолжала говорить девушка, увидев от Блейза кивок, говорящий: «Можно». — Разве может чистокровный волшебник заниматься татуировками? Во-первых, «метить» мог только Лорд. Во-вторых, тату даже по маггловским меркам воспринимается своеобразно. Мы не женимся по любви. Мы не работаем по любви. Мы не растим детей по любви. Мы ничего не делаем по любви. Грейнджер было нечего сказать: Малфой увидел, как она кивнула и снова над чем-то задумалась, принявшись рассматривать сад за окнами. — Любовь — это исключение из правил, — решил добавить Драко. — Конечно, бывает и так, что волшебники могут полюбить друг друга в ходе совместной жизни, но это редкость. — Как же вы тогда живете? — с налетом печали спросила Гермиона, не развернув головы. Ее глаза приняли мрачный оттенок. Драко улыбнулся. Этот вопрос занимал его ум последние месяцы, и теперь Малфой осознавал, почему вообще эта тема должна звучать в монологическом дискурсе. Многие из его окружения проживали жизнь, как придется: женились по неформальному расписанию, учились фехтованию, конной езде, покупали те вещи, которые принято было покупать, рождали детей в срок, когда было «пора» по биологическим показателям. Задумываться о предопределенности такого плана значило обречь себя на душевные терзания, а потому многие предпочитали не мучить себя вовсе. С другой стороны, стоило познать в жизни азарт, трепет и хотя бы зачаток любви, как на меньшее ты становился не согласным. Так сбежали Паркинсон и Забини; так когда-то поступила его тетка Андромеда, так сейчас делал свой выбор Малфой. Все меньше становилось размышлений о недовольстве отца, о том, что тот убил бы его, узнав о Грейнджер — теперь Драко попросту не мог иначе. Чувства любят смелых и готовых поставить на кон все до единого кната. — Я вот, что думаю, — прервал молчание Малфой, — отправляйтесь в Гринготтс сами. Вы потратите на это тучу времени, а мы с Грейнджер пока займемся расхищением библиотеки, — он подмигнул Гермионе, а Блез и Пэнси согласно кивнули. — Выдавай инструкцию, Забини. — Третий этаж, вторая дверь справа. Пароль: «Чистый». — Какая пошлость, — рассмеялась Гермиона.

***

Библиотека Забини была намного скромнее наследия Хогвартса: просторное помещение чуть меньше гостиной, высокие стеллажи по одной стене в три яруса, импровизированный круг в центре, образованный четырьмя фиолетовыми креслами, ковром и круглым массивным столом. Гермиона чувствовала себя так, как на первом курсе, когда проникла в Запретную секцию — волнительно, неестественно, любопытно. Хотелось поскорее закончить. — Что мы ищем, Малфой? — застыв в дверях, Грейнджер не решалась двинуться дальше, пока парень уже лениво бродил по помещению, выискивая на полках что-то нужное. — Сам не знаю, — устало ответил Драко, — обращай внимание на все, что связано с проклятиями, артефактами, палочками и крестражами. Каждую книгу предварительно просвечивай заклинаниями на предмет защитных чар, проклятий и прочих «нюансов». — Здесь есть проклятые книги? — со страхом спросила девушка. — Не уверен, — он, наконец, обернулся и, заметив оцепенение на лице, двинулся к ней. Подойдя, Малфой крепко прижал ее к себе и поцеловал в макушку. — Ты можешь подождать меня снаружи, — через некоторое время шепнул он. — Я до сих пор не хочу тебя в это впутывать. Но ты ведь не отстанешь? — Не отстану, — упрямо сказала Грейнджер в его плечо. — Тогда будь аккуратна. Двое проклятых на одну парочку — это слишком. — А мы парочка? — рассмеялась девушка и, подняв голову, рассмотрела его узкое лицо. Впервые она видела Малфоя таким мягким. Субъективно казалось, что алебастровая кожа разгладилась, тонкая линия губ перестала быть такой надменной, а грязно-серые глаза стали ярче, живее, Драко смотрел на нее с улыбкой, и она готова была поклясться, что такой оттенок его своеобразной мимики дозволено видеть только ей. Ночь окончательно переломила и изувечила их принципы, границы и долженствования, и теперь они стояли перед этой реальностью, как голые, только что родившиеся. Прикрываться было нечем и незачем. Это порождало и эффект почти всеобъемлющей открытости, и тревогу перед самой возможностью быть уязвленными и ранеными. — Грейнджер, мой язык был в твоем рту несколько часов подряд, конечно, мы парочка. Он осыпал ее улыбающееся лицо поцелуями, и, наконец, отпустил. Гермиона, зараженная