Death tree

Последние дни мая, 1998.

В раскрытые окна ворвался запах лета и хлорки, не способный перебить гниль и смрад: и пускай нос улавливал эти ноты лишь отдаленно, почти аллегорически, но одежда, волосы, нутро — все словно впитало в себя это преследовавшее ее зловоние. Два этажа, четыре просторные спальные комнаты, три ванных — все выдержано в красках живой веселости, из северных окон всегда, когда бы ни захотелось, можно увидеть зеркально-голубую гладь морской стихии; волны извечно откликаются на неведомую силу из глубины и почти без протеста двигаются навстречу своей гибели — с силой, подобной лишь умалишенным, они бросаются на скалы, чтобы оставить после себя ошметок короткой жизни — пену. Она родилась на исходе последнего месяца зимы, все окна были открыты настежь, и маленькая Цисси долго рассказывала матери, что помнила, как ей было холодно. Мать смеялась — редкие вещи способны были ее развеселить, смягчить острые черты лица и вечно нахмуренные тонкие брови. Мать смеялась, а маленькая Цисси действительно помнила. О других своих ранних воспоминаниях она решила молчать. Быстро привыкнув к туманам и холоду Великобритании вместо приветствия, Малфой чувствовала себя чужой в этом отвратительно-живом поместье, где все стены, тюль, белье да и каждый угол вопили о неистовой тяге существовать и быть. Она уединилась в спальне на втором этаже, оставив их общую с мужем постель, чтобы позволить себе выреветь то, что просилось наружу. Пока эльфийка Дженни разливала в чашки, которые были до невозможности чужими, утренний чай, Нарцисса приказывала себе держаться, превращая астральное тело в один сплошной кремень; она предлагала себе, буквально настаивала оставить эти эмоции для второго этажа. А сейчас, придя в комнату, не могла выдавить из себя ни слезинки. Волны продолжали весело гибнуть под сухим взглядом голубых глаз, она вспомнила, как Меда зачитывалась тайком маггловскими книжками, озвучивая некоторые из вещей своей сестре. В одной истории упоминалась легенда о птице, что пела всего один раз за жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Когда подходило время, взлетев, она искала куст терновника, затем бросалась грудью на самый острый шип и пела свою последнюю песню так прекрасно, что заслушивались даже боги. Все лучшее покупается лишь ценой великого страдания. Вот так гибли волны в этом краю. И вот так отложились отрывки из маггловской книги в детском сознании, найдя затем реальное отражение в жизни каждой из сестер Блэк. Ветер гнал по лазурному небу вату облаков, а Малфой гнала прочь от себя мысли о том, что ей удалось выторговать у жизни и с чем теперь необходимо было распрощаться.

***

Сентябрь, 1998.

