Death tree

Ленивые поиски нужной информации в поместье Блейза не дали нужного результата: все, что нашел Драко — пару достойных свитков по зельям, которые абсолютно не отвечали его потребностям, несколько занятных описаний ядовитых растений, о которых ранее слышал лишь мельком, но, в общем и целом, ничего, что могло бы приблизить его к разгадке тайн. Хотя бы одной из. Все, что занимало его последнюю неделю — то, как уберечь Паркинсон от нового витка зависимости и как избавиться от тела Нотта. Малфой извечно называл себя эгоистичным существом, но по всему получалось, что за последние месяцы добровольно возлагал себя на жертвенник, как молодого, но крупного бычка: сначала ради матери с отцом, которые практически не оставили ему выбора — быть или не быть — затем ради охраны Пэнси, которая почему-то стала близкой и важной и залезла под кожу. В Хогвартсе девушке отводилась лишь роль безликой тени, что пыталась поспевать за ним в попытке оказаться ближе; на данный же момент Малфой разглядел в ней человека, достойного избавиться от монстров, что жили под кроватью ее личности. Ему не хотелось после смерти оставить близких людей в неизвестности и дерьме; вероятно, и это тоже было проявлением эгоизма Драко — знать, что ты постарался и вроде как сделал для людей что-то, что могло обеспечить по тебе хорошую память. Мать и отец не подавали признаков жизни: ни одного письма он так и не получил. Вероятно, в этом также прослеживалась доля рациональности: не отсвечивать, дабы дать Малфою возможность не оглядываться на прошлое. Рождественские каникулы стали бы единственным временем для свидания с родителями. Зелье Снейпа давало невообразимый результат: ни ломоты в теле, ни головных болей, ни кошмаров. Драко беспокоили лишь навязчивые сновидения, которые преследовали по ночам, заставляя задыхаться и поражаться от жутчайшей реалистичности тех образов, что подкидывало воображение. Но и с теми он свыкся: есть и есть, черт бы их побрал. Наверное, Малфой внутренне подводил первые итоги путешествия по подвалам своего отчаяния. Какая бы обида ни таилась в недрах бессознательного, он вознамерился посетить поместье в Италии на Рождество: пары дней хватило бы за глаза, ибо выносить Люциуса дольше было выше его сил. Весь он, от золотистой макушки длинных волос до кончиков носов туфель — на которые у него явно был нездоровый фетиш — олицетворял собой прошлое: каждым изгибом бровей, своей нездоровой, сдержанной улыбкой, что иногда вызывала вполне ощутимый озноб. Драко оказался прав: новая работа в Хогвартсе все же нашлась. Субботним вечером, когда кровь и мозги Теодора, его изломанные, неестественно изогнувшиеся пальцы все еще стояли перед внутренним взором, когда по коридорам сновали ученики, а старосты силились восстановить порядок и дисциплину, Малфой шел по пространству второго этажа. Свернув правее на небольшом перекрестке, он остановился перед дверью, которую все научились игнорировать. В замке вообще было много таких «секретов», и никому не было дела до них. Может быть, Хогвартс сам прятал прошлое в темноте и извилистости галерей, может, студенты были слишком заняты домашними заданиями, дружбой и первыми влюбленностями, однако, когда МакГонагалл отправила его разбираться со старым кабинетом Заклинаний, в котором, вероятно, преподавали еще сами мамонты, Малфой был благодарен. Все лучше, чем быть распятым мыслями и тревогой. Палочка услужливо вынырнула из кармана брюк, откликнувшись на уверенное касание хозяина. — Ревеларе Мистериа, — багряные нити скользнули за дверь. Тонким зрением, прикрыв глаза, Малфой наблюдал, как они, точно норные собаки, исследуют углы, а затем возвращаются обратно к актору, протиснувшись через замочную скважину. Чисто. На самом деле Драко и не думал, что старый кабинет подкинет ему подлянку; но Северус научил его вполне здоровой паранойе — проверять нужно все, сопротивляться стороннему вмешательству артефактов жизненно необходимо. Да, он намеренно пренебрегал защитой во время работы раньше. Но теперь, когда на кон были поставлены глаза Грейнджер, нужно было быть еще внимательнее. А вдруг получится, а? Откровенно говоря, чудес с Малфоем не случалось. Надежда сама по себе — та еще стерва, но ей вдруг нашлось место в его внутренностях наряду с нездоровыми чувствами почти детского восторга и другими цирковыми уродами вроде привязанности и веры. Дверь натужно скрипнула. Что тут у нас? Пыль. Много пыли. Она покрыла серым ковром каменный пол и все наружные поверхности. Парты ровным рядом расчертили пространство. Малфой брезгливо поморщился и быстро смахнул видимую грязь простым заклинанием, раскрыл настежь окно. Кабинет чем-то походил на аудиторию Флитвика, уникальность и отличие составлял только огромный шкаф с книгами. И что, блять, хотела от него МакГонагалл? Быстрое сканирование, как и стремительное оглядывание пространства, не дало понимания: Драко не чувствовал артефактов, нуждающихся в починке. Он теперь выполняет роль еще одного эльфа и берет на себя уборку? Он выдохнул. Напряженно, неустойчиво, жалко. Глаза директрисы, помутневшие от старости, всегда смотрели прямо и с умной хитрецой, как и сегодня. Ну право — кошка; премерзкая, снующая по всем подворотням, точно хозяйка положения, сующая свой прямой нос куда ни попадя. С улицы тянуло влагой. Сегодня потемнело раньше обычного; и да, Драко был прав: кажется, в поместье Забини он видел сумасшедшую рыжину диска в последний раз. В сером дыме облаков виделся намек на проявляющиеся «фотографии» из далекого прошлого — мерцание, вероятно, уже давно умерших звезд крошкой небесных бриллиантов стремилось затмить небесную невыразительность дня. Ворон, взявшийся непонятно откуда, умными крапинками глаз смотрел прямо в недовольство худого лица. Птица не чистила перьев, не издавала звуков, только сидела на подоконнике и вглядывалась углем дикого взгляда куда-то внутрь, направив огромный клюв в его растерянность подобно острию палочки. — Улетай, — лениво бросил Малфой в открытое окно, где, замерев на подоконнике, сидел этот потусторонний демон, не шевелясь. — Сегодня я не хочу компании. Вопреки всем представлениям о когнитивных способностях этих тварей, птица, не послушавшись, влетела внутрь, как чертов дементор, и Драко не оставалось ничего, кроме как вытянуть вперед руку, дав навязчивому существу опору. Жемчуг белесой кожи отметился чистотой выступившей крови — острота когтей оставила свое приветствие; и Малфой диковато ухмыльнулся этой жгучей рези. Если встречаются два хищника, то хоть немного потрепать друг друга необходимо в качестве вежливости. — Уродец, — ласково шепнул Драко, вглядевшись в траурную смоль глаз. Ворон тотчас издал гадкий звук своего анафемского карканья, вероятно, попытавшись что-то возразить. Правая свободная рука аккуратно, боясь спугнуть, приблизилась к гордой подвижной голове, мягко пригладила перья; здороваясь. Малфой привык к этим птицам. Поначалу, в детстве, когда он только начинал работать с артефактами, мальчик боялся слетевшихся существ: они то бились в витраж окон, то прилетали на открытой местности, как стервятники, получившие приглашение к обеду. Огромные птицы с ненормальным размахом крыльев, смотрящие словно внутрь тебя своим рентгеновским зрением, контактные, различающие интонации голоса, вызывали неприятное, липкое чувство паники. Живые до отвратительности животные, приходящие, чтобы ощутить смерть и огромный выброс энергии. Ворон нахохлился. — Если ты клюнешь меня, я тоже сделаю тебе больно, — по-звериному проговорил Малфой в эти адовые мудрые бусины. — Не забывай, что я могу свернуть тебе голову. Самые невероятные, отвратительные по своей природе птицы, не гнушающиеся ни падали, ни некрофилии. Видя труп сородичей, они часто издают тревожные звуки, точно производя церемонию похорон, но достоверно известно, что некоторые из них вступают с мертвыми особями в сношения, после чего разрывают тело на куски. Драко не собирался работать. Так может, ворон прилетел посмотреть на очередной труп? Благо, что не трахнуть. Точно вторя мыслям Малфоя о бесполезности нахождения существа в заброшенном кабинете, то, сорвавшись с руки и оставив еще одну рубиновую дорогу на атласе кожи, подлетело к шкафу с книгами и, разбив клювом стекло, выпорхнуло обратно, навстречу туману, надвигавшемуся со стороны Запретного Леса. Драко прошел к произведенному бедствию — вероятно, птица решила сделать это из вредности. Раскрыв ручку того, что осталось от зеркальной глади, парень придирчиво рассмотрел корешки. «Стандартные книги заклинаний» — все семь глав, соответствующих каждому году обучения. Разумеется, несколько экземпляров; среди них выделился только один фолиант. «Старшая Эдда». Малфой впервые видел подобное: вероятно, то был очередной маггловский труд. Корешок книги, которую с победившим любопытством он взял в руки, был помятым, буквы почти выцвели; но он не преминул хотя бы мельком поглядеть на ее целлюлозные секреты. «Зря вы, два аса, друг друга язвите речами бранчливыми: ведает Лофт, что слывет шутником и любимцем богов». Лофт, Один, Идунн… Если память не изменяла Драко, то, по видимости, данная книга была как-то связана со старыми богами, но, определенно, та не относилась к англосаксонсому язычеству, о котором Малфой читал мельком. В книгах, посвященных данной теме, упоминались подобные по звучанию, но все же отличные имена: Вотан, Тунор, Тив. Безумен ты, Локи, что дерзостно вздумал Гевьон гневить: ведь ей, как и мне, открыты и ясны судьбы всех сущих». Драко не помнил, когда брал в руки книгу для того, чтобы, увлекшись самим чтением, рассеять скуку. Все, что последние месяцы впитывали покрасневшие белки цирконистых глаз: бесконечную череду информации о проклятьях, ядах и противоядиях соответственно. Что ж, безумный Локи, так безумный Локи. Лучше уж читать перед сном очередной мифологический бред, нежели предаваться бесконечным размышлениям, падать в них, тонуть и задыхаться. «Работа» была окончена.