внезапной решительностью, подошла к левому краю длинного стеллажа, Малфой поспешил занять свое место с правого. Глупая улыбка все никак не хотела исчезать с лица. Подумав о том, как это выглядит со стороны, девушка вдруг расхохоталась, и Драко с непониманием повернулся к ней. — Никогда бы не подумала, что буду с улыбкой рассматривать книги по темной магии. Это был смех о чем-то преодоленном, новом, в нем слышались нотки истеричности, но Грейнджер не могла остановиться. Ее то захватывало новое, непознанное чувство, то посещала тревога и тяжелые мысли о вчерашнем рассказе Драко. Отсмеявшись, Гермиона спросила: — У тебя тоже есть библиотека? Тонкие дрожащие пальцы с задумчивостью погладили корешок толстого фолианта. — Грейнджер, прекрати лапать книги, — строго ответил Малфой, увидев ее рассредоточенность. — Намного больше этой. Род Забини не самый древний. Библиотека собирается поколениями. — Ты находил упоминания о схожих проклятиях у волшебников? — Да, — с усталостью выдохнул он. — Только они никак не связаны между собой. Пожалуй, только тем, что у таких людей тоже был некий «дар». Так, отлично, — он вытащил из кармана брюк палочку и просветил объект своего внимания белыми чарами. — «Проклятье как способ познания того, как все связано со всем», Реджина Робертс. Слышала что-нибудь? — обратился Драко к Грейнджер и, увидев, как та отрицательно помотала головой, отлеветировал книгу на стол. Гермиона, увидев то, как сосредоточен Малфой, постаралась отодвинуть свои эмоции в дальний угол самосознания, оставив их на «потом». Она все еще складывала для себя историю парня в полноценную картину, но, к сожалению, в ней было несколько слепых зон, которые на текущий момент не поддавались изучению. Первая: что произошло в тот момент, когда Драко попытался восстановить крестраж? Возможно ли это было хотя бы в теории? Крестраж включал в себя часть души, изъятой во время убийства волшебника или маггла; почему Волан-де-Морт решил, что простой артефактор справится с восстановлением души? «Миртл Сото. Ядовитые растения Балканского полуострова»; «Теодор Бернс. Заклинания, оставляющие след»… Просветив книгу на предмет деструктивных воздействий, Грейнджер отлеветировала ту на стол и начала высматривать дальше, предаваясь размышлениям. «Оскар Келлер. Попытки приручить драконов». Не то. Какие-то талмуды с философскими размышлениями волшебников разных эпох и столетий: некоторые имена были ей знакомы по вкладышам из шоколадных лягушек, какие-то Гермиона видела впервые. Малфой тоже выбирал что-то, и постепенно на круглом столе образовывалось количество книг на долгий вечер наедине с собой. Еще один засвет фотопленки: что было с Драко в тот момент, когда он оказался в поместье? До того, как он оказался в кровати? Если остаток темной магии все равно остался на Малфое, то сколько этот след мог оставаться в структуре предмета? — Как ты впервые понял, что у тебя есть дар? То, что мы подразумеваем под этим. — Спонтанно, — нехотя ответил Драко, и по всему было видно, что он действительно лишь позволял ей по какой-то причине участвовать в операции по спасению жизни утопающих, но не ждал реальной помощи и содействия. — Как-то я пробрался в спальную родителей, меня наказали и спрятали там мою игрушечную метлу. Я искал в шкафах и что-то разбил… Не помню точно, но это была какая-то статуэтка с простыми защитными функциями, я так испугался, что, закрыв глаза, умолял время обернуться вспять, и она вдруг стала цельной через какое-то время. Я сам не понял, как это произошло. Странное состояние, Грейнджер, — пустился в воспоминания он, — ты будто немного выпадаешь из реальности, но все слышишь и помнишь, где находишься. Просто это перестает иметь значение. Если коротко, то, когда я закончил, в дверях уже стоял отец. Он все видел. — У твоих предков было что-то подобное? — Что за допрос, Грейнджер? — спросил Драко, отправив на стол еще одну книгу, которая приземлилась на него так, будто ее швырнули с агрессией. — Мне нужно понимать детали, — сухо пояснила Гермиона, и тут новое осознание постучалось в двери ментального тела с силой, сопоставимой с той, которой выбивают их с ноги. — Ты ведь не веришь, что что-то можно сделать, так, Малфой? Грейнджер развернулась и всмотрелась в его лицо: он нахмурился, и холодный свет единственного