Death tree

Последние дни мая, 1998. 

— Когда, наконец, чета Говардов прибыла к дому, стоявшему на вершине холма, Джуанита попыталась скрыть ужас, отразившийся на бледном лице, от взора новоиспеченного мужа: женщина отвернулась, точно для того, чтобы осмотреть пейзаж. Холодный ветер ожесточенными порывами развевал каштановые кудри, и Джуанита думала лишь о том, насколько возможна ее жизнь в этом богом забытом поместье. Нарцисса отвела взгляд от книги Деборы Мартин «Тусклый свет издалека» и аккуратно подогнула уголок страницы девяноста семь. Она часто хотела добраться до освежения в памяти романа, который читала еще в свои семнадцать, но время извечно ускользало сквозь пальцы — сначала некогда, затем страшно и тревожно от войн: первой, второй… Сейчас она держала секунды и минуты в руках, точно пригоршню монет крупнейшего номинала; как и книгу, которая осторожно, наконец, была положена на тумбочку.  — Нокс, — палочка из грушевого дерева с сердцевиной из рога кроленя с кротостью и покорностью сотворила простейшее заклинание, и теперь темноту комнаты беспокоил лишь природный свет итальянского пейзажа.  Нарцисса сжала палочку: грушевое дерево — одна из самых твердых пород древесины — палочка, с которой Малфой сиамски срослась с одиннадцати лет, отвечала ей самой нежной и мягкой искренностью. За все свои сорок три года женщина не встретила ни одного волшебника с подобной волшебной палочкой. За исключением своей матери.  — Так, так, что тут у нас? — старик, показавшийся светловолосой девочке уж больно болезненным, со скоростью метеора катался на зачарованной стремянке и с неистовой заинтересованностью трогал запыленные прямоугольные коробки, лишь изредка посматривая в сторону нахмурившейся Нарциссы.  Мать присела на скамью для покупателей, и казалось, ею овладел глубокий транс. Она смотрела в никуда, а бледное острое лицо, припудренное с особой тщательностью, стало еще белее.  Белла несколько раз пыталась потрогать книги в витринных шкафах, но, заслужив несколько испепеляющих взглядов от Друэллы, сделала вид, что успокоилась и с обидой стояла у двери, каждой оборкой на юбке намекая, что им пора возвращаться на оживленную улицу. В этот день Андромеда болела. Цисси не считала себя впечатлительной, а потому еще с утра за чаепитием решила, что покупка палочки не такое уж волнительное событие: в любом случае палочка выберет ее. По-другому и быть не могло. Белле было трудно усидеть на месте: она то принималась стучать пальцами по столу, то норовила ущипнуть эльфа, начавшего убирать посуду, за ухо. Миссис Блэк, не обращая внимания на обычную для Беллатрисы подвижность и неусидчивость, с невозмутимостью читала свежий номер «Пророка».  Только когда они оказались, наконец, в Косой Аллее, матери пришлось одернуть старшую дочь, которая прилипла к витрине магазина «Все для квиддича»: она позвала ее строгим взглядом, которого было достаточно для того, чтобы Беллатриса смиренно и злобно поджала губы и направилась к лавке Олливандера так, будто отправлялась на заклание.  Сейчас, анализируя поведение Друэллы в поместье и на публике, миссис Малфой приходила к выводу, что в действительности та пыталась дать им ровно столько пространства и свободы выражения, сколько предполагалось по впитанной с молоком матери модели воспитания детей.  О Розье в их семье говорили мельком, а потому Нарцисса могла только догадываться, в какой семье и условиях выросла ее мать, и, наоборот, отец с какой-то педантичной твердостью заставлял сестер изучать фамильное древо Блэков. Цисси изучала и познавала мать в тех различиях, которые непременно выползали наружу, когда Друэлла и Сигнус садились за обеденный стол; когда выбирали гулять по саду порознь, когда каждый уходил спать в «свое» время: один в спальню на третьем этаже, другая — на втором.  К своему стыду, Нарцисса не хотела бы в будущем заметить, что ее семья напоминает ту, в которой сама выросла. — Наверное, эта, — старик отмер, выйдя из глубокого азартного забытья и, открыв запылившуюся синюю коробочку, протянул девочке палочку.  Все стало ясным с первого же прикосновения к древку: девочка почувствовала, как по рукам и спине поползли приятно колкие мурашки, а в ладони на секунду зародилась приятная теплая тяжесть, которая, впрочем, быстро исчезла. Игривые красные и золотые искры на секунду озарили темную лавку, чтобы раствориться в ней, навсегда став одним из самых важных детских воспоминаний. Нарцисса развернулась к матери и, найдя ее одобрение в поднятом уголке тонких губ, кивнула.  — Сколько? — спросила Друэлла, подходя к Олливандеру. Услышав цену, она кивнула и, достав из классически-черного клатча, выполненного в мягкой коже, несколько золотых монет, аккуратным движением выложила их на стойку.  Когда колокольчик звякнул, и троица медленно вышла на улицу, Цисси испытала приятное волнение. Весь осознанный возраст она старалась походить на мать, и сам факт того, что редчайшая палочка, такая же, как и у Друэллы, выбрала ее, приятно щекотал самолюбие и чувство глубокой привязанности.  Вечером сестры вошли к Андромеде, чтобы справиться о ее самочувствии.  — Твоя палочка такая же странная, как и ты, — тихо шепнула Беллатриса на ухо Нарциссе, — слабая. Не сравнится с грецким орехом.  Люциус спал, упоенный строгой мелодичностью женского голоса. Как только помутненное, воспаленное болезнью сознание возвращалось к нему, эльфийка Дженни тотчас звала хозяйку. И, конечно, та приходила в любое время дня и ночи и читала книгу, за которой они с Люциусом когда-то решили скоротать время много лет назад.  Наверное, именно из-за теплоты воспоминаний она и выбрала «Тусклый свет издалека». Начиналось лето, и это чувствовалось в каждой прорези серовато-голубого цвета в беспощадном небе. В последнее время Нарцисса всерьез сомневалась: существует ли кто-то за пределами этого уродливо-лазурного, светлевшего прямо на глазах полотна жизни над крышей поместья. Разумнее и закономернее, пожалуй, было задуматься о существовании посмертия в годы войны; когда убийства, пытки и смерть были настолько обыденным обстоятельством, что в какой-то момент человечное некогда сердце нарастило почти настоящую мышечную заслонку безразличия и безучастности.  Человеческий ум должен сомневаться; и Нарцисса всегда знала, кто именно там «есть», но не позволяла вере стать слепой. Ибо отсутствие сомнений означает помешательство, сумасшествие — она видела этот налет человеческой слабости на лицах Пожирателей, когда маски снимались, и перед взором открывались коротящие провода нейронных связей, уже тронутых маниакальным безумием: в каждом движении, слове, заискивающем взгляде — везде углядывалась эта животная слабость.  Душевная трусость человека рождается в тот момент, когда умирает зерно сомнения, похороненное пустынной засухой идей и безоговорочной веры. Выстраивать собственное мировоззрение, опираться на себя, на собственные мысли, чуйку — тяжелая работа. И тот, кто совершает это непомерное усилие, в конце концов становится пастухом для стада. Так Лорд завладел умами и повел их за собой.  Но и Нарцисса не ленилась совершать эту серьезную работу. Так, когда ее муж, заразившись всеобщей болезнью, с импульсивностью принял решение наложить и на их сейфы программу самоуничтожения в случае проигрыша в войне наряду с другими Пожирателями, ей пришлось выполнять многочасовую и монотонную коммуникативную работу. Движением палочки Малфой задернула шторы, чтобы уберечь себя от созерцания хладнокровности небесного свода.  Аккуратно поднявшись с кровати, Нарцисса отложила книгу на тумбу и принялась с заботливым достоинством удаляться из комнаты. В какой-то момент ей даже пришло в голову снять туфли, чтобы пробраться в холл босиком — последнее, чего женщине хотелось, развеять стуком каблуков мираж спокойствия на бледном лице мужа.  — Нарцисса, — могло снова показаться, что звучание этого хриплого голоса почудилось ей, ибо измученное сознание женщины в последнее время с холодностью садиста воспроизводило аудиальные галлюцинации, когда она пыталась уснуть. Миссис Малфой слышала мужа везде и во всем: в порывах горячего ветра за окном, в скрипе дверей, в звоне хрусталя бокалов. Стоило только попытаться забыться сном, как призрачный голос мужчины звал ее, в то время как сам Люциус блуждал по глубинам своего сна.  Нарцисса обернулась и встретилась взглядом с безжизненным Нифльхеймом его глаз: их благородное серебро померкло, оставив лишь болезненный оттенок прежнего драгоценного блеска. С трудом приподнявшись на подушках, он выдавил из себя улыбку, как обычно сухую и сдержанную, совсем не ту, к которой она привыкла, когда они оставались наедине.  Он уходил.  И изо всех сил старался остаться. Остаться собой. Напомнить пустому дому о собственном благородном происхождении, приправить лицо аристократической добавкой в виде особенного, свойственного только ему прищура глаз, колючей улыбки, воспроизводимой на публике, точно заезженной мимической пластинки.  — Как ты себя чувствуешь? — спросила Нарцисса, снова присев на край кровати. — Хочешь чего-нибудь?  Взглядом скользя по еще более исхудавшему лицу, снова приметив его носогубные морщинки, миссис Малфой почему-то начала вспоминать, как впервые их заметила.  Его кожи возраст коснулся лишь в области губ, которые он имел привычку поджимать: ни заломов вокруг глаз, которые появляются у людей от улыбок и смеха, ни горизонтальных линий на лбу, что кричат за людей о том, как они обыкновенно реагировали на события внешнего мира — ничего.  Человеческая кожа рассказывала, как люди проживали жизни, и Люциус проживал ее с поджатыми губами.  — Все, Нарцисса, — сухо сказал он, — это все.  — Не смей, — резко оборвала она, что позволяла себе в исключительных случаях, — я вызову мистера Хилла. Сейчас же пошлю сову.  — Нарци, — она видела, как муж со снисхождением смягчился, использовав то обращение, к которому прибегал редко, — ты сама знаешь, что действие проклятья необратимо. Не нужно посылать сову. Миссис Малфой даже не чувствовала комка в горле или тяжести в груди, будто все переживания сжались где-то в потаенном углу эмоционального аппарата то ли для того, чтобы выплеснуться когда-то в обозримом будущем, то ли для того, чтобы просочиться в глубины бессознательного и, наконец, обрасти панцирем психологических защит.   — Как Драко?  — Я не пишу ему.  — Это правильно, — Люциус с титанической усталостью закрылся занавесью век. — Я хочу кое-что тебе сказать. У меня не получилось стать ни нормальным отцом, ни нормальным мужем, — в этот момент Нарцисса дернулась, чтобы возразить, но тотчас осеклась. — И я не раскаиваюсь. Ни перед тобой, ни перед Драко. Не раскаиваюсь, потому что я старался. Не говори ему. Несмотря на злость, Драко все равно сорвется и прибудет, и тогда все пойдет прахом. Не говори. В тумбочке, — он постарался указательно махнуть рукой, но та, совсем обмякшая, больше не слушалась, — рецепт зелья. «Оккулатио фините». Наведайся в Гринготс. Измельченная шкура Рэ-эма продается в магазине Альварадо. Точнее, продавалась, я не знаю, контролирует ли сейчас Министерство сделки в Лютном переулке. Другие ингредиенты могут найтись в Мэноре. Купи все необходимое. Так ты сможешь скрыть видимость могилы в склепе: используй только три капли на плиту; ни больше, ни меньше. Драко, насколько я знаю, имеет доступ в Мэнор? — Да.  — До конца учебного года он не должен знать. Ни при каких обстоятельствах, Нарци. Как только настанет время, тебе нужно будет пролить на плиту остатки зелья до последней капли. И не клади меня рядом с отцом. Теперь иди. Я очень хочу спать.  — Люциус, — голос задрожал, выводя голосовые связки на постыдную, не свойственную ей откровенность, — я люблю тебя.  Кивок обессиленной головы сказал за него: «Я тоже».  Позже она еще много раз воспроизводила это движение в памяти. 

*** 

— Как она?  Они лежали, уже надев нижнее белье, и оба задумчивым взглядом гипнотизировали то небольшой письменный стол, то шкаф с книгами напротив кровати — больше все равно рассматривать было нечего. Настольная лампа не горела, только свет луны хозяйственно ложился на пол и освещал кожу презрительным свечением. Неловкости не было, однако, что-то странное разделило их тела посередине кровати, и они уважили эту энергетическую границу тем, что не решились слиться ни руками, ни телами, ни даже поворотами головы.  — Кто? — меланхолически спросил Малфой.  — Пэнси.  — Замкнулась, — равнодушно ответил Драко, — сторонится и меня, и Блейза. Пока мы разбирались с телом, не выходила из комнаты, спала одна, Забини к себе не пустила.  — Что вы сделали с трупом?  — Хочешь знать?  Грейнджер кивнула, ни на секунду не задумавшись о том, что Малфой смотрел в какую-то выбранную им точку на стене и, вероятно, мог не уловить этого движения.  — Трансгрессировали в Уиппендел. Ночью, чтобы не привлечь внимания магглов. Рискованно, я знаю, Грейнджер, — с ноткой раздражения прервал он ее недовольный вздох, — давай обойдемся без нотаций. Дошли до озера. Наложили защитные и дезиллюминационные, сняли с него одежду. Сначала сожгли ее, затем тело. Весь пепел собрали заклинанием и отправили в воду. Затем сняли слой земли, заново засадили травой, сделав копию с ландшафта рядом.  — Поняла, — нахмурив брови, нескоро ответила Гермиона. — Пэнси сказала, что отец бил ее. Не знаю… Забини решил все слишком ультимативно, принял решение за нее. Тебе не кажется, что в этом есть некие сходства между ними?   — Думаешь? — с притворной снисходительностью спросил Малфой. — Значит, решил все за бедную Пэнси? Вот же тиран, — начал распаляться он. — Как думаешь, не решил ли все за нее Нотт, когда изнасиловал Паркинсон в пятнадцать лет? Она, блять, была девочкой; девочкой, — повторил он по слогам. В изголовье ее кровати сидели две ебанные плюшевые игрушки, когда это произошло. Или, может, Нотт не решил за нее ничего, когда заставлял трахаться за дозу? А, Грейнджер? — Драко вскочил с кровати и стремительными движениями добрался до окна, принявшись рассматривать Запретный лес. — Я считаю, что Блейз проявил больше милосердия, чем ты можешь себе представить. Он просто избивал его до тех пор, пока башка не превратилась в желе. Будь я на месте Забини, я бы мучил этого мудака до тех пор, пока его организм не сдох бы от болевого шока, ясно? — он рывком развернулся, встретившись со взглядом растерянных глаз.  Этого Гермиона даже представить не могла; да, она подозревала, что пересказанная Малфоем история Пэнси и Теодора изложена не до конца. Даже после разговора с Драко в кабинете у нее оставались вопросы. Ее самая жуткая и вероятностная теория заключалась в том, что Нотт мог начать распространять наркотики в Хогвартсе, тем самым подставив Паркинсон. Иначе зачем Блейзу было прибегать именно к этому варианту решения проблемы?  К тому же, были у Грейнджер и догадки о том, что Паркинсон когда-то сама могла употреблять запрещенные препараты, но она даже представить себе не могла, насколько грязной, обреченной и жуткой была страница этой истории в жизни девушки, и от этого тошнотворного осознания Гермиона поперхнулась словами. Все, что удалось понять девушке в тот день: Нотт поступил отвратительно по отношению к Пэнси, заставив делать то, чего она не хотела. Грейнджер знала о факте изнасилования, но мелкие детали, добавленные сейчас парнем на холст истории, неприятно отрезвили ее.  «Думаю, он погиб, иначе бы он меня из-под земли достал», — пронесся в ее мыслительном потоке голос Паркинсон, порхающей по дождливой улице.   Он бы ее из-под земли достал.  Как, в действительности, они смогли выживать в подобном кошмаре? Наверное, были и те слизеринцы, чье детство прошло в рамках, которые можно было описать одним словом: «Нормальность». Но все, с кем удалось соприкоснуться Грейнджер, пережили свой маленький крематорий, забравший в своем безжалостном жарком движении их и так надломленные крылья.  Малфой, оголенный, в этом отблеске фосфорического свечения стоял, точно человек на плахе: будто вот-вот из пространства вдруг должен был материализоваться топор и врезаться ему в шею, как узел последнего, затянутого до неестественности красного галстука. Парень казался ей призраком, проникшим в комнату через окно, который вскоре должен был ускользнуть, исчезнуть, раствориться в черни ночи.  Ей приходилось угадывать его прошлое в движениях, повадках, в том, как он инстинктивно дергался, когда Грейнджер взмахивала руками при активной жестикуляции. Еще в мае она заметила, с какой байронической скукой и безразличием он открывал глаза, как ожесточенно кусался словами и фразами. По-прежнему они ничего не знали друг о друге, но того, что знала девушка, отчего-то было достаточно, чтобы увязнуть во всем происходящем, точно в зыбучем песке, где каждое лишнее движение затягивало только глубже.  Что Драко любил? К каким вещам был привязан? Какие книги он читал? О чем думал перед сном?  Ей хотелось знать, и Грейнджер боялась, что времени на изучение этого сложного человеческого механизма не хватит. — Иди ко мне, — чуть слышно проговорила Гермиона. Она больше не хотела, чтобы Малфой исчезал.   Какое-то время Драко постоял на месте, но когда его кулаки разжались, он снова, словно нехотя, вернулся в кровать на прежнее место, не оставив на коже Грейнджер ни единого прикосновения. Анализ. Врезать тезисы в мозг. Отжать факты, выдавив по капле чувства.  Когда началась война, она калечила людей. Да, это были вынужденные меры, но сколько добродетели и чести в действительности было в ее характере? Теперь Грейнджер лгала друзьям, хотя всегда болезненно реагировала на ложь других, спала с тем, в адрес кого почти всю сознательную жизнь швырялась едкими комментариями; Гермиона ненавидела Малфоя — по недавнему заблуждению так искренне и честно — что отныне оставалось лишь тосковать по постепенно забываемой привлекательной картине вчерашнего мировоззрения, написанного исключительно черными и белыми мазками. Как поступила бы Грейнджер на месте Забини? — Нам нужно начинать действовать, — с холодной безапелляционной уверенностью отчеканила она, встав и проследовав к письменному столу.  