Нотт умудрился умаслить Забини: весь остаток вечера он держал дрожавшие липкие руки при себе. В конечном итоге все закончилось тем, что несчастный бездомный слизеринский «родственник» занял одну из спален поместья до субботы. Драко видел, как Паркинсон ревела и умоляла Блейза разрешить Теодору пока остаться у них; может быть, сказалось и то, что сам Забини напился, но через четыре часа к поместью они трансгрессировали все вместе. Малфой сидел в библиотеке. Встав раньше обычного, он ощутил странную пустоту. Ему необходимо было заняться хоть чем-то, чтобы не свихнуться от собственного мыслительного потока, который сносил все плотины-умозаключения, позволяющие сдерживаться. Утро осветилось лучами рыжего апельсина: свет просачивался в пыль и затхлость помещения, силясь перекричать смерть и вопящую пустоту поместья. Он чувствовал: в этом году холод и серость осени придут на трон постоянства быстро, и, возможно, сейчас Драко наблюдал прощальный тур гастролей солнца, встав у окна. Сортировать впечатления вчерашнего вечера было трудно, но, если подводить все к общему знаменателю: дела обстояли хуже, чем предполагал Малфой. Теодор начал употреблять еще на пятом курсе. И это, откровенно говоря, Драко волновало не больше, чем вопрос: «Что съесть на завтрак?» Многие ученики считали, что правила Хогвартса существуют для того, чтобы их нарушать. В поместьях семей почти всегда был наполненный погреб с проходными классическими напитками вроде огневиски, медовухи и вин; бар с алкоголем подороже, стоявший чаще всего на виду в гостиных и столовых комнатах, подростки, достигшие уже своеобразной степени разумности, не трогали, но из места, где запрещенка «плохо лежала», тащили все. Чтобы получить что-то помощнее, из-за чего можно было отправиться в Азкабан — статья такая действительно существовала, по крайней мере, на бумаге — некоторые умники вываривали листья белладонны, затем с чем-то смешивали получившийся «отвар» и либо разжевывали получившуюся смесь, либо добавляли в напитки. Сам Малфой к таким людям относился с презрением. Среди чистокровных семей подобные воздействия на организм порицались; наследственность и так оставляла желать лучшего вследствие постоянного кровосмешения, а уж пичкать организм чем попало для большинства было ниже достоинства. Он иногда замечал странное поведение Нотта во время тусовок в гостиной Слизерина, но не придавал этому значения. Кого вообще волнует такой доходяга и сопляк, как Тео? Пусть хоть обоссыться и обблюется — большего презрения все равно испытать к нему было невозможно. Чем больше в «Танатосе» пьянел Нотт, тем проще Драко было обходить его ментальные защиты и блоки — Северус был прекрасно-жестким учителем, и теперь за это ему можно было сказать: «Спасибо». Малфой внезапно начал ощущать себя предателем: полученную информацию нельзя было выдать Забини на тарелке очередной беседы с призывом жрать. Разумеется, он привык говорить своим друзьям все так, как оно обстояло на самом деле по мнению Драко, но намного разумнее в текущей ситуации было бы надавить на Паркинсон и призвать все рассказать самой. Малфой быстро нашел то, что нужно: очередной матч, Слизерин играл против Когтеврана. Спальные девочек и мальчиков пусты. Паркинсон, ненавидящая квиддич, снова ссылается на болезнь: она сидит на кровати, и Нотт застает ее то ли за факультативным чтением, то ли за чем-то еще. Перед глазами Тео все расплывалось, но Драко все же не составило труда идентифицировать девушку и локацию. Нотт долго рассказывал ей о какой-то безобидной «вещи», привезенной после каникул — Теодору понадобилось какое-то время для того, чтобы внушить, что это абсолютно безопасно. «Поможет отвлечься, Пэнс», — повторял он в потерянное бледное лицо. Драко не знал, но, оказывается, у Паркинсон и Гринграсс был недолгий, почти по-невинному детский роман. Он, вероятно, случился уже позже просмотренных им событий, потому что сейчас Малфой мог заново вспомнить их поцелуи в общей гостиной во время отмечания приближающихся рождественских каникул. Тогда, в подростковом возрасте, это казалось шалостью, фарсом, попыткой привлечь внимание к своей почти сформировавшейся личности, но при ретроспективном анализе оказывалось, что Драко не желал смотреть в глубинную суть вещей. В тот день Пэнси доверила своему другу тайну: она влюблена и страшно боится, что ее чувства не взаимны. У Дафны никогда не было проблем с вниманием: однокурсники поочередно помогали ей со всеми предметами, в которых она ничего не понимала; на четвертом курсе Гринграсс пошла на Святочный бал с каким-то, как выражались девчонки, красавчиком из Дурмстранга — это было сродни общественному признанию со стороны всех сверстниц. Нотт-таки убедил Паркинсон, что станет легче. И под сопровождение слез, под разговоры о том, что на месте Гринграсс она бы сама предпочла Драко, Пэнси-таки сожрала что-то из его рук. Это тоже было правдой: на пятом курсе Малфой на какое-то время сблизился с Дафной; ни о какой постели речи не шло — трахнулись они только на шестом курсе, когда Гринграсс заметила на его предплечье метку — но они действительно часто работали на Зельях в дуэте, сидели вместе и много разговаривали. По впечатлениям самого Тео — по крайней мере, такие субъективные представления остались в его голове — действие как обычно началось спустя минут пятнадцать, Паркинсон перестала плакать, но стала говорить об учащенном сердцебиении, как-то странно щупала покрывало и с интересом рассматривала комнату, словно видела ту впервые. Нотт догнался. Когда Пэнси через какое-то время откинулась на кровать и закрыла глаза, Тео навис над ней; перед глазами плыло сильнее; все, что он видел — лицо девушки с легкой болезненной