грязного окна бил его по щекам, уязвляя и обезоруживая — брови нахмурились, глаза подернулись уже знакомой тенистой серостью, проявив болезненность, усталость и нежелание быть в этом пространстве, заниматься конкретным делом. Теперь, по видимости, была ее очередь подходить и стараться утешить через прикосновения. Шаги эхом загоготали в библиотеке, и Гермиона могла поклясться, что увидела, как Драко вздрогнул, однако, он продолжал делать вид, что выискивает книги и не замечает ее приближения. — Давай поговорим? — О чем, Грейнджер? — наконец, он развернулся и со всей свойственной ему гневливостью всмотрелся в спокойное лицо и глаза. — Вот только не надо делать такой вид, будто ты знаешь все лучше всех, — злобно и холодно продолжил он. — И умерь свою готовность спасать мир, от прошлого спасения не отошла еще. — Значит так, Малфой, — сурово начала Гермиона, — если ты считаешь, что я сказала, что мы будем разбираться с этим вместе просто так, то ты глубоко ошибаешься. Это касается и меня тоже. Я уверена, что пророчество говорит о тебе. Кроме того, наговорить девушке столько вещей, познакомить ее с друзьями, целовать, а потом умереть — верх наглости. Так что давай ты покажешь свой характер в другой раз. Она вздернула нос и нахмурилась, ввязавшись в зрительную дуэль, которая, однако, быстро закончилась ничьей. Они оба рассмеялись, увидев, как комично-угрожающе выглядит лицо оппонента. Драко раскрыл руки и пригласил Грейнджер обратно, в свои объятия, там, где, казалось, ей было теперь отведено главное место. — Дай мне время, чтобы привыкнуть к тому, насколько ты невыносима, — сквозь улыбку сказал Малфой. — Ты хотел сказать, к тому, что ты теперь не один? — Вроде того. Отойдя и прошествовав к точке «стеллаж» Грейнджер все еще продолжала делать вид, что немного злится, на что Малфой велся и периодически с опаской оглядывался на нее. Ей нравилось. В действительности Гермиона и сама не верила в то, что их теперь связало что-то, на их же собственный взгляд, важное. Точнее, она привыкла подходить к возможности отношений с холодным расчетом времени: сначала люди много общаются и начинают походить на друзей, затем вдруг понимают, что испытывают друг к другу симпатию, потом несколько месяцев выгуливают друг друга по магическому Лондону, а уж потом можно говорить о том, что у них «отношения» в привычном смысле этого слова. Они с Малфоем пропустили все пункты плана, и причинно-следственные связи сплетались в интересно-болезненный узор. — Если мы пара, то когда мы начнем называть друг друга по имени? — будто лениво и дежурно поинтересовалась Гермиона, отправив на стол еще одну книгу, которая, вероятно, могла быть чем-то полезна. — Только после секса, Грейнджер. — То бишь, есть вероятность, что никогда? — Ну, если ты будешь постоянно на меня кричать, как пару минут назад, а также заставлять «все рассказать», то да, вероятность есть. Они дразнили друг друга, сами не отдавая себе отчета о мотивации подобных действий. Вчера они не могли выпустить друг друга из рук до тех пор, пока, обесточившись, не стали засыпать. Они горели, как бы патетично это ни звучало — Гермиона все равно не могла осмыслить произошедшее по-иному. Что еще могли напомнить их отношения? Искры, вероятно, появились еще до того, как они оба смогли их заметить: они возникли внезапно; родившись в жестах, взглядах и интонациях, а потом, когда огонь добрался до принципов, мировоззрения, представлений о «можно» и «нельзя», о жизни «до» — было слишком поздно. Все вокруг пылало, и им оставалось либо пойти за пламенем и гореть, либо сдохнуть от угарного газа сожалений, страха и трусости. — И нет, Грейнджер, я не помню, чтобы у кого-то из предков были такие загоны. — У меня есть теория, что те не сработавшие заклинания связаны с пророчеством, которое мне оставили, — призадумавшись, сказала она. — Тебе не кажется, что слишком много совпадений? Если в пророчестве говорилось о нас с тобой, то и вся цепочка событий может говорить об этом. — Пока я не знаю точной формулировки, тяжело об этом думать. Но если там опять какая-то чушь старого маразматика, я не участвую. — Участвуешь, Малфой, — безапелляционно заявила Грейнджер. — Смотря как попросишь, — в тон ей ответил Драко. Они встретились посередине и, наконец, все книги были отсортированы по степени полезности.