***

Последние дни мая, 1998.

Нарцисса все еще с холодным вниманием змеи вглядывалась в собственное отражение. Смахнув палочкой чары привлекательности, женщина придирчиво осмотрела копию когда-то статной, красивой миссис Малфой. Матовая белоснежная кожа подернулась морщинками: они затаились рядом с губами, ибо она имела привычку презрительно их смыкать. Напротив же, Нарцисса не имела мимических следов рядом с глазами, потому как улыбалась неохотно; лоб также составлял собой один белый, ровный кусок кожи, натянутый на череп. Филигранная работа генетики — спасибо роду Блэков. Синяки под глазами от недосыпов были скорее желтоватыми, нежели фиолетовыми, брови необходимо было выщипать. Здесь, вдали от внимания корреспондентов, она явно сдавала позиции. А из окна все тянуло этой жалкой, неестественной хлоркой и солью. Рядом с поместьем раскинулся огромный бассейн, но она не испытывала ни малейшего желания плавать. Все, чего требовала ее душа, знать, как сейчас живет Драко. Нарцисса, каждый вечер садясь за стол и выискивая в ящике чистый пергамент, зажигала небольшую свечу-столбик, окунала гусиное перо в чернила и прожигала желтизну целлюлоза остекленевшим, отчаянным взглядом. Ее сын был прав: все выглядело именно так, будто она просто бросила его. В действительности, Малфой надеялась, что так к нему будет меньше внимания со стороны Министерства и преподавательского состава. Ставя себя на место этих людей, Нарцисса понимала, что на прилет каждой совы реагировала бы мгновенно и размышляла бы, не собирается ли Драко вновь впустить в Хогвартс Пожирателей, нашпиговать его темными артефактами, открыть Тайную комнату… Что еще? — Почему Белла всегда говорит, что ты сумасшедшая? У него были ледяные глаза, которые почти физически прожигали в ее переносице дыру, кололи, тормошили что-то внутри. Нарцисса знала, что когда-то выйдет за этого парня замуж; мать говорила, что Люциус происходит из чистокровного рода, богат, умен, как и его отец, и прекрасно обучен манерам. Разговор об их женитьбе состоялся тогда, когда Цисси было десять, а незнакомому мальчику одиннадцать. Впервые же сами без их согласия жененные заговорили только тогда, когда девушке исполнилось пятнадцать, а мальчику шестнадцать соответственно. Украдкой еще с первого курса Нарцисса рассматривала Люциуса в Большом Зале так, чтобы тот не заметил. Размышляла, каково это: когда-то назвать этого человека мужем, родить ему детей, ложиться в одну кровать. Такие ментальные потуги рождали у нее смущение и раздражение. — Когда мы обручимся, ты тоже будешь молчать? — его светлые брови взлетели вверх, но губы даже не попытались изобразить подобие улыбки. — Да, — бросила она и, схватив сумку, гордо подняла голову, сжала зубы и пошла прямо к классу трансфигурации, несмотря на то, что до лекции оставалось еще десять минут. С тех самых пор Люциус Малфой делал все, чтобы она заговорила с ним. Малфой, тогда еще Блэк, повезло больше, чем, наверное, всем ее однокурсницам, которые также были должны вступить в брак по договоренности родов. Нарцисса полюбила будущего мужа самой пылкой любовью, которую только способно было вместить ее сердце. Позже оказалось, что четырехкамерное способно на большее. После того «разговора» в коридоре первого этажа Люциус навсегда отказался от мыслей о том, что Цисси сумасшедшая. Примерно в тот же момент закончилась его дружба с Беллой, которая и была прародителем этого ментального зерна, подброшенного в белокурую голову. — Я думал, и вправду не станешь со мной разговаривать никогда, — Люциус смеялся так редко, что как только случались эти сокращения мышц диафрагмы, она не могла сдержать самой искренней улыбки из всех возможных. Ее нагое тело было накрыто шелком кобальтовой простыни, живот еще сокращался, кремовые кудри раскинулись по подушке. В окно истошно рвалась духота июня, из-за чего запах тела Люциуса дурманил сильнее: потолок плыл перед глазами, жутко хотелось жить и пить — они мечтали о ребенке. Они делали ребенка. — А если бы не разговаривала? — игриво спросила Нарцисса у потолка. — Тогда я бы делал вот так, — его губы вновь коснулись мягкой кожи ее шеи, от которой пахло свежестью жасмина. Она закрыла глаза. — Чтобы я на тебя накричала? — Но ведь ты бы заговорила. Эльфийка материализовалась в воздухе, Нарцисса вздрогнула, увидев ее, несуразную, с грустным взглядом, в зеркале. — Да, Дженни, — устало выдохнула она. — Госпожа, Вас зовет хозяин. — Иду, — она взмахнула палочкой, и мягкие чары привлекательности вновь вдохнули в холод лица огонь жизни.