улыбкой. Она пыталась его отталкивать, но получалось плохо. Руки были вялыми, ленивыми, падали обратно на поверхность кровати, как камни, идущие на дно. Нотт осыпал ее лицо липкими небрежными поцелуями, притягивая к себе тело, потерявшее опору из-за расслабившихся мышц. Чем откровеннее становились воспоминания, тем больше ненависти испытывал Малфой к этому жалкому существу. В памяти Тео отразились самые отвратительные подробности, произошла фиксация, и, более того, дальше Нотт воспроизводил эти воспоминания при возникавшей потребности. Ему нравилось, что Паркинсон была безвольна и никак не реагировала на происходящее. Ему, блять, нравилось. Драко сжал кулаки и заставил взгляд сфокусироваться на остатках сада за грязью стекла. Вчера в кровать он лег в той кондиции, когда мыслей уже не было; теперь, когда в ход шел анализ, он удерживал себя от того, чтобы не ворваться в спальню на втором этаже и не разбить омерзительное лицо в мясо. Его сдерживало лишь то, что Забини очень чутко прислушивался к Пэнс, и, разумеется, если бы Малфой избил и выкинул Нотта, она бы закатила истерику. Так можно было потерять и друга, и новую подругу. Теперь к заботам о собственном состоянии прибавились заботы о том, чтобы Паркинсон снова не села на эту дрянь: он пообещал себе, что не спустит с нее глаз до субботы, ибо вероятность такого исхода была велика. К сожалению, Паркинсон, привыкшая к постоянному насилию, лишенная матери с младенческого возраста, росшая без заботы и внимания — в общем, девушка с зависимой структурой личности — подсела быстро, буквально со второго эпизода употребления. Поначалу Нотт с удовольствием подсыпал лекарство от скуки в ее бокал во время общих посиделок, но ему быстро надоело то, что Пэнси все больше в состоянии опьянения тянулась к Дафне, болтала с ней, стремилась прикоснуться при любой возможности. Он со злобой и яростью наблюдал, как довольная Паркинсон заправляет золотые локоны волос Гринграсс ей за уши, как наклоняется ближе, когда смеется, как иногда, точно случайно, касается её колен, как задерживается при прощании в дружеских объятиях и с каким удовольствием целует овал лица. Теодору было мало плыть вместе в одной маргинальной лодке. Ему нужна была вся Пэнси, еще с первого курса, и теперь он нашел способ, как можно дергать расторможенную, нервную и ставшую тревожной «подругу» за веревочки. В утро, когда на Паркинсон вместо обычного живого лица была маска с фиолетово-желтыми кругами под глазами, сухими бледными губами, и ее руки сильно дрожали, она зашла в спальню мальчиков, где Нотт собирал конспекты в сумку, и попросила дать ей еще. Говорила о том, что совсем не может собраться: голова ватная, тело пробивает озноб, мысли путаются. — Нет, Пэнс, мало осталось, — эту фразу Драко расслышал до тошноты отчетливо. — Я могу купить, Тео. Скажи, сколько ты хочешь? — Нисколько. До Рождества у меня осталось не так много, сварить смогу только в поместье, так что прости, подруга. — Мне очень надо. Паркинсон почти опустилась — об этом вопил весь ее внешний вид. Почему они не смогли заметить? Блять, да все просто считали, что девушка была болезненной сама по себе. У Нотта всего было достаточно — он врал. Тео предложил ей трахнуться за еще один грамм. — Пошел нахуй, Нотт. Пэнси продержалась три дня, один из которых провела в больничном крыле: мадам Помфри только разводила руками и вливала в девушку настойки с витаминами. Закончилось все тем, что она-таки пришла к Теодору после лекций. — Только минет, Нотт. Они заперлись в ванной старост, куда у Пэнси был доступ по праву принадлежавшего ей значка. — Ну, давай, — сказал Теодор. Все время экзекуции Паркинсон прятала глаза: сначала она их отводила, потом, когда стянула с него брюки и белье, закрыла; он постоянно говорил смотреть на его лицо, но она только пряталась за заслоном век. Тогда он больно взял ее за короткие волосы и начал вталкивать член в глотку так, будто вымещал всю свою злость на нее, на мир и на Дафну Гринграсс. И чем больше Паркинсон давилась, тем больше он ненавидел ее. Когда Тео кончил и вытащил обещанный грамм в бумажной обертке, она в молчании прошла к туалетам, и минут пять умывалась и полоскала рот; иногда Нотт слышал сдавленные рыдания. До Рождества эта схема оставалась неизменной, как и сопутствующие декорации. Сколько бы Нотт ни уговаривал Пэнси трахнуться и сколько бы он за это ни предлагал, она неизменно отказывалась, старалась обращаться как можно реже, только тогда, когда ломка становилась совсем невыносимой. Потом перестала приходить. Тогда же углубились их отношения с Дафной. Затем точно пробел в сознании, а потом резкое узнавание: Паркинсон сбежала с Забини. Мудовые рыдания Нотта на эту тему Малфоя не интересовали. Ему было необходимо поговорить с Пэнси как можно скорее. Как она могла после произошедшего так обнимать Тео? Как могла умолять Блейза оставить его в поместье? Почему она так нервничала? Весь этот гам вопросов доводил Драко до исступления: он порывался то бежать в спальню и вытаскивать оттуда Паркинсон, то идти бить ебало Нотту, то разговаривать с Забини, но он держался, умолял себя не принимать решение из точки паники, но при всем и сосредоточиться на изучении выбранных книг было невмоготу. Он не понимал, как Трелони могла на третьем курсе заявить, что Грейнджер сухая. Сам Малфой не придал бы значения тем мелочам, которые умела замечать девушка: она слишком отчетливо находила в толпе тех, кто находился в заднице. Вероятно, по этому же признаку она подружилась с Поттером и Уизли – те пытались отправиться в мир иной каждый год. Бывало, что по нескольку раз. Сев за стол, Драко-таки заставил себя начать раскопки на месте крушения собственной туши.