***

Дождь решил накрыть Лондон, утопить в своих по-осеннему холодных объятиях, размочить еще летнюю пыль на каменных улочках Косой Аллеи и замызгать витрины магазина. Это была небольшая лавка фирменной одежды от Деборы Мартин, известной с начала двадцатого века своей страстью к минимализму и неброской бижутерии. Сейчас магазином владела дочь основательницы; по словам Паркинсон, та трепетно сохраняла в новых коллекциях философию бренда. Что немного обнадежило Гермиону: они с Пэнси не принялись сразу бегать по примерочным, на втором этаже расположилось кафе, где теперь они сидели, решив согреться с помощью чая. Паркинсон, прикусив губу, быстро пролистывала каталог с новыми моделями, Гермиона же надоедала двум другим волшебницам за соседними столиками тем, что мешала свой напиток, вероятно, вознамерившись растворить латунную ложку в кипятке. Та не поддавалась. К своему каталогу Грейнджер не притронулась. Они сели напротив окна, и Гермиона наблюдала, как капли стекают по поверхности стекла. — Мне ничего не нравится, — фыркнула Пэнси, — не знаю, на кого это шьют, вот, посмотри, — девушка развернула каталог, и Гермиона увидела на картинке обыкновенное голубое платье. — Не знаю, вроде бы нормальное платье, — пожала плечами Грейнджер. — Нормальное? — искренне возмутилась девушка, моргнув глазами так, будто понимать абсурдность наряда должен был даже слепой. — Вот эта бахрома вообще не подходит, ну ни туда, ни сюда. А вот это, — Паркинсон упрямо ткнула наманикюренным пальцем в другую страницу, — вырви глаз расцветочка. Это не платье на выход, а для похода в цирк, притом в качестве клоуна. Гермиона улыбнулась тому, как непосредственно и живо девушка могла рассуждать буквально обо всем, чего касались ее мысли. Было удивительным осознавать, как людей могла разделить идеология: вот, например, они по всем вероятностям могли подружиться еще в Хогвартсе. Паркинсон, как и Грейнджер, всегда была на виду, выделялась способностями к трансфигурации и чарам — это совпадало с интересами Гермионы; их лекции часто были сдвоенными именно со слизеринцами, так почему такого не могло произойти? — Я бы вообще из джинс не вылезала, — сказала Грейнджер. — Если бы не преподавательский пост, так бы и ходила. — Да? — заинтересовалась Паркинсон. — Тогда давай пойдем и купим новые джинсы и… Ну, вот, например, водолазку. Ужасно хочу одеть тебя во все черное, — зеленые глаза девушки снова зажглись азартом как тогда, в поместье. — Тебе подойдет. Никогда не хотелось дарить то, что человек не будет носить. — Значит, ты будешь в платье, Малфой и Забини в брюках и рубашках, а я… — Я действительно хочу новое платье, — согласилась Паркинсон, перебив, — но я готова поставить фалангу своего пальца на то, что Драко снова купит такие же брюки и черную водолазку. Ты представляешь, как вы будете смотреться вдвоем? — Как два человека с похорон, — отшутилась Гермиона. — Ты не права. Между прочим, черный выгодно подчеркивает естественные свойства лица, не перетягивая на себя внимание. Положив на стол три сикля, Пэнси вышла из-за стола. Грейнджер так и не допила свой чай, латунная ложка, на удивление, осталась целой. Они спустились по крутой лестнице вниз, выпорхнув на оживленную улицу: несмотря на дурные погодные условия, вокруг сновали волшебники. Кто-то как раз мчался от непогоды, кто-то медленно плыл, заходя, наконец, в магазины, и лица и личности растворялись в перезвоне дверных колокольчиков, в желтом свете