***

Грейнджер трансгрессировала, оказавшись посреди поля. Нора уже рассекла своим недоразуменным видом пространство близ небольшой маггловской деревушки Оттери-Сент-Кэчпоул. Несмотря на атмосферную влагу, которую легкие втягивали с благодарственным трепетом, высокая трава, уже почти умершая, была сухой, и девушка, двигаясь вперед по знакомому маршруту, касалась ее руками. Она предпочла надеть ту самую черную водолазку и черные брюки — новый след траура, носимого не по Нотту, но по старым законам собственного бытия. Траур по-прежнему пах сандалом. Гермиона отмечала, как звуки долетали до сознания, точно через толщею воды: вот пожухлая растительность трется о тело, закованное в брюки, вот доносится громкий голос с заднего двора — так мог говорить только Рональд; вот на небольшой кухне клокотал гам звуков, и невозможно было понять, что именно там сейчас происходило. Небо уже подернулось ночной пеленой, и было видно, как алмазы растянутого над головой природного тента проступают на ткани сотворенного богами чуда. Там, куда взгляд не дотягивался физически — за это можно было в самые отвратительные дни и обругать форму сплюснутого эллипсоида — наверное, звезды можно было пощупать руками и лизнуть их холодное свечение, но то не удавалось никому из живых. — Экспекто патронум, — голубой терьер стремглав проносится по заднему двору и, наконец, залезает на крышу дома, чтобы изобразить вой. Послышался женский смех, и Гермиона вдруг улыбнулась. Затем ввысь, на крышу взлетел патронус-такса. — Что, Рональд, мракоборцы начинают забывать простейшие заклинания? — Грейнджер подкралась со спины, ее успела заметить только Элен, которая одарила девушку приятной, располагающей улыбкой. — Гермиона! — он, обернувшись, заключил ее в кокон своих объятий. — Как ты? Отстранившись и по обыкновению смутившись яркого проявления эмоций, Рон отошел, оставив между ними дружескую дистанцию. Как же ему шел союз с Элен! Девушка расслабленной походкой подошла к своему парню ближе, нащупала его руку в дыхании холода вечера, и их пальцы с нежностью переплелись. На веснушчатом лице теперь появился приятный, привычный румянец, глаза вновь загорелись блеском интереса к жизни — он смотрел на нее тем смутным образом, в который Грейнджер когда-то влюбилась. — Я в порядке, — с улыбкой произнесла она. Мимическое усилие не причиняло дискомфорта — девушка улыбалась искренне. — Гермиона, как я рада, — кажется, Эванс действительно было приятно видеть ее. — И я, — согласилась Грейнджер. Пока они шли в дом, Рон сбивчиво рассказывал о делах Аврората, о неизменных выездах на квартиры, где магглы по случайности натыкались на магические артефакты: он с удовольствием описывал саму процедуру из раза в раз — обезвредить, стереть память, отчитаться. Друг словно пытался заполнить пустоту, которой, в общем-то, и не было, но отчего-то Грейнджер периферическим зрением высматривала на холсте лица с солнечными крапинками вину и неловкость. Стол постепенно пополнялся, в доме пахло индейкой — меню Молли «для особых случаев» оставалось неизменным, и Гермионе было приятно на вечер окунуться в ту жизнь, которую она сознательно оставила. Не в том смысле, что теперь та была лишь страницей прошлого: просто ранее весь хронометраж жизни полнился взаимоотношениями с друзьями и Норой, теперь же, очевидно, этому месту и этим людям она оставляла лишь часть времени. Это было… Закономерно? Естественно? — Гермиона, дорогая! — Молли раскинула руки в приветственном жесте, и девушка с покорностью нырнула в эти домашние объятия. Подлетела и Джинни: она помогала матери накрывать на стол, постоянно заглядывала в духовку и хозяйственным взглядом окидывала кастрюли, в которых что-то булькало; зачарованные крышки периодически подпрыгивали, регулируя температуру самостоятельно так, чтобы вода не убежала. Джинни немного поправилась, вернув себе прежнюю форму с красивыми изгибами груди и бедер, утраченную в ходе войны. — Садитесь, садитесь, — Молли махала руками, точно мать-утка, и дом услышал ее. По лестнице тотчас сбежал Гарри: живой, с этими нефритовыми глазами, прожженными работой, о которой Поттер мечтал всю жизнь. — Гарри, — обеспокоенно обратилась Гермиона к нему, — что с твоей головой? — бинт сполз, и Джинни подбежала к нему со своей заботой с доверительным шепотом: «Вот так». Бинт вернулся на свое место, ведомый магией любящих рук. — Ничего особенного, — Поттер смущенно махнул рукой, — взбесившийся фестрал, зараженный ядом акромантула. — Почему вы занимаетесь работой другого отдела? — брови Гермионы преподавательски-требовательно нахмурились. — Бардак, — пожал плечами Гарри так, будто это ничего не значило. И вот тогда, когда парень сел за стол, когда кувшины с красным вином, яблочным и грушевым сидрами выплыли, левитируя, из серванта, когда Артур, вынырнув из ниоткуда — вероятно, он все-таки возвращался из сарая — уселся за стол, когда Элен рассмеялась над шуткой Рона, лестница начала скрипеть. Кто-то, также откликнувшись на зов хозяйки дома, спускался вниз. Джордж прошел на кухню, ведя за собой, крепко держа за руку, низкорослую девушку, с которой Гермиона уже успела столкнуться во «Вредилках». — Терри, присаживайся, не стесняйся, детка, — Молли указала рукой на место рядом с тем, которое по праву принадлежало Джорджу. Раньше там сидела Гермиона. Гарри и Рон как-то виновато опустили глаза в чистоту тарелок, на которых еще не было ни одного яства. Вероятно, Терри прибыла многим раньше, и абсолютно все были осведомлены о ее визите. — Позволь представить, Грейнджер, — Джордж обратился к ней, — Терри Уайт, моя сотрудница и невеста. Гермиона привстала и пожала руку девушки, улыбнувшись. Терри, казалось, откликнулась на призыв миссис Уизли не смущаться и, встав на цыпочки, потянулась к худому скуластому лицу, чтобы запечатлеть на веснушках собственнический поцелуй. Джордж, тоже, кажется, отринувший все зачатки стеснения, притянул Уайт к себе, чтобы вжаться в ее губы. Уизли улыбался так, будто неделю назад не планировал утопить свою печень в огневиски. — Гермиона, — обратился к ней Гарри, — мы могли бы выйти на минутку, у меня есть вопросы по книге Астора Джонсона «Дьявольские силки и их применение в зельях». Ты, если помню, читала ее? — напирал он, и зеленые глаза сверкнули ободряющим блеском. — Да, конечно, — с напускной готовностью откликнулась Грейнджер, — Молли, мы ведь не опоздаем? — Нет, индейка как раз требует еще пятнадцати минут, — довольно пробурчала женщина в духовку. Ночь уже спустилась на окрестности. Поттер уверенно вел свою подругу к старым садовым качелям. Когда они присели, и те качнулись, два человека выбрали немного помолчать: наверное, Гарри искренне уверился в идее, что Гермионе было больно от того, что Джордж привел в дом Терри и вознамерился жениться. Парень выудил из кармана джинсов помятую пачку сигарет и, прикурив от маггловской зажигалки, настойчивым взглядом вгляделся в кругловатое лицо. — Ты куришь? — возмутилась Грейнджер. — Иногда, — пожал плечами он, — и я прошу оставить это в тайне. Джинни и так периодически порывается меня убить. Гермиона улыбнулась. — Я не слышала о такой книге, — призналась девушка. — Я ее выдумал, — быстро согласился Гарри, — что у вас произошло? — С кем? — по-детски невинно спросила девушка. Что у нее произошло? Сначала она все выходные провела в объятиях вчерашнего врага, и никто из ее друзей не знал, что «враг» оказался