***

Хвала богам, что у Грейнджер хватило ума не ответить МакГонагалл за завтраком: «я знаю» на предупреждение о том, что мисс Паркинсон, мистер Забини и мистер Малфой не в Хогвартсе и прогулы им ставить не нужно. Сейчас, когда Гермиона возвращалась в свой кабинет для подготовки к первой лекции у третьих курсов, до которой было около получаса, она чувствовала себя так, будто носит в себе огромную тайну. На преподавательском столе ожидало письмо. В открытом окне виднелся огненно-рыжий пейзаж Запретного леса, пахло сыростью и солнцем. Гермиона, сорвав печать, открыла конверт. Быстрый отклик подсознания недолго надеялся, что письмо от Малфоя — девушка быстро узнала заученный почерк Гарри. «Гермиона, привет! Прости, что не писал: разбираюсь с делами Аврората. Приходится наводить порядок в тех документах, на которые Робардс забил. Джинни и Рон помогают по мере сил. Как прошла твоя первая рабочая неделя? Уверен, что замечательно, не могу представить, сколько ты можешь дать детям… Если бы я слушал тебя повнимательнее, сейчас мне бы не пришлось читать школьные учебники, чтобы понять состав некоторых зелий в сейфах. Ты как всегда была права. В эту субботу у тебя День Рождения, и мы не простим себе, если он пройдет, как в том году. Так что ждем тебя в пять часов после полудня в Норе, будут все наши. Мама уже закупается в Хогсмиде, Джинни ругается, что все испортится быстрее, чем ты приедешь. Так что возражений мы не принимаем! Когда еще сможем все так собраться? Искренне твой, Гарри». Глаза намокли так, будто в них что-то попало. «Мама». Как много было для Гарри в этом слове. Чем больше он находился в Норе, тем сильнее он роднился с семьей Уизли, что было естественным и закономерным процессом. Он наконец-то нашел то, в чем существовала его главная потребность: семью. Неужели и Гермиона когда-то действительно могла стать ее частью? Называть миссис Уизли матерью? Грейнджер согнулась пополам так, будто кто-то со всей силы ударил ее в живот. Она пыталась разреветься, но только бездумно села на пол, обхватив колени руками, точно дитя. Слез не было: все они высохли еще в июне, и теперь только царапали глаза изнутри, как хищные песчинки Сахары. Если раньше Гермиона, находя в себе боль, воспринимала ее как инородную, уродливую часть себя, то теперь они стали союзницами. Идти со штыками на улыбающееся дружеское лицо, на собственную часть, на то, что вросло в тебя, став очередным куском общего мяса? Увольте. Рафаэль Грейнджер и Джин Грейнджер. Отныне это только два взрослых человека, живущих в Британии; ее, по странной случайности, однофамильцы. Заклинание Обливиэйта необратимо: Гермиона знала это с самого начала, но какая-то ее часть верила, что в жизни, где магия существует на каждом шагу, нет ничего, что было бы ей не под силу — нужно лишь отыскать нужные книги, изучить верные заклинания. Поспишь — все пройдет. Мама говорила так. Гермиона верила в магию так слепо, как верят в богов, в их могущество и силу; но законы мироздания едины и для людей, и для детей Бездны. Разумеется, в субботу Грейнджер будет в Норе. Она даже сможет улыбаться, вести беседу и делать вид, что все осталось таким, каким она его оставила. Это сравнимо с детской комнатой, в которую она вошла перед тем, как навсегда вычеркнуть себя из жизни родителей. Там еще хранились игрушки на кровати и ждали, когда она снова разложит их рядом по разные стороны перед сном так, чтобы никому не было обидно. На полках стояли книги с разноцветными корешками: Андерсен, Перро, Линдгрен, Киплинг, Барри… В ящиках письменного стола стыдливо спрятались постеры семилетней давности с каким-то певцом, за которого она хотела выйти замуж, когда вырастет. В памяти это помещение с его застывшей жизнью отпечаталось, как маггловская фотография: она не шевелилась, предметы неизменно оставались на законных местах в любое время, когда она воскрешала этот слепок жизни перед внутренним взором. Подобным же образом Гермиона вспоминала Нору: отныне она была статична, и это вызывало боль. Союзница как обычно садилась рядом и надменно закатывала глаза к потолку. Внутри себя Грейнджер понимала, что та, другая жизнь, стала ее прошлым. Но упрямое детское сердце негодовало: разве для того, чтобы дружба длилась долго, нужно обязательно выпутываться всем вместе из очередной передряги и сражаться с поехавшим темным волшебником? Неужели только это служило соединителем? Грейнджер ебанный мегамозг. «Если бы я слушал тебя повнимательнее…» Все отождествляли Гермиону с книжками. Если можно было бы запросить у Гарри, Рона и Джинни десять ассоциаций с ее личностью, книги там заняли бы первое место — к гадалке не ходи. Когда Грейнджер вдруг превращалась в их глазах в девушку, а не в дружеское плечо, начинала интересоваться, например, платьями, то никто не понимал, что с ней делать. На Святочном балу Гарри и Рональд страшно удивились, осознав, что она может просто… Нравиться. Их, блин, кумиру. Когда она осознала себя влюбленной в Уизли, Поттер так старался ее утешить, что его максимумом стало само нахождение рядом. И вот вчера в Косой Аллее, когда они сидели вместе с