Быстро выудив из вороха пергаментов и плевков разбросанных книг блокнот в ярко-алой обложке, Гермиона зажгла лампу и с нервозной нетерпеливостью принялась листать помятые страницы: расписание лекций, напоминания, заметки, цитаты для конспектов, которые она делала летом при подготовке к учебному году…  Оно.  — Помнишь, я говорила тебе о пророчестве?  — Да, — отрезал он. По всему было видно, как он злился; то ли по инерции из-за состоявшегося диалога, то ли из-за того, что до сих пор не верил, что они смогут найти выход из сложившейся ситуации.  — Я сказала, что у меня записана точная формулировка. Итак: «Когда родившийся на исходе седьмого месяца победит Темного Лорда, на мир снова падет тень испытаний. Гордыня, эго и принципы одного разрушат договор, заключенный со Смертью на века, для других. Только тонкий ум любимицы богов в союзе с человеком, познавшим соседство со Смертью, позволит восстановить нарушенный баланс».  — Сколько ни слушаю эти гребанные пророчества, столько и думаю, что это полная муть, — Драко раздраженно поджал губы и задумался. — Почему нельзя просто сказать: «Завтра будет пиздец?» Ладно, Грейнджер, давай по порядку, — его руки поднялись в примирительном жесте ровно в тот момент, когда она уже намеревалась возразить и набрала для этого в легкие побольше воздуха. — Ты явилась в Министерство и получила эту информацию от Кингсли, так? — когда Гермиона кивнула, парень прищурился. — Хорошо. Поттер, Уизли, кто в курсе?  — Никто, — помотала она головой. — Я никому не сказала.  — Удивительно для тебя, — без грубости продолжил Малфой. — А как же ваша любовь к совместному спасению мира? В этом наборе слов маразматички Трелони явно прослеживаются призывы к очередной великой операции золотого агнца. Что же случилось с вашей хвалебной дружбой?  — Мы не будем сейчас это обсуждать, — отчеканила Грейнджер.  — Мы будем, — ультимативно надавил Драко. — Если ты не поняла, Грейнджер, то это важный элемент в нашем, прости Мерлин, расследовании. Включи свой гениальный мозг. Ты не считаешь странным, что ты решила рассказать об этом мне? Все вероятности привели к тому, что по какой-то причине ты доверилась не тем людям, которых знаешь много лет, а мне. Напоминаю, еще в мае ты меня ненавидела. — Кажется, ты отвечал мне взаимностью, — огрызнулась девушка, начав терять терпение.  — Ты хочешь, чтобы я снова продемонстрировал свое отношение к тебе или поиграть в детективов? — Малфой недвусмысленно изогнул бровь, кивнул в сторону постели и усмехнулся, когда Гермиона, заправив волосы за уши нервными движениями, сложила руки на груди. — Итак, давай будем честны: наше сближение было… стремительным. Ты говорила, что записанные пророчества смещают вероятности в сторону, освещаемую ими, значит, это сближение с человеком, «соседствующим со смертью», было в какой-то степени предопределено.  — Да, Малфой, и очевидно, что это ты, — подтвердила она нетерпеливо, так как все это уже озвучивала самостоятельно в поместье Забини в перерывах, пока Драко фыркал и пререкался. — Но остается непонятным один факт. Я говорила, что пророчество уничтожено. Как раз по причине смещения вероятностей, поэтому непонятно, почему мы сблизились. Стремительно, как ты выражаешься. В действительности им было все понятно, но и Драко, и Гермиона предпочитали игнорировать это обстоятельство. В формулировке пророчества не было ни одного слова о характере того союза, которым они должны были скрепиться. — Когда ты сблизилась с Уизли? Кажется, он мог только выплевывать эту фамилию: по-другому, по видимости, не получалось. Но и нельзя было сказать, чтобы Малфой сильно старался.  — В мае, — быстро сказала она, не понимая, к чему он клонил.  —  И?  Драко хмурился и вечно отводил взгляд. Он даже лежал с какой-то болезненной неестественностью, точно простынь раскалилась под кожей и причиняла серьезный дискомфорт. Бледное тело, искусанное чернилами, ласкали теплый и холодный свет: люминесцентная убывающая луна касалась бледности лица, едко-оранжевое свечение лампы обволакивало худые ноги, ненароком воспроизводя ту амбивалентность, которая виделась в каждом слове, движении, взгляде. Еще с полтора часа назад в нем расплескивались хитрость, вовлеченность, нежность, граничащая с безумием, сейчас от прежних мышечных, мимических и энергетических мизансцен не осталось ничего: ему, казалось, было скучно и ненавистно жить; иногда он покусывал щеки и сдирал зубами кожу с тонких сухих губ, прятал серость глаз. Грейнджер же рассматривала его немигающим взглядом, испытывая какую-то горькую тоску: не столько потому, что Малфой усердно сдерживал грубость, которая все равно сочилась, как раскаленное олово, из букв, вылетающих из искаженного неясной злобой рта, сколько потому, что впервые ощутила, как сочувствие и понимание захватывают все ее внимание. Сложно было сказать, что именно испытывал Драко, но Грейнджер угадывала это состояние интуитивно.  — Я уже говорила, что не чувствую, что это он, — с усталостью объяснила Гермиона.  — А я не вижу молекул воздуха, тем не менее, они есть, — огрызнулся Малфой. — Ты упрямо пытаешься втянуть меня в то, во что я лезть не хочу! — только теперь его взгляд начал вбиваться гвоздем в ее переносицу. — «Испытания?» Да к черту, Грейнджер, я устал от ебанных испытаний! У меня осталось в запасе примерно полгода, и я просто хочу прожить этот остаток без бегания с горящей задницей по Англии с субтитрами на лице: «Я пришел вас спасти!» — прокричал он, мгновенно поднявшись с кровати. — Я хочу выпить, — выдохнув, через пару секунд прошептал Драко.  — Я не держу алкоголя, — отвернувшись к стене, безразлично отозвалась Гермиона.  — Я принес, — с простотой сказал он, — просто мы увлеклись другим процессом.  — Малфой, — вдруг оскалилась девушка, перестав сдерживать эмоции, — ты как сопливый герой романа. Знаешь, у Ремарка персонажи обычно пьют и философствуют, а потом подыхают от туберкулеза, — рявкнула она, — так не решаются проблемы!  — Вы посмотрите на нее! — театрально вскинул руки Малфой, и рот его преобразила более жестокая гримаса. — Может, проблемы решаются бегством? Ты же просто бегаешь от тех, за кого глотки всем драла в школе. Ты ведь не сказала никому о том, что мы вместе? — Драко увидел растерянный взгляд карих глаз, кивнул. — И нахуй твоего Ремарка! Слова были брошены на ходу и остались в духоте комнате, надежно запертые хлопнувшей дверью. Малфой вызывал у Грейнджер нестерпимый поток злобной жалости. Она раздумывала о гремучей смеси чувств, пока слышала, как его шаги чуть слышными движениями трогают пол, и, когда дверь распахнулась, она ни капли не удивилась тому, что Драко вернулся с бутылкой в руке. Малфой больше не уходил, и Гермиона с явным нездоровым фатализмом была убеждена, что до того момента, пока его время не закончится, он не уйдет.  — Будешь? — с раздражением выдавил он, указывая взглядом на бутылку.  — Буду, — рявкнула она.  Быстро выудив из шкафа два ужасно пыльных стакана, которые поселились тут, наверное, еще со времен преподавания Исидоры Морганак, Драко брезгливо поморщился и не придумал ничего лучше, кроме как продуть их. Его прямой, но все равно какой-то стервятнический нос сморщился, и Гермиона снисходительно улыбнулась.  — Для этого есть магия, Малфой, — мягко сказала Грейнджер, потеряв в глубинах астрального тела тот зачаток гнева, с которым наблюдала за парнем.  Со знанием дела он уже разливал огневиски по стаканам, принявшим вид если не симпатичный, то, как минимум, приемлемый.   — Когда ты выучишь мое имя? — светлая бровь вопросительно изогнулась.   Драко вручил ей стакан и, резко ударив по нему своим, выпил залпом. Тотчас обновил. Ну, право, почти типический герой психологического романа.  — Когда ты выучишь мое и перестанешь вопить, как Пивз.  — Где он, кстати? — проигнорировав сарказм, спросил он, присев на кровать и уставившись на Грейнджер пристальным взглядом. — Раньше носился, как ненормальный и кошмарил первокурсников.  — Говорят, его так испугала битва за Хогвартс, что он сидит в одном из заброшенных кабинетов второго этажа и премило общается с Кандидой Когтевран.  — Он совсем спятил? Пивз боится только Кровавого Барона, а способность к диалогу у него примерно такая же, как у соплохвоста.  — Война отрезвляет, — отрезала Гермиона.  — Просто нужно больше пить.  — Просто нужно учиться смотреть на реальность без искажения, — очень спокойно и мягко начала Грейнджер, — когда закончилась война, мы много пили, если честно. Скажем так, много для меня… — Кто это «мы?» — Не начинай, Малфой, — огрызнулась она, отчего тот быстро понял природу этого «мы» и нахмурился, — и в какой-то момент я поняла, что я просто не смотрю на мир. Точнее, смотрю, но не вижу. Не вижу таким, какой он есть. Человек не должен заглушать боль — это путь в никуда. Человек должен познакомиться с болью и принять ее как часть себя, так он становится сильнее.  — А если я слишком устал от такого близкого знакомства и слишком устал от всех этих «должен?» — усмехнулся Драко.  — Тогда в действительности ты еще не знаком с болью, — туманное отстранение вперемешку с чем-то невысказанным отразилось на покрасневших от алкоголя щеках ровно в тот момент, когда на лице Драко выявилось что-то похожее, ответившее на внутренний зов со стороны Грейнджер.  — Моя мама говорит, что боль не является слабостью. Я так не считаю. Мне противно от себя, когда я ощущаю грусть или боль; пожалуй, я могу искренне выразить только злобу. Еще я ненавижу бояться, — Малфой опустил потускневшие глаза в пол. — Но я боюсь. Представляю, что закрою глаза, когда это ебанное проклятье меня одолеет и наступит темнота… Меня не будет. Моих чувств, мыслей, но самое страшное: воспоминаний. Боги, я еще даже не напился, а уже несу полнейшую чушь, — последнюю фразу он произнес так, будто выругался.  — Продолжай, Малфой, — почти умоляющим тоном попросила Гермиона.  Если бы слова могли бы обнимать, ласкать, касаться и мягко наталкивать на нужный разговор, слова Грейнджер бы уже обволокли Драко. Но они оставались только словами, никчемной вербаликой, в которую не было возможности вложить ту львиную долю смысла и чувства, которую так ужасно пыталось исторгнуть из себя сердце. А этот сгорбившийся сгусток напряжения оставался только Малфоем, привыкшим закрываться, ощетиниваться и уползать при малейшем душевном неудобстве.  — Я прошу тебя, — прошептала Гермиона, и их глаза встретились.  Впервые в этих серых глазах появились слезы, которые трусливо пытались спрятаться за нижним веком. Он, поджав губы, просто мотал головой в своем безголосом: «Не могу». И Грейнджер ощущала, что сейчас, кажется, сделает дело за него, отплачет все так, будто то была ее собственная боль.  Малфой снова выпил и снова обновил, в то время как Гермиона все еще неспешно цедила терпкую янтарную жидкость.  — Этого больше не будет, — наконец, выдавил из себя он, — вот, например, этого воспоминания, как мы сидим сейчас. Ничего не будет. Ты знаешь значение слова «ничего?» — девушка отрицательно помотала головой. — Вот и я не знаю. И боюсь узнать.  — Мы сделаем все, чтобы отсрочить период этого узнавания, — твердо заявила Гермиона. — Просто нам нельзя терять время. Мы сейчас же все проанализируем, у меня есть кое-что, что нужно тебе показать, дневник… —  Нет, — с теплой улыбкой прервал Драко, — не сегодня, Грейнджер. Мы будем любить друг друга, обниматься, целоваться и молчать. И говорить о чем-то другом, если, конечно, захотим. Если когда-то мне предстоит это забыть, то я хочу помнить хотя бы все то время, что есть у меня сейчас.  Ему было восемнадцать, ей — девятнадцать. Что они могли знать о любви? Как можно заниматься тем, о чем не имеешь ни малейшего понятия?  И все равно, когда это чувство по-хозяйски приходит в жизнь и настойчивой субстанцией проникает в грудь, оставаясь там, они знают о любви больше всех людей на планете вместе взятых.  Когда они легли в кровать, их пальцы с неловкостью переплелись в замок.  — Расскажи мне что-нибудь, — спокойно попросила Гермиона.  — Что ты хочешь узнать? — Не знаю, что-нибудь о твоем детстве, — голос все равно тревожили стеснение и неловкость.  — Ты начинаешь разговор как психоаналитик, — усмехнулся он, — как все они: со смазки, — Грейнджер недовольным взглядом вцепилась ему в глаза, точно кошка, увидевшая сложную цель. — Хорошо. У меня была полная семья, аристократическое воспитание, я бегло знаю несколько языков, неплохо фехтую, умею ездить верхом… — Назови свое самое счастливое воспоминание. Что ты воспроизводишь в памяти, когда вызываешь Патронуса? — стремительно прервала девушка. — Я не умею вызывать Патронуса. Это слишком… — Драко устало вздохнул и с несколько секунд помолчал, — светлая магия. Знаешь, не для всех, — он заставил свой голос переползти с подножия меланхоличной интонации на вершину безразличия. — Если говорить о счастливых воспоминаниях, то в голову приходит только одно, не знаю, почему: как мы вместе с матерью играли с Кайлом в саду. Она не любит собак. Но я помню, как она пришла ко мне, когда отец в очередной раз за что-то на меня наорал, и вместе со мной стала кидать ему палку. И она рассмеялась, когда он случайно упал в пруд и распугал лебедей.  — Отлично, может, попробуешь сейчас? — ободряюще предложила Гермиона. — Все, что нужно, сконцентрироваться на этом воспоминании, взмахнуть палочкой, двинув ее полукругом, — она выхватила правую руку из капкана пальцев и аккуратно повернула кисть.  — Ты ужасный человек, Грейнджер, — Малфой театрально закатил глаза, — мы договорились, что будем разговаривать, целоваться и заниматься любовью. Мы даже не перешли ко второму пункту программы. Тебе только дай волю чему-нибудь кого-нибудь поучить.  — Просто попробуй, — настаивала девушка.  — Хорошо, — согласно выдохнул он, — показывай мастерство, Грейнджер.  Удовлетворенная, она с готовностью взяла палочку с поверхности прикроватной тумбы, посмотрела на Драко какими-то болезненно-азартными глазами и сделала то, что умела лучше всего: начала творить магию.  — Экспекто патронум! Настойчивый голос, нужная амплитуда движения, и желтое свечение лампы вмиг отступило в своей жалости и беспомощности, когда серебристо-синяя субстанция наполнила собой комнату.  Волчица, взметнувшись в воздух, зависла в пространстве и, оскалив пасть, исчезла, как только ошарашенная Гермиона одернула руку с палочкой, прервав действие магии.  Девушка смотрела в грушевую духоту комнаты, не сумев оторвать взгляда от той пустой точки, где еще недавно расположилось, заняв своим могучим видом все вокруг, гордое животное. Сердце бешено колотилось, а палочка так и была до предела сжата в немедленно намокшей от пота руке.  — Что случилось? Впервые она расслышала, как звучит его голос, когда он, кажется, беспокоится.  — Мой Патронус не волчица, — отрешенно покачала головой девушка.  — Тогда у нас коллективная галлюцинация, — фыркнул Драко.  — Ты не понял, Малфой, — она развернулась к нему, все еще продолжая сжимать палочку так, будто на нее двигались толпы дементоров. — Мой Патронус — выдра.  — Очевидно, нет, — возразил он, — твоим Патронусом была выдра, — Гермиона продолжала терзать его немигающим напряженным взглядом. — Нужно объяснить? — она помолчала, пытаясь уловить смысл слов Малфоя. — Я не умею вызывать Патронуса, уж тем более телесного, но мы же проходили эту тему. Патронус в редких случаях может менять свою форму, если личность человека сильно изменилась или он перенес тяжелые потрясения, или, например, испытал глубокое чувство любви. Какой из этих вариантов твой, Грейнджер? — Все мои, — на автомате отозвалась Гермиона, вспомнив, что Патронус Нимфадоры Тонкс изменился, когда они встретились с Римусом. — Кроме последнего, конечно, — попыталась то ли пошутить, то ли защититься она. — Интересная метаморфоза, — он, приподнявшись на подушке, мягко вытащил из ее руки палочку, и, наверное, только тогда девушка отмерла.  Исступленный взгляд постепенно снимал с себя налет глубокой и яркой эмоции, в карих глазах начало отражаться понимание. Ощущение изменений накрыло ее с головой. Грейнджер угадывала все признаки новой себя в осколках мыслей, резавших привычные и верные установки тупой фантомной болью лишь от прокручивания их в голове, в том, как она двигалась, как говорила, как позволяла себе ровно столько, сколько хотела, но, наконец, все изменения нашли выражение на физическом плане. И от этого захотелось заплакать. Ей не было грустно, она не ощущала ностальгии, тоски или подобных эмоций: просто хотелось плакать. Безо всякой, казалось бы, весомой для того причины.  Серые глаза Драко, которые раньше казались Гермионе тусклыми, почти бесцветными, приобрели оттенок дорогого, отполированного палладия, и он, не пряча и свои изменения тоже, позволял себе не только все понимающую мягкую улыбку, но и первые нежные касания, память о которых грозилась стереться вместе с памятью о первом в ее жизни вагинальном оргазме. Длинные пальцы скользнули по щеке, и прядь каштановых волос на какое-то время нашла себе место за ухом; Малфой позволил подушечкам проскользить по ее румяной щеке; большой палец задержался на лице, слегка надавив на губу, точно требуя открыть рот. Именно эти прикосновения сводили ее с ума, именно этого Грейнджер ждала после того, как они, потные, отползли друг от друга и лежали на кровати, блаженным взглядом высверливая в потолке осколок лика божества, которое когда-то даровало людям возможность испытывать эти, ни с чем не сравнимые, ощущения.  И Гермиона то ли подчинилась, то ли позволила. Палец скользнул по кончику языка, и она мягко обхватила его губами, Малфой же только наблюдал за ее лицом твердым, уверенным взглядом.  — Ты невозможно красивая.  — Да? — улыбнулась она, когда, откинув голову, позволила пальцу Драко выскользнуть из ее рта: она простилась с ним вертикальным движением твердого кончика языка. — Ты не говорил.  — Значит, ты не помнишь, — губы его вторили ее губам: они тоже улыбались с привычной хитрецой.  — Ты говорил, что я охуительна.  — Тебе идет мат, — усмехнулся он. — В редких случаях, — быстро поправил Малфой.  — И с каких пор я стала для тебя красивой?  — Не вынуждай меня опускаться до слащавых признаний, — теперь он улыбнулся слишком искренне, обнажив зубы, но через несколько мгновений вновь стал серьезным. — Не знаю, Грейнджер. Курса со второго. Если бы все сложилось иначе и если бы я чаще включал саморефлексию, то когда мы бы выросли, я бы зажимал тебя в каждом углу и не отпускал бы до тех пор, пока ты бы не начала вопить, что МакГонагалл натянет тебя за опоздание.  Тогда она в первый раз за много лет испытала огромное и настоящее смущение: не оттенок этого состояния, а почти всеобъемлющую власть эмоции и уязвимости. — Ты краснеешь, — констатировал он. — Если бы все случилось так, как я предположил, думаю, я бы видел твое лицо таким каждый раз, когда позволял бы себе то, что я хочу.  — Хватит, Малфой, — Гермиона отвернула лицо и сжала правую руку в кулак, почувствовав, как ногти касаются кожи ладони.  Раньше это помогало успокоиться.  Твердым давлением руки он вернул ее в прежнее состояние, взяв за подбородок, заставив развернуться.  — Знаешь, почему я говорю именно так? Он походил на кота, который, расслабившись, не терял бдительности в готовности открыть глаза от каждого незнакомого шороха.  Грейнджер так стыдно было смотреть в его лицо, потому что она знала ответ на тот вопрос, что он сейчас задал.   — Потому что мы бы оба этого хотели, — ее внутренний ответ совпал с озвученным. — Ты не согласна со мной?  — Нет, — сдавленно возразила она, не попытавшись вырвать лицо из омута теплой руки. Малфой приблизился так, чтобы левая рука, не занятая ее лицом, оказалась свободной. Он настойчиво отодвинул ткань белья и коснулся входа во влагалище, очевидно нарочно задев клитор. Это было слишком уязвимо, потому что Грейнджер уже чувствовала, как намокла то ли от соприкосновения их рук, то ли от его взгляда.  В серых глазах Малфоя даже настойчивость была доведена до абсолюта. Все, что ей оставалось, не позволить себе податься навстречу его прикосновениям. И это не было игрой в «догони меня», Гермиона помнила недавнюю близость с Драко, как кадр, ужасно сакральный кадр фильма: движения рук, тел, ощущения — все это мелькало перед закрытыми веками, вызывая щемящую, ни с чем не сравнимую эмоцию. Очевидно, это был не стыд: от него девушка с постоянством и волевым усилием избавлялась, как от мерзкой липкости на коже: душ в виде осознания быстро случившихся изменений, рефлексии и мелькающих неоновых красок какой-то новой жизни быстро смывал ментальное дерьмо разного рода.  Но кадры хотелось смаковать, насладиться ими в одиночестве, упиться осознанием того, что уже произошло, позволить воспоминаниям навсегда врасти, вжиться в память; и от предчувствия нового витка развившейся скорости их отношений Грейнджер робела, что при рациональном рассмотрении казалось абсурдным: совсем недавно девушка позволила себе все, что задавила бы в себе, поместив под могильную плиту, еще четыре месяца назад.  — А твое тело согласно со мной, — с холодностью патологоанатома сказал он; но все, чего Гермиона, казалось, хотела, спрятаться от этих новых, обжигающих ощущений. — Посмотри, Грейнджер, — Драко сдвинул одеяло в сторону, и она увидела, как его тело так же хотело ее. — Ты правда думаешь, что дело в пророчестве?  Нет. Пророчество — то, о чем сейчас девушка думала в последнюю очередь. — Малфой…  — вялость в ее голосе попыталась оказать последнее сопротивление, но Драко быстро притянул ее за подбородок к себе, воспользовавшись той слабостью, которую Грейнджер давно позволила не ему, но себе. Ей снова не хватало воздуха. Малфой целовал медленно, совсем не так, как это было часами ранее; их губы медленно и мягко встречались друг с другом, и каждое это движение подталкивало их тела ближе друг к другу. Сомнения, стыд, страх — все постепенно растворялось, чтобы уступить место движениям ее рук, прижимающих Драко за затылок к себе. Но его губы не поддавались на приманку безумия. Он продолжал целовать Гермиону медленно, точно так, как того сам и хотел, но Грейнджер все равно чувствовала фальшивость этой сдержанности, чувствовала, как им обоим хотелось сорваться.  От того, как он твердо сжал ее бедро, веяло недавней близостью, которая совсем не была похожа на ту, что люди называют занятием любовью. Но какая, к черту, разница, что и как называют люди?  Когда этот отголосок мысли ударился в ощущения, Грейнджер сдавленно простонала Малфою в губы, и бедра инстинктивно дернулись вперед: она мечтала снова ощутить его руку. Она хотела, чтобы он снова трогал ее клитор так, как сделал это ранее, и Гермиона почувствовала, как он в понимании довольно улыбается в ее обмякшие губы.  Вся вселенная замкнулась на единственном желании, и на анализ не было ни желания, ни времени. Просто было нужно, чтобы он коснулся; тогда вселенная бы схлопнулась, чтобы снова возродиться и случиться из мизерных вероятностей. Вселенная с человеком случается так же вероломно, как и любовь.  Гермиона почувствовала запах геля для укладки, ибо Малфой скользнул губами к ее шее, начав оставлять на них медленную россыпь поцелуев. Грейнджер оставалось только вжиматься носом в его волосы, растворяться в химозном запахе, перемешавшимся с естественным. Она с ожесточенностью держалась за напряженные плечи, пока влажные губы Драко скользили к ушам для того, чтобы украсть у ее самообладания еще один потерянный вдох кислорода. Еще. Зубы мягко обхватили мочку уху так, что по ляжкам начали ползти мурашки. Еще. Она бессознательно прогнулась, обхватив его затылок, стараясь вжать рот Малфоя, наверное, даже не в кожу, а в себя.   Оторвавшись, Драко своим взглядом, наполненным честным чистым желанием, поймал ее помутненные безумством глаза. Даже это касание глазами он цедил, всматриваясь, как Гермиона в нетерпеливом непонимании жадно хватает утерянный воздух.  — Еще, — попросила Грейнджер.  Они освободили свои тела от ненужной ткани, и Малфой с какой-то разрушительной силой снова впился в ее губы. Гермиона чувствовала, как член упирается в клитор; все, о чем она мечтала — только бы он взял ее, только бы почувствовать снова, ощутить больше.  Драко, сжав член в руке, мягко скользнул головкой от входа во влагалище по клитору и обратно: это стало последней каплей, удерживающей Грейнджер на грани реальности. Именно в ту секунду пространство сжалось до двух точек: двоих, которым не нужно было ничего, кроме как дойти до пика той близости, которая была возможна для физических тел. Гермиона чувствовала, как пахнет одеколоном и как горек этот аромат с древесными нотами на вкус: ее зубы больно впивались в нежную кожу бледной шеи Драко, торопя, приказывая, умоляя.  Медленные фрикции вызывали какое-то злое желание, и, только когда Малфой вошел до конца, она крепко зажмурилась, найдя в теле недолгое облегчение, которое снова сменилось жадностью и требовательностью.  — Смотри на меня, Грейнджер, — получилось на выдохе. — Да, — довольно улыбнулся он, продолжая медленно двигаться и смотря в раскрывшиеся глаза.  Драко смотрел куда-то внутрь, дальше ее глаз, впивался силой взгляда в часть, которая двигала Грейнджер от перерождения к перерождению: кажется, еще чуть-чуть этого напряжения хватило бы, чтобы отправиться в подобное путешествие повторно; комната расплывалась, сознание, обычно бунтующее, неугомонное, отчаянное, скрылось, позволив сплавиться, объединиться с телом Малфоя.  Гермиона видела, как Малфой сдерживался, не разгоняясь, соблюдая какое-то данное себе обещание, и ей хотелось выдернуть воображаемую, но почти видимую чеку. Грейнджер мечтала, чтобы он потерял выверенный вектор, чтобы снова потерял себя вместе с ней, начав с силой вколачиваться в ее тело, чтобы снова балансировать на грани между болью и удовольствием.  Медленно.  Мышцы влагалища снова сжались, и она машинально прикрыла глаза, отдавшись ощущениям.  — На меня, Грейнджер.  Она, прикусив губу, с неохотой помотала головой, ощутив влажность подушки, и Драко замер. — Я буду смотреть на тебя, если будет сильнее, — прошептала Гермиона, не открыв, как и зареклась, глаз.  Потеряв по собственной воле один из органов чувств, она все равно знала, что он усмехнулся, согласившись на правила предложенной игры. Малфой уже подписался под актом передачи и приема души, даже если еще не понял этого.  — Ты не в том положении, чтобы приказывать, — холодно сказал Драко.  