лавок и кафе. Колокольчики. Именно в ту секунду Гермиона вспомнила свой сегодняшний сон. Обычно ей либо снились кошмары, либо, как сейчас, в сентябре, не снилось ничего, чему она была безумно благодарна. Осень вообще разделила все на «было» и «есть»; та, другая жизнь ассоциировалась с чем-то познанным, родным, знакомым, но Грейнджер смотрела за нею, как через кривое зеркало. Это не поддавалось рациональным объяснениям, но незримая преграда уже была выстроена, и девушка точно не могла определить: выстроилась ли баррикада сама по себе, или виной всему были сделанные выборы и совершенные поступки. Пусть… Пусть это была череда определенных событий, давших результат. Баста. Безэмоциональная карма: действия и его последствия, рождающиеся одновременно. — Импервиус, — Пэнси наколдовала водоотталкивающие, и над их головами возник невидимый зонт, укрывший их от природной истерики. Да, Грейнджер отчетливо запомнила звон, но не могла найти аналогии в сюжете сна хоть с каким-либо событием в жизни. — Ты всегда так легко сходишься с людьми? — почему-то спросила Грейнджер у Паркинсон, которая, подхватив ее под руку, шагала так, будто знала огромную улицу как свои пять пальцев. За исключением той фаланги, которую, видимо, ей не жалко было отдавать за возможность ошибиться и познать что-то еще. — По правде говоря, нет, мне обычно никто не нравится, — честно ответила Пэнс. — Предпочитаю только ограниченный круг людей. — Драко, Блейз и Дафна? — после сдвоенной пары в пятницу она уже знала имя «светловолосой девицы», которая постоянно сопровождала троицу. — Не совсем. С Драко мы начали нормально общаться совсем недавно. Ну, знаешь, в детстве я была в него влюблена, — нисколько не смутившись, рассказывала она, пока желтые огни магазинов контрастом проявлялись на серо-печальном воскресном вечере, — мы не дружили, я просто бегала за ним. Дафна была моей второй влюбленностью, мне было лет пятнадцать. Летом отец прочитал ее письма, ты не представляешь, как сильно он меня побил, — Паркинсон захохотала, отчего Гермиона поежилась. — Еще Тео. Теодор Нотт. Вот с ним мы сошлись с первого курса и так и общались. От него давно нет писем. Думаю, он погиб, иначе бы он меня из-под земли достал. Как она могла так преспокойно рассказывать о том, что отец бил ее? Боги, чем больше Паркинсон сжимала руку Гермионы, тем больше в этом чувствовалась потребность схватить окружающих людей так, чтобы они не исчезли и не убежали от нее. Поначалу Грейнджер хотелось спросить, почему Пэнси прониклась к ней симпатией, но она не осмелилась; спросить — значило бы попытаться врезать зачаток близости в простенькую рамку двадцать один на двадцать девять и семь десятых сантиметров. — А ты с кем-то общалась кроме, — Паркинсон запнулась, закусив язык, — своих друзей? — Скорее нет, чем да, — подумав, ответила Грейнджер. — Я хорошо знаю семью Рона, со всеми так или иначе общаюсь, но близка я только с ним и с Гарри. Они снова принялись молчать о чем-то своем. С этим человеком вообще было приятно и говорить, и молчать; Паркинсон было много, но вместе с тем ее образ и напускная открытость ускользали сквозь пальцы, и после очередной снятой перчатки прошлого во время душевного стриптиза оставалось только смотреть на шмотки на полу и щупать воздух, пахнущий черешней и розой. Тот магазин, в который на этот раз завела Грейнджер Пэнси, уже был ей знаком, и, улыбнувшись, девушка принялась рассматривать вешалки с вещами. Черное так черное.