Пэнси, Грейнджер правда, искренне были неинтересны платья каталога или она не заинтересовалась по привычке? Кто она такая, эта Гермиона Джин Грейнджер? Первое понимание, что интересы и окружение не определяют ее полностью, девушка получила только наедине с человеком, которого обещала обходить стороной до конца своих дней. И это понимание поразило ее так же сильно, как когда-то поразил первый оргазм. Только теперь это был пик умственного наслаждения, что было в разы ценнее — Малфой был человеком, которому не нужно было лезть ей в трусы, чтобы доставить невероятное удовольствие. Он даже обнимал так, будто срывал с нее наносные мантии всех долженствований и определений себя через статусы, дружбу и занимаемый пост. По всем канонам представлений о самой умной ведьме столетия, та должна была трепетать от одной мысли о том, что она самый молодой профессор Хогвартса, но трепетала Грейнджер только при безумной мысли о том, что Малфой теперь — только ее. Его поцелуи и касания перекрикивали все: прошлое, долги, которые Гермиона вроде как еще не раздала, принципы. Кому она так, черт возьми, задолжала? Решимость переорать прошлое — это лейтмотив каждого касания их тел, губ и рук. Красная нить. И каждый из этих эпизодов в разы интимнее и сакральнее всего того, что было с ней. Троица, сбежав со свадьбы Билла и Флер и пережив стычку с Пожирателями в маггловском кафе, только прибыла на площадь Гриммо. Гарри почти сразу уснул после разговора с Кикимером. Они с Рональдом долго сидели на кухне, где раньше собирался Орден — призраки прошлого сновали по кухне, как по платформе вокзала Кингс-Кросс. Наверное, им обоим было жутко страшно, может быть, они хотели забыться или почувствовать что-то, кроме тревоги о будущем, и тогда он сказал, что любит, и эти слова ударились куда-то в солнечное сплетение. Что Грейнджер знала о любви? В тот момент девушка думала, что очень и очень много. Гермиона чувствовала тепло по отношению к Гарри и семейству Уизли; ей хотелось их оберегать, чтобы им не было больно и грустно. А отношение к Рону, по воспоминаниям, было подобным, но чуть более особенным. Они поднялись на второй этаж — Грейнджер знала, зачем они туда идут и что должно произойти, но делала вид, что они и правда идут просто лечь спать в одну кровать. Нервными пальцами она стянула синюю кофту с обилием декоративных пуговиц, отвернувшись лицом к окну. Первый раз она обнажалась перед мужчиной, щеки заразились пунцовостью. Рон подошел к ней сзади, она вздрогнула, когда теплые пальцы с готовностью коснулись втянувшегося от нервов живота, а поцелуи начали оставлять свои настойчивые борозды на коже. Все внутри сжалось в пружину. Она не испытала ничего из того, что видела и слышала мельком о сексе. Никакого жара внизу живота, никакого трепета, никакого неистового желания — ничего. Когда протестовать и останавливаться было поздно, когда ее ноги были разведены, а нижнее белье обоих уже лежало на постели, Грейнджер вдруг поняла, что все было уж слишком сакрализировано. Нагота, гениталии, секс — все это такая же часть биологии и естественного взаимодействия, как и все остальное. Отличающаяся только тем, что жестко регламентирована нормами морали. Зачем было так вздыхать и плакать, когда Лаванда поцеловала Рона, если это ничего не значило во вселенском смысле? Если быть с Роном означало сжиматься и стараться не засмеяться из-за его сосредоточенного лица? И тогда Грейнджер закрыла глаза и вскрикнула от неожиданности и резкой боли, когда он вошел. Кажется, Рон испугался даже больше нее, и Гермионе даже пришлось уговаривать его продолжать. Жалкие надежды на то, что процесс вдруг подарит удовольствие, разбились о серость спальни и неловкое выражение лица Рона, стирающего с ее живота и ляжки сперму. Диагноз: жарко, странно, непонятно. И разве можно было теперь обвинять саму себя за готовность распрощаться со всеми этими воспоминаниями в угоду тому, что случилось с ней? Боги, совсем скоро должна была начаться лекция, а Грейнджер проводила какие-то больные параллели и пыталась ответить на вопросы, которые задавала самой же себе, как перед лицом старейшин Визенгамота. Встав с пола, взяв в себя в культи, оставшиеся от рук самообладания, она села за преподавательский стол. Не было с Малфоем никакого жара и всей этой пошлости, описанной в книгах. Все было совсем по-другому. Это поцелуи — выстрел в упор и разлетевшиеся мозги на стене. Рука, касающаяся случайно или намеренно — одно и то же с капканом: тот же лязг, та же неотвратимость, те же ощущения сердца, бьющегося в глотке и грозящего помереть там же. Целуешь без пафоса и прочей шелухи, но с ощущением: остановишься — сдохнешь на месте. Без сценариев. Без понимания, что произойдет дальше. Алгоритмы и представления о том, «как оно должно быть» растворяются в слюне, когда языки касаются друг друга, когда Вам нужно забрать друг друга у физической оболочки, жизни, смерти, да у кого угодно. — Профессор Грейнджер, можно? — из-за двери показывается курносый Нэйт Паркер, за ним — такие же заинтересованные головы когтевранцев и пуффендуйцев. — Да, заходите, — улыбнулась она.