очень даже дружелюбно настроенным к ее губам и телу. Что у нее произошло? Сегодня, в День своего Рождения, Грейнджер узнала о первом трупе в ее жизни. Да, это действительно был первый труп, который Гермиона даже не сумела осудить. Хотя бы сделать вид, что осудила, черт возьми. — С Джорджем. Я думал, ну… — Поттер заменжевался. — Нечего думать, Гарри, — быстро помогла ему избавиться от неловкости Грейнджер. — У нас с ним ничего не было. Он может жениться на ком вздумает. — Я чувствую, что с тобой что-то происходит, — с доверительностью того мальчишки, с которым Гермиона когда-то выбрала разделить больший отрезок своей жизни, он схватил ее руку, и в синее небо снова взмыла струя дыма, отдающая ментолом. — Расскажи мне. Ты ведь знаешь, что я пойму тебя. Всегда понимал. Мы, — быстро добавил он. — Мы всегда тебя понимали. — Это не та ситуация, — обреченно улыбнулась она. Ей захотелось выпалить все как на духу: разрезать этот холодный воздух покаянием, признанием в собственной нравственной гибели, чтобы, наконец, можно было спокойно дышать, существовать и двигаться. Она положила свою голову с буйными кудрями и буйными мыслями на широкое плечо Поттера, так отличающееся от плеча Малфоя. Здесь было мягко, как всегда; уютно, по-домашнему, правильно. Там же приходилось укладываться так, чтобы висок не ощутил укол костей. Что нужно было выбирать: тоскливый уют или бесконечные уколы? — Я пойму тебя в любой, — упрямо повторял Гарри. — Почему ты ушла с бала так рано? — Ты все равно не поверишь, — нервно и колко рассмеялась Грейнджер. — Ты говорила тогда в баре, что расскажешь все потом. Твое «потом» еще не наступило? — улыбнулся Поттер. — Еще нет, — с благодарностью ответно улыбнулась девушка. — Ты точно не расстроена из-за Джорджа? — быстро уточнил он, и его лицо вдруг озарилось скорым пониманием. — Гермиона, если тебе нужна помощь; я всегда помогу. Видимо, Гарри подумал, что она вновь в какой-то передряге. Можно ли было так описать произошедшие с ней события? — Я знаю. И я, Гарри. Затем, когда Грейнджер удавила свое желание сознаться миру в беспомощности и расплакаться, началась бесконечная церемония, прилагающаяся к каждому Дню Рождения. Поднимались бокалы, звучали тосты, и каждый напоминал предыдущий — здоровье, любовь, благополучие и счастье в разной последовательности. Она наблюдала за своим праздником как повинный, должный признаться в своем преступлении. Гермиона всю сознательную жизнь уважала честность: по ее мнению, только так могли выстраиваться доверительные отношения; но теперь для того, чтобы вырастить кристалл коммуникативной чистоты, необходимо было переломить все, что связано с Малфоем, перегнуть через колено и выверенным резким движением свернуть случившемуся шею. Несмотря на почти слезные обещания понимания, Грейнджер знала, что на прощение она могла бы рассчитывать только в той ситуации, если бы совершила «ошибку». Если бы все услышали грустную историю о том, как главный гад всея-магическая-Британия, Драко Малфой, манипулировал ее сознанием, почти заставив влюбиться, и она быстро очнулась, как ото сна, поняв, во что вляпалась. После отборного английского мата Гермиона могла рассчитывать на снисходительность. Оступилась, вроде как. Сначала, наверное, девушка действительно «оступилась», когда позволила Драко поцеловать ее у хогвартских стен под аккомпанемент визжащей прохлады мая, когда сама дала отмашку на такое действие, телом сказав: «Тебе можно, Малфой». То несмелое весеннее сближение, состоявшее из бесконечных словесных перепалок и странных колких взглядов, еще можно было представить лирическим отступлением, помешательством, разыгравшимися после войны нервами. Присаживайтесь, господа зрители, третий звонок уже отгремел в вашем мозгу, занавес медленно расползается в разные стороны, точно ткань брюк, разошедшаяся по шву. Итак, сейчас мы будем наблюдать, как хорошая девочка, Гермиона Грейнджер, уличавшая друзей в несдержанности, сама так «не сдержалась», что вы посмеетесь над абсурдностью ситуации. До антракта еще прилично, и мы призываем к вашему терпению; вцепитесь в подлокотники бархатных кресел посильнее, до побеления кожи рук, а то вас сдует ураганом истеричных эмоций вчерашней пай-девочки. Ей должно было, наверное, быть противно от самой себя, но пока Грейнджер смотрела за тем, как Джордж играет в собственном спектакле, неприятные чувства она испытывала только к нему. Но в любом случае нанести визит в Нору Грейнджер намеревалась; ведь оставила во втором ящике письменного стола старой комнаты пару свитков военного времени: Гермиона какое-то время вела наблюдение за тем, как ведут себя крестражи при ношении их на себе. Может быть, это могло помочь Малфою. Боги, даже сейчас, когда Джинни говорила тост о любви и помощи Гермионе во всех трудных ситуациях, она думала о том, как спасти задницу Драко. — Что ты так смотришь, Грейнджер? — снова подал голос он. — Влюбилась? По уши, видимо. В этот момент, вторя мерзким звукам из магловских ужастиков, почти ощутимо гремящим в черепной коробке, но уже совсем не пугающим, Джордж встал и поднял свой бокал с вином. Ага, решил снизить градус потребляемого. Но только не собственного недовольства. — Грейнджер, я хочу поздравить тебя с Днем Рождения, — узкое лицо озарилось оскалом-улыбкой. — Я желаю тебе оставаться такой же принципиальной. Ты человек, который верен своим принципам больше, чем кто-либо, кого я знаю. Мы все любим твои моральные качества. Будь счастлива, здорова; и я желаю тебе достойного парня рядом с тобой, — он отсалютовал бокалом, и все чокнулись; Гермиона одарила его светской улыбкой, к которой начинала привыкать. Малфой научил ее огрызаться и улыбаться так, чтобы все вокруг знали: даже мимическое усилие, применимое к конкретной ситуации — слишком. Грейнджер впитывала Драко в себя, и, наверное, это передавалось со слюной. Тревожная Терри почти сразу ухватила руку Уизли, который продолжал кидаться в Гермиону насмешливыми, едкими взглядами. Кислота, сочащаяся через лазурит глаз, разъедала пульсирующие куски ее самообладания. Не хватало только того, чтобы он перегнул Уайт через стол и трахнул на глазах изумленной, преимущественно рыжей публики. И все равно бы Грейнджер ничего не почувствовала, кроме жалости и злобы; все равно бы натянула на припухшие от покусывания губы светскую улыбку. — Ребят, я пойду заберу кое-что из комнаты, забыла, — через какое-то время сказала Гермиона. Некоторые из присутствующих кивнули, разговоры уже постепенно избирали своим главным предметом дела Министерства и сплетни из Аврората; Джинни вступила с Гарри в ожесточенную словесную баталию о последнем снитче, пойманном Дженнифер Рейд из «Метеоров Мус Джо» — квиддичной команде, славившейся слишком пышными празднованиями побед. Поттер уверял, что золотой прыткий шар она действительно могла словить только на десятой минуте матча, Уизли почти кричала, что возможность представилась ловцу на третьей: вероятно, именно о таких эмоциях упоминал друг, когда сказал, что Джин и так порывается его убить. Комната выглядела ровно такой, какой Гермиона ее оставила совсем недавно: тот же неприметный шкаф из дешевой древесины, скрипучая кровать со свежим постельным бельем. Стол часто качался — из-за этого девушке пришлось подложить под него исписанные куски пергаментов. Тумба, опустевшая, на своей прямоугольной поверхности хранила пустующую вазу. Только теперь Грейнджер вздохнула