***

— Охуительна, — это все, на что хватило Драко. В «Танатосе» как всегда творилось нечто удивительное: бар открылся в начале июня и, казалось бы, все желающие уже давным-давно должны были утолить любопытство и отказаться от посещений места хотя бы в воскресенье, но то ли волшебники вдруг превратились в гедонистов-тунеядцев, то ли звезды сошлись по-особенному, вызвав всеобщее человеческое буйство. По счастливой случайности им все же удалось занять столик в отдалении от входа; более того, Малфой восседал на том же месте, что и в июне, тем вечером, когда они с Грейнджер пересеклись тут случайно, после чего, как выразился Блейз, он ронял сопли и напивался. Разумеется, это было не так. И теперь он делал то, о чем не мог и помыслить летним вечером — шептал самой молодой преподавательнице Хогвартса, что она охуительна в черном. Дождь вдохнул в ее темные волосы влагу, и теперь кудри обрамляли лицо с неистовством, точно стремящемся закрыть красоту от лишних глаз; аристократичное отсутствие цвета в одежде подчеркнуло мягкость и румяность щек и острую линию подбородка. Грейнджер сидела совсем близко, и он чувствовал запах сандала — так пахли шмотки в магазине по адресу «Косая Аллея, 15». При всем желании он не мог вспомнить название магазина. Ее нерешительная рука легла ему на ногу, но в этом касании теперь чувствовались нотки главенства и осознания дозволенного. Все вокруг погружалось в какофонию из звуков жизнедеятельности людей и музыки. Хозяева, откликнувшись на спрос, завели больше обслуги: теперь по помещению порхали девушки, в которых явно чувствовалась кровь вейл, и разносили напитки, за стойкой же по-прежнему орудовали братья-близнецы. Теперь он точно знал: их двое, и оба метаморфы. Бутылки, громоздясь, лезли друг на друга на полках за их мелькающими спинами, освещаясь то одним цветом, то другим. Довольная провернутой аферой по устраиванию очередного праздника из ничего, Паркинсон, закинув ногу на ногу, как обычно покачивала ногой в новых туфлях, которые ей хотелось продемонстрировать миру. Все дрыгались на танцполе, как умалишенные, несмотря на то, что на часах было лишь около девяти после полудня; лица мелькали в калейдоскопе извивающихся тел, Драко замечал и отдаленно знакомых, и совсем незнакомых людей. Его быстрый, покупающий взгляд быстро выцепил из человеческого организма «Танатоса» около трех барышень за барной стойкой, которые сидели, будто кто-то заставил их не менять положения, и ленивым взглядом осматривали присутствующих, тотчас теряя интерес к мужчинам, если те пришли не одни. Гермиона молчала, но было достаточно лишь того, что она была тут, сидела рядом, источала на него запах новых вещей, образ новой себя и их связи. Героиня войны сидит в обществе Пожирателя Смерти. Умерли все, даже мертвые. Она рассматривала убранство, людей так, будто ей было до этого дело — профиль попеременно освещался пошлой игрой цветомузыки, Грейнджер намекала о своем присутствии только касанием теплой руки, но он мог поклясться, что знал, как сейчас билось ее сердце за тканью водолазки и как сама она ожидала внимания Драко. Наконец, милая официантка лет двадцати пяти принесла им их заказ: в воздухе повисли двадцать четыре шота; рюмки были заколдованы и подсвечивались со дна ярко-розовым цветом, а оттого было невозможно понять, что за напиток скрывается в каждой из них. — Фирменные коктейли крепостью от семи до семидесяти пяти градусов, — довольно объяснил Блейз, перекрикивая гам, — каждому по шесть. Потом посмотрим. Пэнси первая протянула маленькую руку к рюмке и, подняв ту вверх, умудрилась перекричать музыку и пожелать Грейнджер в День Рождения побольше счастья, секса и денег. Они чокнулись и выпили, Гермиона даже не скривилась, а вот Драко обнаружил подарок в виде чего-то, похожего на абсент. Пить на голодный желудок — значит, не переводить продукт даром. Блейзу повезло: его отец не настолько отчаялся и сошел с ума, чтобы оставить единственного сына без наследства, хоть тот и оказался овцой, отбившейся от стада. И теперь, очевидно, Забини праздновал не только День Рождения Грейнджер, но и победу здравости над идеологией. Вести квартетные беседы не было смысла — все равно ни черта не было слышно, а потому они пили, и каждый уговорил еще по паре-тройке шотов. Можно, конечно, было кинуть «заглушку», но эта идея была прервана вскриком. — Паркинсон! — заорал кто-то рядом с ними с невероятной силой так, будто увидел божество прямо перед