***

— Рассказывай, Пэнси. Драко снова застал девушку в саду. Так и не найдя действенной методики для того, чтобы сосредоточиться на книгах, он оставил их на «завтра» или на вечер, решив немного подышать одним из последних солнечных дней Эссекса. Возможно, это была последняя осень в его биографии. Почему бы не вшить в подкорку эти багряные листья, поникший сад — под стать его настроению — и неистовую рыжину пейзажа? Как один из мазков на общем полотне среднего арифметического. Но все развивалось так, как нужно; Паркинсон заняла свой конфессионал и, по видимости, вела мысленный диалог с ботинками: так упорно она их рассматривала и позволила себе отвлечься только тогда, когда ее окликнул Малфой. — Драко, — она улыбнулась и жестом пригласила его в беседу, погладив место, на котором он сидел в субботу. Малфой сел и принялся беззастенчиво буравить поникшее лицо требовательным взглядом. Пэнси выглядела растерянной, точно крыса, которую прижали к стенке, и та не знала: наступило ли время для последнего прыжка в попытке защититься. — Я все знаю, Паркинсон, — сухо и безапелляционно заявил Драко. — Либо ты рассказываешь все сама, либо я иду к Забини. Разумеется, не пошел бы он к Блейзу — та мерзкая информация, которую Малфой вытащил из головы Нотта, могла разрушить все до основания: и отношения друзей, и только стабилизировавшееся состояние психики парня. Но все же Драко умел давить. Наверное, ему бы действительно пошла роль министерского работника по досудебному расследованию особо важных дел — такой цинизм, холодность и жесткость появлялись в его лице, голосе и жестах, стоило переключиться какому-то невидимому тумблеру. Есть цель — разобрать все до винтика, остальное — средства, и они оправдывают цель. Малфою лишь нужно было, чтобы Пэнси сдалась под его натиском; для ее же, блять, блага — по крайней мере, он взял на себя роль спасателя, которую так ненавидел и в которую периодически умудрялся угодить. Пэнси молчала и делала вид, что слишком увлечена собственной обувью. — Говори же, — продолжал настаивать Малфой. — Не заставляй меня применять окклюменцию; я этого не хочу. — Драко, это все унизительно, — бесцветно начала Паркинсон, не подняв глаз, — я мечтала забыть; я надеялась, что Нотт никогда больше не объявится. — Как ты можешь упрашивать Блеза, чтобы этот урод жил здесь? — с отчаянием и непониманием спросил Малфой. — Ты должна была рассказать. Он ведь просто тебя насиловал, Пэнси, ты это понимаешь? — она все молчала, уворачиваясь от камнепада вопросов. — Есть причины, — грубо сказала она. Для Паркинсон пришло время снова перечитать одну из самых черных страниц своей биографии.

***

Последние дни мая, 1998.