и выпрямилась: в маленькой кухне с оранжевыми салфетками на столе, где запахом мяса пропитывались даже волосы, ей было неловко находиться. Девушка думала, что желание праздновать этот день в компании слизеринцев было озвучено ей стихийно, из-за поднявшейся из ниоткуда страсти к сближению с людьми — Гермиона вообще давным-давно уверилась в мысли, что дружить с ней люди выбирали исключительно отталкиваясь от ее полезности. Тогда, когда на первом курсе Гарри и Рон взяли ее в свой дуэт, и они все стали именоваться «трио», девочка не думала, что кто-то может действительно заинтересоваться ей как личностью. И протянутые детские руки она приняла, как и полагается, с благодарностью — отныне Грейнджер отвечала правилам, возложенном на звание «друг» каждым своим словом и действием. — Неудивительно, что ее никто не выносит, — пробурчал Рон, когда они пытались пробиться сквозь заполнившую коридор толпу школьников. — Если честно, она — настоящий кошмар. А Гермиона старалась. Она действительно считала, что исключение для этих двоих из Хогвартса возможно, а потому со всей свойственной ее гриффиндорскому — тогда девушка сама еще не понимала, насколько — сердцу искренне пыталась уберечь их от неприятностей, мечтала поддержать Поттера, самого молодого ловца, показывала ему значок с именем его отца, Джеймса… Она хотела, чтобы ее заметили и приняли. Даже на уроке Заклинаний Грейнджер не столько стремилась выразить собственное превосходство, сколько помочь Рональду овладеть заклинанием левитации — тогда девочка думала, что каждый стремится освоить школьную программу от корки до корки. Они же посчитали ее кошмаром. Грейнджер нахмурилась и почти с разбега прыгнула на кровать, заложив руки за голову и принявшись рассматривать убранство комнаты, не удосужившись включить настольную лампу — какая разница, все равно все вокруг нее подернулось мглистой пеленой. Все как-то стремительно обзаводились новыми друзьями. В детстве такие связи устанавливаются легко и непринужденно; это то самое время, когда не нужно задумываться над разницей в мировоззрении и о «можно» и «нельзя»: ты собираешь вкладыши из шоколадных лягушек, я собираю тоже — отныне мы везде ходим вместе. Дин Томас быстро сдружился с Симусом Финниганом, даже Невилл, над неуклюжестью которого все тихонько посмеивались, быстро сошелся с пуффендуйкой Сьюзен Боунс — оказывается, они оба обожали травологию. Сестры Патил, разумеется, несмотря на распределение на разные факультеты, всегда держались вместе; Фэй Данбар питала страсть к квиддичу и быстро приняла членство любителей игры в плюй-камни. Одна Гермиона Грейнджер, девочка с длинными зубами и непослушными волосами, была озабочена домашними работами; она брала все больше книг из библиотеки с каждым днем, и вечно строгая Ирма Пинс с неизменно пасмурно-сосредоточенным лицом встречала гриффиндорку с улыбкой, чего, откровенно говоря, на ее памяти не удостаивался никто. Никому, казалось, не было дела до ее нахмуренного лица за очередным фолиантом. И когда, наконец, ее «выбрали» Гарри и Рон, Гермиона как-то воспряла духом и восприняла оказанное внимание с душевным поклоном. Мысли душили, вызывая заманчивое предложение умственной асфиксии: думать не хотелось. Если их еще несколько раз прогнать по кругу — они сдохнут. Но они жили, жили в голове и размножались, как споры черной плесени. Вместо всей этой напускной домашней атмосферы и негласного желания всех друзей делать вид, что ничего не произошло, хотелось честно сидеть и набирать в копилку воспоминаний отрывки новой жизни, от которой она, как голодная собака, отрывала куски. Пусть жужжала бы чертова машинка Забини, совсем недавно потерявшего последнего родственника, а рядом бы мелодичным хохотом заливалась Пэнси, покачивая маленькой ногой в новых туфлях так искренне, ярко и беззаботно, будто ее отец не издевался над ней всю сознательную жизнь, а Нотт не засовывал в этот смеющийся большой рот член за еще одну дозу успокоительного. Рядом, конечно, должен был сидеть Малфой, точно не замечающий того, что смерть уже стоит за его плечом и требует соблюдать положенный график; он бы улыбался этой светской улыбкой, которую Гермиона скопировала почти неосознанно; он бы насмешливо смотрел грязным антрацитом своих стеклянных глаз с немым вопросом: «Влюбилась?» Она бы говорила глазами: «Нет». Но всеми движениями и касаниями кричала: «Да!» Зная, что он тоже давно по уши. Вы слышали от слизеринского принца призывы не уходить, слова о нужности? Грейнджер слышала и, вспомнив, почувствовала как солнечное сплетение и живот точно пробило током. Как можно было менять семь лет жизни на пару невнятных, жгучих, безумных месяцев и компанию, которую она сама посоветовала бы всем обходить стороной? Так на базаре в припадке голода выменивают фамильные драгоценности на хлеб — и можно ли в этом упрекать? И что в действительности ценнее: украшение, сохраняемое, точно зеница ока, из года в год или желание пожрать, потому что желудок почти ощутимо встречается с позвоночным столбом? Сквозь запертую дверь и хлипкие стены Норы доносились звуки жизнедеятельности, и Грейнджер обещала себе еще несколько минут быть здесь, после чего, пригвоздив на лицо маску строгости и гордости, вернуться вниз. Все привычные маски скромного мимического гардероба поистрепались; краска их трескалась, и ее можно было с легкостью подковырнуть ногтем; расписанные губы и румянец стекали, растворенные ацетоном новых ощущений. Гермионе было нечего надеть. Она хотела закрыть глаза, надавить на них, чтобы в производимой темноте забегали аляпистые круги; Грейнджер желала, чтобы глазницы перестали зудеть от желания видеть определенные картинки, лица, выражения. Вернулась бы. Еще бы несколько мгновений, и вернулась бы. Только куда? Упивающаяся своей трансформацией, точно вылезающая из кокона бабочка, Гермиона лежала, улыбаясь потолку бездумной улыбкой; и, в общем-то, девушка даже и не заметила, как Джордж, взвинченный, растерявший все ошметки веселости и равнодушия, утопивший их в бокале с вином, влетел в комнату. Она поднялась на кровати скорее из тупой привычки, села и принялась наблюдать, как он, отвернувшись лицом к окну, заложив руки в карманы, гипнотизировал окрестности беспредельных, погибающих полей. Неизвестно отчего, но Грейнджер хотела улыбнуться. Тошнотворно-аристократичной улыбкой того общества, к которому никогда не принадлежала и теперь принадлежала одновременно. Уизли молчал, и она тоже молчала — в конце концов это не Гермиона вломилась в личное пространство другого человека после того, как оплевала все углы его опочивальни. — Я не понимаю, что я делаю, — устало признался он, наконец. — Я тоже. Грейнджер хотелось смеяться: истерично, надрывно, сумасшедше; но она затолкала смех в глубины своего Тартара. — Мне никогда не было дела до Малфоя за исключением тех моментов, когда мы встречались на квиддичном поле. Сейчас я бы отдал все, чтобы он никогда не появился ни на поле, ни вообще. В твоей жизни, я имею в виду. — Почему это тебя так волнует? — стальным тоном спросила Гермиона. — Не знаю, — резко отозвался он. — Может потому, что я люблю тебя? Джордж пересек комнату, и сел рядом с Грейнджер. Кровать, разумеется, скрипнула. — Я думаю, что в твоей жизни была только одна настоящая любовь, — вдруг во всепоглощающем понимании заявила девушка. — Твой брат. И вот тогда все вокруг сломалось окончательно — Джордж заплакал.