Она знала, что несмотря на тон, он по-прежнему улыбался и лениво поддерживал их привычный словесный пинг-понг. Боги, они даже тут умудрялись это делать. — Если ты сейчас сверху, не думай, что ты находишься в том положении, чтобы приказывать.  Эту паузу нельзя было продолжать дальше: ни ему, ни ей, и Малфой снова позволил Грейнджер ощутить мнимый контроль, сладкий вкус маленькой победы: она почувствовала, с какой жесткостью он толкнулся в нее, и раскрыла блестящие глаза. Безошибочная, даже неинтересная получилась угадайка: Драко действительно улыбался.  Гермиона думала, что давным-давно сорвалась вниз, еще тогда, когда Малфой начал целовать ее, когда, казалось, она, выверенными шагами проходя по канату самообладания сорвалась вниз, но погружение до глубины познания бездны началось только сейчас. С каждым новым толчком, когда Драко, насладившись сполна зрительным контактом, уткнулся ей в шею и начал ритмично и твердо двигаться, она растворялась в собственных ощущениях, припав к его плечу и впившись руками в спину. Впервые за всю жизнь Грейнджер ничего не контролировала: ни собственного тела, ни мыслей, ни голоса — она только чувствовала, как он ловит ее тон, как сильнее вжимается, притягивая к себе, когда она то стонала в его кожу, то, не сдерживаясь, рычала и всхлипывала, ногтями оставляя на спине Малфоя следы.  Все слилось в их дыхание: Гермиона слышала, как иногда его выдохи сбивались, и на периферии сознания, точно издалека, ухо ловило сдавленные полустоны. И это распаляло еще сильнее.  Еще чуть-чуть. Она почувствовала, как напряжение достигает своего пика, как необходимо и нужно ее телу то, что происходило сейчас, и Грейнджер вскрикнула, сильно сжав бедра, мышцы ритмично сжимались, и оргазм, наконец, почти дал нужное облегчение; но Малфой все еще двигался в ней, казалось, только сильнее, от чего расслабление смешивалось с новыми чувствами, которые накрыли окончательно и стали осязаемыми, с головой, до эмоциональной асфиксии, как только он кончил ей на живот. Когда дыхание нормализовалось, и Драко позже, не одевшись, как и она сама, прошел по комнате, налив огневиски им обоим, потушив раздражающую лампу с ее отвратительно-грушевым светом, Гермиона продолжала смаковать произошедшее, ей хотелось свернуться калачиком и улыбаться своим воспоминаниям в одеяло, скрыв счастье и удовлетворенность в тканевом сейфе бязи. Это состояние несмелыми толчками вспыхивало внутри, но не разгоралось, дабы не испепелить окончательно память о том, что мир зыбок и ненадежен, что быть счастливой после смерти друзей и войны так быстро — ужасно эгоистично; быть счастливой с Малфоем, ненадежным и зыбким — ужасно необдуманно.  Гермиона презрительно фыркала, когда однокурсницы заводили романы с откровенно сомнительными парнями и на все здравые доводы восклицали: «Со мной он не такой!» Но, как ни отвратительно это звучало, Драко, скрытый за коростой собственного поведения и стеной принципов и идей, вставших между ними еще на первом курсе, оказался не таким, каким она его себе рисовала. Волей-неволей Грейнджер слышала слухи о жизни Малфоя: некоторых гриффиндорок почему-то не отталкивал его отвратительный образ, и они искренне мечтали попасть в его постель. Некоторые гриффиндорки… В эту секунду анализа Гермиона, забывшись, засмеялась и после сделала глоток янтарной жидкости, приятно обжегшей пищевод.  — Чего ты смеешься? — спросил Драко.  Он лежал рядом, не одевшись, и заинтересованными глазами посмотрел в ее сторону.  — Просто вспомнила кое-что, — с улыбкой пояснила Гермиона.  — М?  — Я не буду говорить, Малфой, это глупо, — она не изменила своего мимического выражения и рассматривала, вытянув стакан перед собой, как медово-оранжевая жидкость плещется в камере из стекла. — То есть ты считаешь, что обычно ты говоришь умные вещи?  — Ты невыносимый, — хохотнула Грейнджер, нисколько не обидевшись: она знала, что Драко подкалывает просто так.  Примерно с той же мотивацией, что и хищник, прикусывающий руку во время игры. — Это ты невыносимая, Грейнджер, — ответил с наигранно истощенным выдохом. — Ты смеешься и не рассказываешь мне, почему. Мне это не нравится, — пожал плечами он.  — Боги, Малфой, — сквозь улыбку начала пояснять Гермиона, — я просто вспомнила, как на шестом курсе девочки обсуждали твою личную жизнь. Так вот, я их осуждала и думала, что только полная идиотка захочет попасть к тебе в постель, и вот…  — Превратности судьбы, — философски пожал плечами он. — Просто у них изначально был вкус, а тебе пришлось его развить. Только и всего.  — Не стоит говорить мне о вкусе. Ты смог признать, что я красивая только сейчас.  — Тут согласен, кстати, — смиренно отозвался он, — но у меня нет проблем со вкусом, у меня есть проблемы с саморефлексией и воспитанием. То есть, спасибо, конечно, маме и папе за французский и верховую езду, но не спасибо за то, что втянули меня в секту к психопату.  — С каких пор ты считаешь Волан-де-Морта психопатом? — удивилась она, сделав еще один глоток.  Только сейчас приятное опьянение начало ласкать сознание.  — Я тебе говорил об этом.  — Нет, ты говорил, что не был предан ему до конца, как Снейп. Мы пили в Большом Зале.  — Приятное воспоминание, — Драко точно пытался соскочить, отодвинуть разговор куда-то подальше, — тогда ты меня впервые полапала.  — Просто отвечай мне, — с твердостью надавила Гермиона, — я знаю, что тебе это неприятно, мне, поверь, тоже. Но я просто хочу узнать тебя. Разве это не взаимно? Война — это огромный кусок и твоей, и моей истории.  — Тебе недостаточно того, что я рядом с тобой? Мое время сильно ограничено, Грейнджер, и я провожу его с тобой, — он осушил стакан, и голос принял привычную для него стальную, холодную чеканку.  — Обычно люди хотят узнать друг друга, когда сближаются вот так. — Нет, Грейнджер, зачастую люди ничего не хотят знать друг о друге, когда принимают решение потрахаться.  — И это наш случай? — Нет, — на раздраженном выдохе ответил Драко, — ты ведь знаешь, что нет, просто…  — Просто тебе сложно открываться, так? — стремительно уколола Грейнджер, верно выверев время: в яблочко, потому что Малфой тотчас завелся.  Она видела, как он сжал опустевший стакан побелевшими пальцами и как его челюсти напряглись.  — Ты и так знаешь, — процедил Драко сквозь зубы.  — Я хочу узнавать от тебя, — вмиг распалилась Гермиона, — я не хочу угадывать, домысливать, полагаться на интуицию, я просто хочу, чтобы ты отвечал на мои вопросы, — она выкрикнула эти слова, чего сама от себя не ожидала, — я просто хочу знать человека, который имеет смелость говорить, что мы вместе. Так и будь тогда со мной вместе! — получился какой-то мелодраматичный фальцет, и она со злостью потянулась через него к бутылке, покоившейся на тумбе по правую сторону от его руки. — Я никому не позволяла быть рядом. Так близко, Малфой, вот, что я имею в виду, — продолжала она отрывать фразы так, будто то были заклинания, которыми она могла нанести увечья, — я всегда была одна, — схватив бутылку и сев по-турецки, она принялась наливать жидкость в стакан, и мелкие летящие мимо капли начали пачкать белизну постельного белья. — Я люблю своих друзей, но никто и никогда не спросил меня, что я чувствую! Я пропадала в библиотеке каждый раз, когда Гарри нужна была помощь, я рисковала собой наравне со всеми, но никто даже не удосужился спросить, а что я вообще чувствую. Я устала догадываться о чужих чувствах, в то время как никто не пытается даже спросить о моих. — Грейнджер… — сдавленно позвал Драко. — Вернись ко мне, — но она и не шелохнулась, так и оставшись сидеть в своей позе, и продолжила сверлить взглядом стакан.  — Неужели тебе ничего не интересно? — успокоившись, почти шепотом спросила Гермиона.  — Ты хочешь честный ответ? — холодно спросил он, пополнив и свой стакан, взяв закрытую бутылку, которая бесхозно валялась в ногах.  Грейнджер кивнула.  — Я хочу знать о тебе все, но я ненавижу, когда мне лезут в душу.  — Знаешь, что такое близость с людьми? — продолжала выплескивать злобу Грейнджер, мерными глотками отпивая огневиски.  — Нет, — меланхолично ответил Драко, — именно из-за этого мне непонятно, как вообще все это делается, — с примирительным выдохом пояснил он. — Давай, Грейнджер, спрашивай. Спрашивай все, что хочешь, я постараюсь говорить, как есть, — его голос сквозил отнюдь не вымученной обреченностью, и только тогда Гермиона, откликнувшись на готовность, развернулась лицом к Малфою.  Как только дело доходило до щепетильных для парня, но вполне естественных для каждого здорового человека вопросов, он точно становился меньше: казалось, каждая клетка его тела пыталась по осьминожьи слиться с окружающей средой: спина вдавилась в кровать, он откинулся на подушки, попытавшись сохранить привычную расслабленность в движениях, но все равно рука слишком сильно сжимала стакан, все равно взгляд потерял драгоценный свет, и глаза приняли мышиный оттенок. Полчаса назад ему было нужно было все: все от жизни, все — от нее; Малфой с жадностью, точно человек пустыни, ловил ее взгляд, как вожделенные капли воды, сжимал тело Грейнджер, отдавался пространству так, будто бросался, обезумев от азарта и адреналина, со скалы. Теперь он хотел исчезнуть, уползти подальше, чтобы никто и никогда не потревожил его мнимого покоя.  