Сев за туалетный столик пустующей спальни, Нарцисса вгляделась в отражение: сколько раз это лицо было на первой полосе «Пророка» под самыми кричащими заголовками? Малфой вытащила гребень, и шелк белоснежных волос ниспал на птичьи плечи. — Мама, а Цисси снова разговаривает со своими воображаемыми друзьями! Отец как обычно подарил Белле новые туфли и платье, и она бежала вниз в обновках по лестнице в просторную гостиную с диким, победоносным криком: снова получилось уличить одну из сестер в «сумасшествии». Одна, по представлению девочки, была ненормальна в своей любви к маггловской жизни, другая же по иным показателям. Нарцисса бежала вниз вслед за сестрой с застывшими слезами в глазах. Она не ненормальная! Она такая же, как все! — Мама, а Цисси сумасшедшая! — черноволосая кудрявая девочка вглядывается в непроницаемое лицо Друэллы Блэк. Со спокойствием и непоколебимостью женщина отставляет фарфоровую чашку на блюдце. Через пару секунд зрительного напряжения маленькой дуэлянтке остается только ошметок собственной хищной улыбки: Белла прикладывает ладонь к щеке — мать отвесила ей пощечину. Нарцисса задохнулась от неожиданности, прикрыв удивленный рот рукой. — Никогда не смей так говорить про свою сестру. Может быть, сумасшедшие просто склонны защищать «своих?» Без сомнения, до последних дней Друэлла старалась оберегать свою любимицу — Нарциссу — от нападок Беллы. Мать делала вид, что любит всех своих дочерей одинаково, но Малфой, тогда еще Блэк, знала правду. И, вероятно, именно эта материнская приязнь берегла психику девочки; так, постепенно, девочка приняла свою инаковость и смогла раствориться в калейдоскопе изумрудных мантий Слизерина. Ее жизнь стала такой же, как у всех, за исключением тех моментов, когда уставшая от лекций голова касалась подушки, и ребенок проваливался в ставший привычным Сумрак. Друэлла запрещала детям посещать свою комнату. Более того, даже со своим мужем, Сигнусом, она предпочитала спать раздельно. Только единожды одна из сестер нарушила запрет, за что понесла суровое наказание — две недели Андромеде не разрешалось покидать свою детскую, эльфы приносили ей исключительно овсяную кашу на завтрак, обед и ужин, которую девочка ненавидела. Обычно мать распоряжалась готовить для Меды отдельно, но в моменты наказаний все привычные поощрения теряли силу. — Там очень много свечей, — затем рассказывала Андромеда, — какие-то знаки на полу, наверное, руны.

***

— Ты ведь все видел, Драко, — выдохнула Пэнси, — что ты хочешь услышать? — Я хочу понять, как после всего случившегося ты могла упрашивать Блейза оставить эту тварь здесь, — начал срываться Малфой. Да, он начинал закипать, и Паркинсон пора было заставить свой рот говорить. — Воспоминания сохранены до Рождества, верно? — усмехнувшись, спросила она. — Откуда знаешь? Ничто уже не казалось Драко удивительным: он был готов выслушать любую версию и поверил бы девушке безоговорочно — Пэнси не была в той ситуации, когда принялась бы врать. Слишком обесточенной и загнанной сидела она на своем привычном месте. — Нотт умеет изменять воспоминания, — усталость и невидимый груз согнули ее круглые плечи, — можешь залезть в мою голову и посмотреть. — Уверена? — Да. Она ослабила защиты самостоятельно, облегчив для Малфоя не самую приятную часть работы. Вонзаться в чужие воспоминания — копаться в чужом ментальном белье. Да, порой это было необходимо, но остатки моральных качеств каждый раз незримым протестом вставали в голове Драко укоряющими призраками. У этих бесплотных теней было его собственное, детское лицо. Он быстро пошел в нужный отрезок умственной хронологической ленты. По всему получалось, что после просмотренных событий в голове Нотта Паркинсон сама начала распространять запрещенное вещество в Хогвартсе. Он видел поддельные всполохи кадров: на тусовках девушка продавала уже сама. — Как ты слезла? — Малфой помассировал виски руками. — И чего он хотел этим добиться? — Мне помогли отношения с Дафной. Влюбленность затмевала все, — пояснила Паркинсон. — Он клялся, что сдаст меня. Расскажет, что именно я распространяла. — Его воспоминания подтверждают тот факт, что именно он подсадил тебя. Нотт тогда бы отправился в Азкабан за тобой. — Тео сказал, что ему нечего терять. Если меня не будет в его жизни, ему все равно, что будет дальше. — Ты должна рассказать все Забини, Пэнси. Мы разберемся, что с ним делать. Нотт числится пропавшим без вести, — с холодностью объяснил Драко, — мы правда можем сделать что угодно. — Ты в своем уме? — Паркинсон резко развернула свое лицо и всмотрелась в стекло серых глаз. — Блейз убьет его, — алебастровое лицо заразилось испугом, точно саркомой. Этим изумрудным глазам не шло быть затуманенными пеленой ужаса. — Тем лучше.