***

Последние дни мая, 1998.

— Это невыносимо, — прохрипел муж, лежа в постели. Длинные волосы, которые Люциус решил отпустить после своих тридцати, взмокли на висках, из-за чего сквозь эти влажные пряди проглядывалась нежнейшая бледная кожа. Без какого-либо ощущения брезгливости Нарцисса аккуратно откинула в сторону легкое летнее одеяло, более походившее на простынь — белоснежная кожа, такая чувствительная к взаимодействию с солнцем, почернела. Сначала, в ту ночь, Малфой заметила на его солнечном сплетении лишь маленькое угольное пятнышко размером с грецкий орех; теперь же когти черноты цепляли грудь, тянулись к шее и давно взяли главенство над алебастровой кожей живота. Аккуратная холодная ладонь коснулась лба, и Люциус прикрыл глаза. Он звал жену в периоды, когда выплывал из зыбучего небытия — эти встречи были короткими, однако Нарцисса с покорством и жалостливой готовностью соглашалась на эти агонические свидания. За окном спальни вопила, срываясь на хтоническим гам, жизнь: топазовое небо ажурной шалью надавило на поместье, ткань облаков заплатками ложилась на основное природное полотно; переругивались чайки, доносился до ушей с обсидиановыми серьгами все тот же шепот гибнущих волн. И только, последний, казалось, сочетался с той помещенческой смертью, что воцарилась в каждом уголке дома.

***

С каким-то вынужденным принятием Джордж успокаивался; плечи прекратили сотрясаться, и он вытер ладонями лицо, как ребенок. Именно так все и закончилось: Гермиона знала, что сумела пробраться сквозь выстроенную систему психологических защит и уколоть, добраться до душевной ахиллесовой пяты. Теперь Уизли ей больше не угрожал. Не то чтобы Грейнджер сделала трепанацию духа намеренно, чтобы обезопасить себя от неловкости положений, в которые он умудрялся ее ставить, и тупой, ноющей злобы, сколько из какого-то интуитивного, малосмысленного порыва. Но в яблочко ведь. Связанный человек с фруктом на голове успел только дернуться и прикрыть глаза, смахнув, наконец, слезы. Филигранно. — Прости, — потом выдавил Джордж. Обесцветившиеся от пришедшей ночи глаза рассматривали пустую стену комнаты близ двери: раньше Гермиона вывешивала на нее расписание на день; теперь же оставалось замести за собой последний хвост — изъять из стола нужные документы и бессознательно обезопасить себя от повторного визита. — Ты любишь Терри? — очень строго спросила Грейнджер. — Нет. — Тогда что ты, блять, творишь? — несмотря на выбранный словесный ряд Гермиона звучала сухо и скупо, точно мелодия, которую играют по нотам, но не по сердцу. — Никогда бы не подумал, что Гермиона Грейнджер матерится, — хмыкнул Уизли. — Сколько же мы о тебе не знаем? — развернув голову, он вгляделся в ее глаза. Слезы смыли с пластилиново-искусственной кожи гримасы злобы и ехидства. — Много, — уклончиво ответила девушка. — Долгое время я думала, что все знаю о себе, о жизни, о людях, — Гермиона откинула голову назад, и каштановые кудри слетели с плеч. — Оказалось, что я ничего не знаю. Точнее, чем больше я узнаю, уж неважно, о чем, тем больше я понимаю, что не знаю ничего. — А ты? — Что «я?» — Ты любишь Малфоя? — Я уже ответила на твой вопрос так или иначе. — В каком смысле? — удивленно спросил Джордж. — Я не знаю различия между любовью и влюбленностью, — честно ответила Грейнджер. — Я много думала об этом на досуге, — она отвечала куда-то в потолок, так, будто бы разговаривала сама с собой: такая воспаленная честность чувствовалась в каждом звуке. — Я хочу сказать, что я вообще не ходила на свидания, ни с кем не встречалась. Я вообще не знаю, как все должно быть. Что я должна чувствовать? — риторически спросила она у белого прямоугольника, который облизал свет острого месяца. — Как я могу знать, люблю ли я кого-то, если я даже не знаю, кто я? — Звучит дерьмово, Грейнджер, — несколько обеспокоенно заметил Уизли. — Как есть, — голова ее вновь приняла обычное положение на шарнире-шее. — Пойдем, — безапелляционно сказала Гермиона. Джордж, открыв дверь, с простотой, а не с галантностью, пропустил Грейнджер вперед. — Я думаю, что для того, чтобы узнать, кто ты, нужно точно понять, кем ты не являешься, — задумчиво проговорил Уизли, когда они уже шли по узкому скрипучему коридору. — Тогда этот этап я уже прошла, — выдохнула Гермиона. Они вернулись за стол, и Уайт бросила на Грейнджер неприятный взгляд. Терри цеплялась за Джорджа, как цепляется утопающий за последнюю спасительную соломинку, что, откровенно говоря, вызывало у Грейнджер недоумение — девушка была молода и, как минимум, привлекательна. Наверное, Уизли ей действительно нравился, ибо объяснить такую пагубную привычку обращать на свое присутствие по правую руку от парня перманентное внимание никак иначе не представлялось возможным. Элен беспрестанно смеялась, и все как-то понемногу заражались этим смехом. Потом, разумеется, началась церемония вручения подарков. — Карта Мародеров? — удивленно вскинула брови Гермиона. — Гарри… — А что? Все равно лежит без надобности, — улыбнулся Поттер. — А тебе будет полезна. По крайней мере, сможешь снимать очки со слизеринцев. — Спасибо, — улыбнулась она. Грейнджер не было интересно снимать очки с какого-либо факультета, наверное, такая неприязнь к «змеям» стала скорее привычкой, нежели все еще серьезной, искренней нелюбовью. Джинни подарила Гермионе серьги с речным жемчугом, хотя и знала, что подруга предпочитает обходиться без украшений в ушах. — Подойдет к твоему новому браслету, — улыбнулась Джиневра. — Купила в Хогсмиде? — В Косой Аллее, — на автомате соврала Грейнджер. Разумеется, изделия ни капли не сочетались друг с другом.