И все равно, несмотря на душевную трусость и болячку в виде страха, Драко выдал ей карт-бланш.  — С каких пор ты считаешь Волан-де-Морта психопатом?  Он выдохнул, зажмурился, словно не спал пару суток и глаза слишком устали. Сосредоточился.  — Не могу сказать точно. Когда мой отец понял, что у меня есть дар, он готовил меня. Тогда я толком не понимал, что происходит. Он всегда хотел, чтобы я был лучшим, я думал, что он хочет, чтобы и в этом я был лучшим. Знаешь, как еще одна медалька на родовом древе. Я не буду описывать в подробностях, — принялся защищаться он, но, как только увидел разочарование в глазах Гермионы, сразу осекся и кивнул. — Не помню, сколько мне было. Он завел меня в библиотеку и сказал чинить перстень с обсидианом. Никаких инструкций. Никакой палочки. Я кричал и плакал. Думал, что хотя бы мать меня услышит и сжалится, но ко мне никто не пришел, — Драко рассказывал все так, будто зачитывал очередной доклад для профессора Бинса, которого ненавидел и считал все происходившее на уроках пустой тратой времени.  Именно такое сравнение пролезло в голову, потому что Грейнджер вспомнила, как он каждую лекцию складывал из пергаментов зачарованные самолетики, запускал их в Невилла и очень радовался, когда попадал, не обращая на занятие и Бинса никакого внимания.  — Мать потом говорила, что он запретил ей приходить. В общем, у меня получилось. Уже на пятом курсе на каникулах я постоянно пропадал в библиотеке. Отец уже совсем не понимал, что я делаю. Я показывал ему рабочие книги, но он не мог их прочесть; до сих пор не понимаю, как это работало. Я занимался, потому что хотел. Глупо, конечно, но мне почему-то казалось, что я смогу так защитить свою семью. Лорд уже вернулся. Все мы это знали. И мы делали то, что должны были. Помнишь?  — Да, инспекционная дружина, — поджала губы девушка. — Когда вы пришли в Выручай Комнату я посчитала тебя конченной тварью.  — Спасибо, — он снял воображаемую шляпу с головы, и, изобразив мерзкую гримасу, осуществил кивок головой, — я производил нужное впечатление, не зря старался.  Девушка фыркнула.  — Боги, Грейнджер, — мягко улыбнулся он, — никто ничего и не отрицает, не думаю, что я сильно изменился.  — Ты не прав, — с упорством возразила она, — обнови, — Гермиона протянула ему стакан, и он быстро выполнил ее просьбу. — Внешние повадки все те же. Малфой, ты правда не выглядишь дружелюбным и все прочее, и я бы, если бы не знала тебя, посоветовала бы окружающим обходить твою аристократическую персону за километр, просто не нужно отрицать очевидного. Чтобы что? — Чтобы не расклеиться окончательно, — быстро парировал Драко и поспешил продолжить, как будто пытался сделать все поскорее.  — На шестом курсе все стало серьезнее. Я чинил исчезательный шкаф, чтобы впустить Пожирателей в Хогвартс, занимался с Северусом; летом, еще перед учебой, тетка решила отточить на мне искусство преподавания, как ты понимаешь, учительского дара у Лестрейндж столько же, сколько у меня учтивости.  — Ты знал, что на пятом курсе Снейп занимался с Гарри окклюменцией? Чтобы Волан-де-Морт не мог проникнуть в его мысли? — Догадывался, — подтвердил Малфой. — Я вообще о многом научился догадываться. Мы никогда не говорили с Северусом об этом напрямую, — в первый раз Гермиона подумала, что ей послышалось, но нет, он определенно называл зельевара по имени, и, считав это недоумение, он продолжил. — Да, ты поняла верно, мы теперь на «ты». После смерти он оставил мне записку в классе зельеварения, рецепт зелья, поддерживающего силы, и свои воспоминания. И я, блять, не могу набраться смелости чтобы посмотреть их. И я ненавижу себя за это. Он написал, что я могу их использовать, чтобы посмотреть, кто обучал меня семь лет.  — Я, кажется, знаю, что он мог захотеть тебе показать, — кивнула Грейнджер.  — Что?  Казалось, Драко действительно было бы проще услышать краткий пересказ, нежели пройти и прожить воспоминания покойника.  — Я знаю некоторые личные подробности из его жизни, — объяснила девушка, — но ты должен сам узнать их; тем более, я уверена, он добавил что-то персонализированное.  Малфой, помрачнев, кивнул.   — Именно тогда я начал понимать, что живу в коллективном безумии. Многие убийства, которые Лорд совершал, осуществлялись только ради убийства; пытки ради пыток, насилие, отсутствие хоть каких-то эмоций помимо гнева, злобы и ненависти. Все заразились этим фанатизмом, никто всерьез не рассматривал вариант поражения. Пожиратели накладывали программы самоуничтожения на сейфы, и все меньше начинали походить на людей, которых я помнил. Многих из них я знал с детства, и от них не осталось ничего. Этого невозможно не увидеть, Грейнджер.  — Как после этого ты можешь говорить, что ты не подходишь под определение человека, соседствующего со смертью? — Так можно сказать о любом твоем знакомом, который ввязался в войну, — резонно заметил он. — Я ведь сказал, что хочу знать о тебе все, — наконец, Драко улыбнулся, скинув с себя мантию прошлого так быстро и самозабвенно, что можно было посчитать, что то было неискренним действием; Грейнджер, в общем, так и посчитала. — Расскажи о своем детстве, ладно? О своих родителях. Почему ты сказала, что они тебя не помнят? — Малфой, — улыбнулась Гермиона, почувствовав, как энергетическая миалгия снова принялась рыскать по телу, чтобы найти место, куда можно впиться и отодрать от плоти еще кусок, — теперь я понимаю тебя. Это трудно. И правда ведь так и было, только девушка предпочитала смотреть хроническим болячкам прямо в хищную пасть.  — Я стерла им память, чтобы Пожиратели не смогли до них добраться, — быстро пояснила она, тоже отмахнувшись, чтобы опять не упасть в пучину тупой, постоянно ноющей и кровоточащей горечи. — Мои родители дантисты.  — Кто? — не понял он.  — Лечат зубы, — хохотнула она, — медицина у магглов устроена несколько по-иному: существует много врачей, каждый специализируется на определенном направлении. Например, отоларинголог, кардиолог…  — Боги, — с наигранным ужасом, перейдя на шепот, прервал Драко, — ты соблазнила меня, чтобы проклясть? Умно, — растянул он, заметив, как она скривилась. — Но ведь это правда звучит как набор заклинаний, чего-то похуже Авады. Как же в нашем мире удобно, серьезно.  — Да, — кивнула Гермиона, — но у нас тоже есть вещи, которых нет здесь. Например, мобильные телефоны. Когда ты хочешь, можешь позвонить кому-то в любое время в любой точке земного шара и поговорить с ним.  — Да ну, есть же, например, зачарованные пергаменты, записные книжки. Можно связаться в любое время.  — Да, только слова ты не можешь услышать, только прочесть. Люди любят слушать голоса близких, это приятно.  — Имеет место быть, — нехотя согласился Драко.  Какой-то внутренний критик все равно противился в нем всему, что было связано с маггловским миром, но впервые, как видилось Гермионе, проявилась, как из ниоткуда, в нем готовность слушать, искренне интересоваться и, более того, выражать симпатию к некоторым вещам.  — Кстати, мои зубы были далеки от идеала, и я носила брекеты, — весело сказала она.  — Это еще что?  — Такие специальные металлические скобы, которые исправляют прикус, чтобы зубы были ровными и красивыми.  — Не знаю, на первом курсе твои передние зубы все равно выступали, и ты была похожа на зайца.  — Нашел, что вспомнить. А у тебя уши торчали, что с того?  — Ты что-то путаешь, мои уши никогда не торчали, — подавил улыбку Малфой.  — Торчали, и ты это знаешь, — уверенно сказала она. — Поправил заклинанием?  — Как и ты зубы, Грейнджер, — быстро протараторил он, — рассказывай дальше.  — Я быстро научилась читать, ходила в подготовительные классы, любила рисовать, но у меня были проблемы с социализацией.  — Почему?  — Все считали, что я скучная и надменная, потому что вместо игр подходила к сверстникам и рассказывала про новые книги, которые я прочитала. Помнишь, ты спросил в баре, почему я пытаюсь всех спасти? — он медленно и задумчиво кивнул в ответ. — Потому что, наверное, как бы пафосно ни звучало, меня никто не спас. Как-то раз мне в рюкзак подкинули крысу, и я расплакалась при всех, после этого меня начали обзывать и травить сильнее.  — Ты даже мелкой не выглядела как человек, которого можно затравить. — Нет. Я просто стала человеком, которого невозможно затравить, — поправила Грейнджер.  — Ты знала, что никто не бил меня маггловским способом? Одна ты себе это позволила на третьем курсе, — хмыкнул он, попытавшись продолжить тему того же толка. — Если честно, то я не считаю себя правой, никто и никогда не должен себе позволять бить другого человека. Это не про силу. — Проехали, — улыбнулся Драко и взял у нее из руки опустевший стакан.