своими глазами. — Нотт! — Пэнси вскочила с места и буквально прыгнула на высокого парня и принялась осыпать его ошарашенное лицо поцелуями. — Мерлин, Тео! Где ты был, Тео? Тео! Даже сквозь грохот музыки были слышны истеричные ноты в голосе девушки — она вдруг снова сломалась, обескуражив всех внезапно проявленной слабостью: вот так легко, почти по щелчку это делала Пэнси Паркинсон. Длинные пальцы крепко прижимали к себе маленькое тело, облаченное в привычно-зеленое, но новое платье. Нога выпрыгнула из туфли, и та, поблескивая лакированной поверхностью, растерянно упала на пол. В этот момент Малфой нахмурился и, нащупав руку Грейнджер, сплел их пальцы в замок. Этого еще не хватало: возвращение блудного слизеринца в родные пенаты. Он быстро отметил, как Блейз сжал челюсти, и кинул на него понимающий взгляд. К фамилии Нотт беспрестанно требовалось добавлять: «Как всегда некстати». Тео прикрыл глаза, продолжая сжимать Пэнс в своих объятиях. Во многом это уже выглядело неприлично. Драко был готов встать и, пока Забини находился в неприятном оцепенении, оттаскивать содрогавшуюся подругу от парня, возникшего из ниоткуда в ненужный момент. Но, видимо, она и сама осознала, наконец, всю превратность положения и, отпрянув, неловко нащупала туфлю босой ногой, надела и потащила за руку Теодора за стол. Забини пришлось подвинуться. Паркинсон, не стесняясь, не приходя в себя, кинула «заглушку» на стол: грохот музыки растворился слишком внезапно, и в ушах зазвенело. Не то чтобы Малфой не любил Нотта, скорее, просто не понимал и не принимал его: тот был слишком чувствителен, к квиддичу — основному предмету общих разговоров в гостиной — относился холодно и вечно ошивался в обществе Дафны и Пэнси. Разумеется, этому всему было рациональное объяснение: Паркинсон квиддич не любила, даже пропускала матчи Слизерина — вечно врала, что отравилась — и из всех однокурсниц выделила именно старшую Гринграсс. Тео, влюбившись — наверное, еще с первого курса — отразил ее личность в себе, чтобы перенять и быть всегда рядом. — Привет, Блейз, — Тео протянул подрагивавшую руку. — Здравствуй, Нотт, — выплюнул Забини. Малфой так же без особого желания пожал холодную липкую ладонь. С одной стороны, ему сейчас вообще не была интересна история скитаний Теодора, с другой, бросить Блеза в сложившемся коммуникативном хаосе было равносильно предательству. Ну почему он не мог появиться в другой раз, а? Не в тот момент, когда Грейнджер была так свободна и расслаблена, чтобы сидеть с ним и держать его руку. — О, Грейнджер, — беззлобно, но с определенным пафосом речи «заметил» он ее. — Как ты сюда затесалась? — Профессор Грейнджер, — почти оскалилась она, уловив по непонятной причине настроение Драко. Умничка. Быстро учится. Тео только повел бровями и отвернулся, снова принявшись разглядывать белесое лицо Паркинсон. Гермиона метнула обеспокоенный взгляд на Забини: тот сидел, будто только что вылез из ледяного Черного Озера. — А мне больше нравилось с музыкой, — Гермиона сняла «заглушку», и Малфой хмыкнул. Учится быстрее, чем Драко ожидал. И снова грохот. Снова крики, долетающие до уха обрывки тостов. По какой-то причине Грейнджер решила негласно защищать «своих». С каких пор она ощутила, что Блез «свой», понять было трудно, но, очевидно, это была именно та поддержка, которой Забини не хватало: Малфой отметил, как тот спрятал улыбку. — Пэнси, я так по тебе скучал, — долетело до уха Драко. Он снова заключил Паркинсон в свои душащие объятия, точно хищник, нашедший добычу. Все. Это была грань, которую пересек Нотт, и от обычного дружелюбия и терпения Забини не осталось и следа. Встав, он оторвал Тео от своей девушки и схватил его за грудки. Пэнси оказалась зажатой между ними, она зажмурила глаза, точно ребенок, услышавший ругань родителей и испугавшийся этого факта. — Прекрати лапать мою жену, — прорычал Блейз в насупившеся лицо, — или выметайся нахуй, Нотт. — Я, блять, как должен был догадаться, что вы поженились? — орал он в ответ. — Да меня не ебет, — он резко отпустил его, отряхнув руки так, будто испачкался, и направился к выходу, почти не обращая внимания на то, что задевал кого-то. Грейнджер толкнула Драко локтем. — Курить пошел, сейчас лучше не трогать, — сказал ей на ухо Малфой. — Пошли, — он подтолкнул ее, и они вышли из-за стола, оставив Паркинсон разбираться со своим прошлым. Они прошли в глубину помещения, обогнули барную стойку и вышли к туалетам, музыка долетала до