***

Она пришла около девяти, и Малфой, успевший погрузиться в дремоту, поднял голову со сложенных на парте рук. Постоянный флер бега во сне по заснеженному лесу еще несколько волновал его, но впрочем быстро отступил, когда в воздухе запахло духами с цветочными нотами — очень простая пирамида аромата с каким-то наивным шлейфом. — Малфой? — Грейнджер несла в руках несколько бумажных свертков. Небрежно бросив их на стол, она, присев на его край, с иронией принялась рассматривать Драко махагоном глаз. — Грейнджер? — в той же манере переспросил он. — Что ты тут делаешь? — Малфой мог поклясться, что ее губы преобразила мягкая улыбка. И несмотря на то, что ни одна свеча в классе не была зажжена, парень угадывал в темноте и хитрый блеск глаз, и выражение лица, и легкую усталость, с которой она вошла в кабинет. Общее состояние волочилось за ней, развевалось, будто полы мантии. — Пришел эссе сдавать, — ядовито выплюнул Драко. — Сегодня день глупых вопросов или День твоего Рождения? — поднявшись, он медленно подходил к ней, и начищенные туфли отбивали свой тягучий набат предрешенности по многовековому камню. — Только ленивый не напомнил мне об этом, — Гермиона скосила взгляд на свертки, а потом снова въелась в его лицо глазами-ржавчиной. — И что тебе подарили? — его голос упрямо, точно сам по себе, переходил на шепот. Ему хотелось тишины. Только бы не спугнуть: пространство, точно тонущий корабль, угрожающе наполнялось электричеством, и каждый их вдох только источал в класс новый заряд. Скоро закоротит. — Подержанные шмотки? Огрызки яблок? Грейнджер должна была скривиться и сказать что-то отрезвляющее, но она продолжала улыбаться. Почти зазывающе. Малфой чувствовал себя крысой, которая идет на запах сыра в мышеловку и делает вид, что недостаточно тупа, чтобы попасться. Ее теплые, несмотря на непогоду, руки, сжали подернувшееся легким удивлением лицо, она схватила его за подбородок, и Драко не оставалось ничего, кроме как вырисовать на губах почти хищный оскал. Из глаз Грейнджер на него внимательно смотрел демон, который, наконец, просыпался и потягивался, царапая когтями пол. Пентаграммы. Свечи по периметру. И разорванный солевой круг — вот та оплошность, которая призвала Асмодея в карие глаза. — А что мне подаришь ты, Малфой? — сама почти скалится. — А что ты хочешь? — скопировал точь-в-точь. Его демон тоже откликнулся на зов себе подобного, и Драко смотрел на нее серо-люциферовыми глазами. Они то ли убьют друг друга, то ли отныне будут заодно. Гермиона коснулась его в поцелуе невесомо, и губы Драко так и остались сухими и потрескавшимися. — Тебя. — Я не додумался перевязать член бантиком, извини. — Это был бы слишком маленький подарок. Малфой ухмыльнулся. Ну да, конечно. — Я хочу всего тебя, — проговорила Грейнджер. — Недурно, — шепотом ответил Драко. — Что с тобой сегодня? — У меня похороны. — Чьи? — Мои собственные, — теплые руки медленно обхватили его лицо, и Малфой машинально, на тяге странного автоматизма прикрыл глаза.