***

Суббота приблизилась, напав со спины. Все занятия прошли штатно, но Гермиона чувствовала себя невероятно уставшей. Возможно, дело обстояло в том, что что-то внутри нее сопротивлялось предстоящему походу в Нору. Она проснулась раньше обычного с липким ощущением нарастающей тревоги. На преподавательском столе уже лежал свежий номер «Пророка» и несколько открыток: от Рона, Джинни и Гарри. Беглым взглядом Гермиона пробежала по первым строчкам газеты — ничего особенного. После обилия майско-июньских новостей о Пожирателях и бесконечных обысках в поместьях только будничные прогнозы погоды, астрологические предсказания и пара слов о предстоящих играх по квиддичу. За завтраком тоже не произошло значимых событий. Единственное, что успокоило и несколько обрадовало Грейнджер: Пэнси, Блейз и Драко сидели на своих местах. Она старалась лишний раз не разглядывать их, точно кто-то мог уличить ее в особенном расположении к этим людям. Пожалуй, единственное, что ей пришлось сделать в перерыве между поеданием яичницы и возвращением в кабинет — разнять двух второкурсников, которые попытались подраться за вкладыш из шоколадной лягушки. Однако вскоре после завтрака, откуда Гермиона вышла с ощущением легкой тошноты, Малфой вошел в кабинет так, словно сам занимал преподавательскую должность. Против воли Грейнджер фыркнула, но, увидев его лицо, быстро смягчилась. Оно стало будто еще острее, напряженнее, а глаза закрылись пеленой непроницаемого холода. Драко сам кинул запирающее. Все внимание Гермионы сосредоточилось на том хтоническом ужасе, которое он выражал всей своей энергетикой. — Он убил его, — просто констатировал Малфой, приземлившись за парту. Он опустил голову на сложенные руки, и длинные пальцы зарылись в волосы. — Черт, — Гермиона почувствовала, как ужас своим языком облизал внутренности, но инстинкт сработал быстрее: она бросила заглушающее на кабинет, и все окружавшие его звуки третьего этажа мгновенно перестали раздражать слух. — Что произошло, Малфой? — Я ведь говорю, Забини убил Нотта, — он проговорил это в прямоугольник стола, но Гермиона расслышала все: каждый оттенок каждого слова. — За что? Какое-то время Драко молчал. Его пальцы продолжали сжимать волосы, и только спустя значительное количество минут он смог говорить. Все, что услышала Грейнджер, был какой-то огромный, невообразимый пласт жизненного мрака из биографии Пэнси. Но что более всего поразило Гермиону: ни одна собственная эмоция не смогла воспротивиться поступку Блейза; она считала себя человеком, выступающим против смерти так яро, что теперь чувствовала, как совесть, принципы и гуманизм растворились в небытии. Грейнджер больше не находила в себе себя. Ей хотелось бежать от этого ощущения, кинуться прочь куда угодно, лишь бы не слышать, как шестеренки старого механизма личности перестают вращаться, и ни одна смазка в виде воспоминаний о дружбе, войне, противоестественности прошлых событий не могла заставить их снова работать как надо. Вероятно, если бы кто-то поступил так с Джинни, Поттер бы сделал то же самое. Что-то внутри нее было уверено, что, мать его, он поступил бы так же. И Рон, разумеется, тоже. Забини бил его до тех пор, пока Нотт просто не перестал двигаться. Малфой сказал, что он вколачивал голову в камень поместья так, что затылок превратился в бесформенное месиво. Когда она представляла, что на тех участках пола, где Паркинсон вела ее в танце, через какое-то время растеклась кровь Нотта вперемешку с кусками мозга, живот сжимался неприятной судорогой. И все равно она не могла заставить свое естество бунтовать против действия, совершенного Забини. Сколько себя помнила Гермиона, ей приходилось защищать себя самостоятельно. Она привыкла полагаться на себя, на собственные знания, умения и навыки. Откровенно говоря, ей никогда не казалось, что кто-то может подставить ей плечо; даже Гарри и Рон — наоборот, скорее Грейнджер ощущала большую ответственность за них, когда пришло время уйти из Хогвартса и отправиться за крестражами. — Малфой, — почему-то обратилась Гермиона, хотя все рациональное противостояло этому, — ты ведь сделал бы то же самое, верно? Только тогда Драко поднял свои глаза на нее — полные ужаса, отчаяния и обреченности. Вместо слов — кивок. Он вышел, оставив после себя запах одеколона с древесными нотами. И смерть. Смерть Теодора Нотта, которого Грейнджер видела взрослым первый и последний раз в жизни.