сознания, точно через водяную толщею. По пышущему жизнью лицу было видно: Грейнджер смущена и обескуражена. — Хочешь, уйдем? — спросил Малфой. — Бросить Блейза? — по-детски самоотверженно удивилась она. — Ни за что. Пэнси рассказала мне о том, что они с Теодором дружили с первого курса. Когда в Министерстве шли обыски, у меня была возможность увидеть личные дела Пожирателей и их детей, — продолжила Гермиона. — Мельком посмотрела тогда. На собрании, помнишь? — Да, — сухо кивнул Драко. — Алан Нотт уничтожил свои хранилища и сейфы и подорвал поместье. По неофициальным данным его сын сбежал примерно зимой девяноста восьмого, скорее всего, в Норвегию. Он стал распространять нелегальные вещества. Я уверена, что он и сейчас этим занимается. Ты видел, какой он бледный? И его глаза… — Блять, — выдохнул Малфой. — Ты и мое дело видела? И Паркинсон, и Забини? — Да, мельком. Пэнси и Блейз числились пропавшими, не более того. Сейчас отслеживанием ваших дел пассивно занимается Аврорат. Я не стала участвовать еще тогда, — доверилась Грейнджер. — Самое лучшее, что вы могли сделать — пойти в Хогвартс на седьмой курс. Это служит гарантом лояльности. Но вот Нотт… Пэнси доверяет ему безраздельно, и это видно, — с рациональностью продолжала объяснять она. — Есть вероятность, что он захочет действовать в Хогвартсе. Малфой, я прошу тебя, следи за тем, чтобы Теодор ей чего-нибудь не сунул, — карие глаза наполнились жалостью. Драко наблюдал за этим зрительным обнажением, не дыша. При всей своей сдержанности и внешней сухости Гермиона действительно легко открывалась, стоило только подобрать нужный ключ к сложному, но только с виду сейфу. Откуда происходило это жгучее желание защитить и опекать каждого, кто казался ей беспомощным перед обстоятельствами? — Я могу спросить, Грейнджер? — Да. — Почему ты пытаешься всех спасти? — его рука мягко сжала ее искреннее, чистое лицо; он неосознанно стремился удержать сейчас эту распахнутость в чайных глазах, чтобы они вновь не подернулись пеленой строгости и логики. Не давая выскользнуть, прижав ее душу к стенке, Драко мягко прощупывал девушку, запрещая себе нарушить ее личное пространство и применить легилименцию — у Грейнджер должно было оставаться право выбора. — Это долгая история, Малфой, не сейчас. Просто береги Пэнси. За это светит срок в Азкабане. С грохотом шкаф-купе спрятал в себе еще один скелет. Все люди были выходцами из собственной травматики: было глупым полагать, что самую умную и талантливую девочку враждебный мир уберег от потрясений и страхов. — Просто помни, что у нас не так много времени, — Драко прислонился своим лбом к ее лбу. Прижавшись к друг другу, что было мочи, они замерли; другой мир пытался ворваться в их спонтанно организованный уют через звуки индастриал-техно. Ему не хотелось искать разгадок и методов по спасению собственной шкуры — теперь Малфой чувствовал себя невероятно уставшим, точно Сизиф. Словно он бесконечно, тягомотно брел по пустыне, и, когда наконец оазис оказался не очередным миражом, ему хотелось припасть к источнику и пить; пить до тех пор, пока не начнет подташнивать, пока не подкосятся от усталости ноги и не захочется погрузиться в темноту насовсем, закрыв способность к визуальному созерцанию происходяшего ширмой усталых, подрагивающих век. Он ощущал жажду. Пить. Пить. Упиться этой близостью, выхлебать ее до дна; когда не останется ни единой капли, ни воспоминания о том, что когда-то здесь растекался источник, способный подарить жизнь. Он ощущал эту потребность кончиками пальцев вместе с запахом сандала; вместе с тем, как руки ощущали спину и изгиб поясницы, как разгорался внутри огонь желания, безумия, наваждения. — Мне пора, Малфой, — тихо проговорила Грейнджер в его грудь, — береги себя и Паркинсон. Я жду тебя. Фигура, обтянутая самым откровенным цветом из всех возможных, начала удаляться, по ней вдаривали плевки красного, зеленого, синего цветов попеременно; затем она слилась с человеческим организмом на танцполе, с мелькающими конечностями, окриками, тостами, этиловым безумием. Драко прокрутил сказанную фразу бессчетное количество раз перед тем, как вернуться за стол и вглядеться в бледную, осунувшуюся физиономию Нотта и заметить, как подрагивают пухлые губы Паркинсон. И если Грейнджер он готов был оставить выбор, то Тео — нет; уже через пять минут он щупал его воспоминания скальпелем чумного доктора, который просто выполнял свою работу и соблюдал негласное обещание.