***

Затем началось падение. Грейнджер не могла точно понять, кто из них сорвался первым, но теперь все стопоры были уничтожены, и страсть накрыла обоих одновременно с чудовищной силой. Впервые они сцепились друг с другом так, словно хотели стать кожей, глазами и смыслом друг друга. Драко судорожно сжимал ее тело; руки с агоничной всеобъемлющей силой блуждали по телу; и так, словно слепые, они на ощупь пытались попасть в преподавательскую комнату. Малфой толкал ее вперед, Гермиона тянула его за собой на дно, точно утопающий, лишившийся остатков достоинства и моральных ориентиров — было лишь погружение: неотвратимое, смертоносное, терпкое. Не желавшие слушаться ноги в неудобных туфлях ощупывали ступени — куда падать дальше? Грейнджер и так упала. Во всех смыслах. Не хотелось даже глотать воздух, она только отвечала жесткости поцелуев Малфоя с той же лихорадочной соразмерностью, обхватывала худое лицо руками, пальцы зарывались в волосы на его затылке, затем скользили под рубашку, потом она обхватывала его руки, которые ощущала то на ягодицах, то на талии, и они все продолжали касаться друг друга с желанием либо убить и расчленить друг друга, чтобы ухватить себе особенно нужный кусок, либо возлюбить так, чтобы от этой силы обострившихся ощущений и натянутых нервов все наполнилось любовью; чтобы она выжгла, уничтожила все, что мешало и ограничивало. С этим давно было пора покончить. День похорон, да? Секс на костях — даже звучит отвратительно. Отвратительно возбуждающе. Они добрались до финиша — за открытой дверью на них напала темнота, в которой уже поджидала незаправленная кровать, которую Гермиона оставила таковой в спешке утром. Малфой взял ее за волосы, и его поцелуи пламенем начали обжигать шею, и именно тогда изо рта Грейнджер вырвался первый сдавленный стон. Больно. Драко прикусывал нежную кожу, прижимая девушку к себе так сильно, что из какой-то ответной садистической энергии она сжала его плечи, впившись в них ногтями. Он даже не дернулся, просто продолжал вжиматься в нее, прожигать кожу жгучими поцелуями; такими, которые будто орали за Малфоя, безголосого, что он давно хотел прижимать и целовать вот так. Черная водолазка Гермионы полетела на пол. Они сдирали друг с друга шмотки. Посмотрев в глаза Драко, Гермиона увидела насколько он уверен во всем происходящем. Никогда ранее это стекло яростного, колкого взгляда не вопило о стопроцентной, кристально-чистой уверенности. Малфой точно всегда оставлял себе пути для отступления — Грейнджер чувствовала это интуитивно, не находя подтверждений тому в его изломанных жестах и спокойном тоне — теперь она знала: за ним полыхает прошлое и принципы, его самого уже пожирает пламя. Сейчас они оба умрут. Сердце бешено колотилось, и Гермиона чувствовала, как ему тесно в ограничениях костяной клетки. Живот болезненно ныл. Грейнджер не врала — ей нужен был Малфой. Весь, без остатка. Он толкнул ее к кровати, и девушка, упав, неловко протянула руки навстречу к нему из какой-то тупой боязни, что Драко вдруг исчезнет. Гермиона вцепилась в него, притянув за затылок, и они снова целовались, испепеляя заканчивающееся терпение обоих. Это все больше напоминало пытку. Грейнджер автоматически начала тереться промежностью об его ногу между ее ног, дыхание срывалось, она с маниакальной жестокостью и надрывом цеплялась за его плечи, с силой сжимала голову, прикусывала его целующие губы, пока Драко, точно синхронизируясь с ее состоянием, сам начинал хватать длинные каштановые локоны и оттягивать голову так, что ей оставалось только выгибаться и пытаться продолжать дышать. Получалось безнадежно плохо. Он, по видимости, старался выдержать прелюдию — губы оставляли влажные поцелуи между грудей, обхватывали соски и прикусывали, из-за чего Гермиона только нетерпеливо стонала: она чувствовала, что уже вся мокрая, а потому Малфой со своими поцелуями начинал вызывать злость, вперемешку с тем возбуждением, которое тело было не в силах выносить. — Малфой, я хочу тебя, — разочарованно и требовательно прошептала Грейнджер. — Я вижу, — он поднял на нее свои подернувшиеся странной эмоцией серые глаза и улыбнулся. Чего он, блять, ждал? Вопреки всем ожиданиям, Малфой только лег рядом на кровать, и Грейнджер, нахмурившись, вгляделась в это хищное лицо. Повернувшись боком, Драко смотрел на нее так, будто видел впервые. Затем он уткнулся носом в ее ухо, и Гермиона почувствовала, как по телу вновь побежали мурашки. Ей хотелось многое сказать Малфою с его ненужным сейчас тайм-аутом, но на выходе, вместо слов, в комнату вылетел рваный выдох. Она чувствовала болезненную пульсацию между ног. Сумасшествие. Такое ощутимое помешательство, на кромке которого она пыталась удержаться, чтобы совсем не потерять себя. Но было поздно. Прикусив мочку ее уха, Малфой скользнул рукой под ткань кружевного белья, и когда мягкая кожа трепетных пальцев коснулась клитора, Гермиона дернулась, вновь выгнувшись. Ебанный позвоночник сейчас надломится. Зубы Драко, сжавшие мочку уха, не давали отодвинуться. Сдвиг по фазе. — Мне прекратить? — слова с иронией и жаром обожгли ухо. Он просто издевался. В каком-то беспамятстве Грейнджер отрицательно мотнула головой. Жарко. Ужасно жарко, несмотря на то, что тело уже было обнажено. Длинные пальцы Драко скользнули ниже, и это принесло крохотную толику удовольствия, о котором девушка уже готова была умолять. Приоткрыв глаза, Гермиона замыленным взглядом заметила его эрекцию. — Ты ведь тоже меня хочешь, — голос слушался лишь наполовину, слова, буквы постоянно утопали в хриплых выдохах. И когда средний палец Драко медленно погрузился в нее, Грейнджер просто не смогла сдержать стон. — Пиздец как. Снова этот выжигающий за собой все шёпот в ухо. Малфой медленно ускорял движения руки, и Гермиона накрыла его твердый член рукой. От того, как Драко выдохнул ей в шею, стало еще невыносимей. Видимо, в этот момент уже у него сорвало крышу, и парень стянул с себя белье, затем, нависая над ней, он рывком потянул ее белье к ногам, и она слегка приподнялась, помогая. Невообразимо: в ней не было ни капли стеснения, только этот всепоглощающий жар и ужасное желание. Как только головка мягко коснулась входа во влагалище, Гермиона вцепилась в его плечи. И первый толчок унес. Вышиб все зачатки мыслей. Остались лишь ощущения. Терпкие и сумасшедшие. Ей никогда не было так хорошо; эта близость крошила все. Сначала Драко двигался в ней медленно, и ей отчаянно хотелось, чтобы он ускорился, но Грейнджер только сильнее хватала его руки, не сдерживая ни тела, ни собственного голоса; стоны, всхлипы, его дыхание и напряженные выдохи в шею — все смешивалось в одну гремучую смесь. Потом он целовал, и она с готовностью отвечала на поцелуи, проникая языком в рот Малфоя. Она то раскрывала глаза и чувствовала, что безумно хочет смотреть в цирконистые глаза, то зажмуривала их со страшной силой, чтобы сохранить в себе все то, что происходило, сберечь. В беспамятстве и забытии ее ладони упирались в живот Малфоя, будто отталкивая, потом, наоборот, она прижимала его к себе за ягодицы и задыхалась, падала, кусала его губы, только бы глубже, сильнее, быстрее. В конце концов, он с жесткостью схватил ее руки и зафиксировал над головой, каждое движение становилось сильнее, она вот-вот должна была… Умереть? Гермиона шептала что-то ему, чего затем не помнила, пыталась высвободить руки, но сама тщетность попыток накрывала тело новой волной. Ей просто нужно было. И ему. Сейчас. Грейнджер извивалась телом, и Малфой почти лег на нее, продолжив двигаться, не сбиваясь с темпа. Он говорил ей что-то в ответ, но сознание почти отключалось, она просто чувствовала, что он рядом, в ней; и, блять, это самое правильное, что вообще случалось с ней за всю жизнь. Что-то накрывало ее, давило. И когда с губ сорвался в пространство самый протяжный, длинный и отчаянный стон, когда она почувствовала, как мышцы влагалища сжимают член Драко и ноги непроизвольно смыкаются, и Малфой оказывается точно еще ближе, как сама она с силой жмурится и дрожит… Вот тогда Гермиона Грейнджер почувствовала, что точно умерла.