***

Малфой оставил наскоро написанную записку на прикроватной тумбочке и, поцеловав спящую Грейнджер в висок так, будто украл что-то, что откровенно плохо лежало, недолго постоял, прислушиваясь к звукам за дверью: никого. Коридор третьего этажа почти всегда был безлюдным: единственное, из-за чего ученики сюда вынужденно отправлялись — попасть на занятия по Защите. Настенные часы показывали восемь двадцать утра. Разумеется, было не людно, завтрак, и тот, должен был начаться только через сорок минут, а в выходные никто уж точно не стремился поскорее вырваться из объятиев сна. Голоса доносились издалека: вероятно, кто-то сновал по закоулкам второго этажа.  За зарешеченными окнами виделось очередное серое утро: после прощальных гастролей солнца, которые он застал в Эссексе, небо, казалось, и не пыталось сделать вид, что скучает по осколкам лета: только медленно плыли и плыли грязно-белые облака.  Спускаясь по лестнице, Драко увидел, как, сжав метла в руке, стройной процессией, шелестя синими мантиями, спускаются вниз когтевранцы. Все они, увидев его, точно по команде, изобразили самые неприятные из возможных для этих относительно дружелюбных лиц выражения. — Что, Мишель, уже ведешь своих орлят учиться летать? — он с напускной брезгливостью осмотрел гордых птиц-символов факультета на нашивках мантий. — Я Михаэль, — прочистив горло, надменно поправил невысокий пятикурсник, — волнуешься, что Слизерину снова придется довольствоваться вторым местом?  — Вообще плевать, — холодно и безразлично ответил он, — хоть десятым. А вот на твоем месте я бы волновался, потому что с таким именем придется довольствоваться только уменьшительно-ласкательными. Как тебя мамочка называет? Минюша?  — Не смей трогать мою мать, — вмиг осклабился этот ребенок, у которого только-только начали появляться волосы на лице.  Пять целых две десятых футов чистого негодования. Пусть сначала подпрыгнет.  Малфой улыбнулся своим мыслям и хмыкнул.  — И не думал, — вяло брякнул он, — а то неизвестно, что получится от таких троганий. Хотя… — театрально задумчиво протянул он, оглядев Коуэна с ног до головы, который, сжав зубы и уловив смысл фразы, уже пытался броситься на Драко.  Его упорно сдерживала какая-то девочка, хватая за руки. Она же, заставив всю команду сквозь гуманное усилие идти вперед, жестко гаркнула: «Ублюдок».  Ну, хоть в личной жизни у этого парня, в отличие от имени, все было неплохо.  Малфой знал, почему он начал огрызаться. Не стоило, разумеется, отметать банальные привычки и импульсы, но все дело было в том, что все когтевранцы остановились как вкопанные, развернулись к нему, идущему в гостиную, лицом и скривились так, будто перед ними предстал полуразложившийся труп. Ребята хотели Драко Малфоя — ребята получили Драко Малфоя, пусть повоюют с его образом на досуге всем дружным коллективом. За спиной его можно даже бить.  В остальном по замку гуляла тишина, и только иногда откуда-то доносились голоса и шаги. Оказавшись в вестибюле, парень с выработанной привычкой взял курс направо от лестницы, в глубь восстановленного прохода «для своих». В хранимой тайне коридора, который все остальные факультеты считали тупиковым, он встал перед монолитом стены и шепнул:  — Зеленый лед.  Ни намека на происхождение, ни намека на прежнее деление: «Вот свои, вот чужие», как было еще год назад. Не стоило даже спускаться вниз по каменным ступеням до овала слизеринской гостиной, чтобы увидеть, как Забини, положив голову на кожаный подлокотник, спит, сложив руки на груди. Камин изнывал от плясок постоянного огня: Драко не помнил ни единого раза, когда тот не был бы зажжен. Насколько он мог знать, это была специфика только их гостиной: почему-то все считали, что в подземельях ужасно холодно; но почти всем ученикам хватало одного семестра, чтобы привыкнуть к температуре и затем изнывать от жары в теплицах, где остальные чувствовали себя приятно и расслабленно.  Блейз пошевелился, когда Малфой случайно задел какой-то сверток на столе. Снова караулил. И снова начнет рассказывать сказки, что сюда его трансгрессировало во сне, что его перенесли совы, что Лорд воскрес для того, чтобы перенести Блейза на диван и снова кануть в лету.  Гребанная мать утка.  — Малфой, — сонно пробурчал тот, принимая сидячее положение.  — Что ты тут делаешь? Почему не в спальной?  — Задремал случайно, — ну, конечно же, — курить хочу адски, наколдуй дезиллюминационные.  Еще и зевает так, как будто выспался, а сам как обычно сидел до последнего в ожидании его появления.  — Ты хочешь курить, ты и колдуй, — улыбнулся Драко, присев в кресло, небрежно закинув ногу на ногу.  — Не сконцентрируюсь, — сонно объяснил Блейз, — колдуй давай.  Гостиная начала заполняться дымом. Запах убирался простецким заклинанием, и вряд ли бы кто-то из своих понесся бы к МакГонагалл жаловаться, но курить прямо в сердце факультета почему-то позволял себе только Блейз — для этого требовалась уж слишком большая степень безразличия к происходящему.  — Где был? — спросил он как бы невзначай, выпустив облако дыма.  Драко рассмеялся, откинув голову, и, когда приступ смеха отступил, продолжил снисходительно-ласково улыбаться.  — Ты светишься, как отчеканенный галлеон, — в понимании, не дождавшись ответа, заключил Забини, — вопрос отпадает.  Малфой только кивнул, закусив губу. Боги, он реально походил на влюбленного подростка. Да нет, даже когда он был подростком, такого состояния за собой не помнил. Теперь пришлось бы прилагать больше усилий, чтобы выглядеть при всех чернее тучи и пугать младшекурсников одним флером тех разговоров, которые тащились за его спиной слухами из гостиных, перешептываниями и проклятьями, которые произносились тихонько в укромном месте и среди своих.  — Ладно, — улыбнулся Забини, — ты как?  — Нормально, — пожал плечами Драко.  — «Нормально?» — передразнил он, — я тебя вообще таким не видел.  — Чего ты хочешь от меня?  — Да хуй его знает, — отстал он, поняв, что Малфой хочет сохранить свои состояния, мысли и воспоминания при себе, — вчера сидели, набил одному ребенку тату, о которой он пожалеет, — самодовольно улыбнулся Забини, затушив сигарету, убрав бычок и впустив свежего воздуха в пространство посредством заклинания.  — Зачем тогда бил?  — Чтобы он пожалел, — теперь он расплылся уж в слишком самодовольной улыбке. — Что делаешь сегодня? Ребята предлагают собраться после ужина и поиграть в «было-не было». Кстати, вчера Даф про тебя спрашивала.  — Что спрашивала?  — Как ты.  — Эти вопросы постоянно заканчиваются тем, что она лезет ко мне пьяная в штаны, а потом я чувствую себя ответственным за то, чтобы тащить ее в спальню после отказа, так что можешь просто передать, что я нормально.  — Какое именно нормально? Вот это твое, с блаженной идиотской улыбкой?  — Любое, — улыбнулся Малфой.  — Ты с нами?  — Пас, — покачал головой Драко, — сегодня я в библиотеке.  — Это передается половым путем? — удивленно спросил он, подначивая. — Надеюсь, тебе от Паркинсон передастся половым путем ее умение заткнуться, когда нужно, — беззлобно парировал он. — Как она?  — Как ни странно, хорошо, — вмиг посерьезнев, ответил парень. — Вчера сидела со всеми и постоянно сжимала мою руку. Как будто я исчезну.  — Будь с ней, не оставляй одну, — сказал Малфой так, будто и не знал, что Забини будет так делать всегда без всяких советов и напоминаний. — Может теперь пойдешь в спальню и поспишь по-человечьи? А то караульным быть тяжко.  — Не караулил я тебя, — отозвался Блейз, вставая, — знаешь, Драко, в тебе слишком много уверенности, что все вокруг только и думают, что о твоей аристократической заднице. Малфой снова рассмеялся, пока они поднимались к комнатам; войдя в спальню, они увидели премерзкое лицо Причарда, который уже проснулся и с унылостью листал «Мир квиддича». Он покосился на них и сделал вид, что даже не заметил их присутствия. Драко с помощью легкого заклинания сделал стену рядом с кроватью проницаемой: за ней висело, сымитировав обычный шкаф, обилие черных водолазок, рубашек любимых оттенков, классических брюк, мантий. Даже один пиджак имелся. Так, для проформы. Он снял ношенные брюки и водолазку, небрежно кинул их на заправленную кровать и достал из шкафа тот же набор.  Забини, обещавший прилечь на секундочку и отправиться на завтрак, который начинался через пятнадцать минут, уснул сном младенца, даже не раздевшись, за что снова и снова получал от Причарда то закатывание глаз, то презрительное поджатие губ, то такие взгляды, будто Блейза доставили в гостиную прямиком с помойки. Этот псих так пытался походить на аристократа — к слову, родители его умерли и должного воспитания он так и не получил, разве что из древнейших, как дерьмо мамонта, совсем неактуальных книжек — что другим оставалось лишь крутить пальцем у виска.  Ел он размеренно, постелив на колени салфетку изгибом к себе, постоянно крутил перед носом столовые приборы, проверяя, достаточно ли эльфы их натерли и достаточно ли они чисты, презрительно кривил нос от «неправильной» пищи и двигался так, будто завтра должен был присутствовать на приеме у человека, который побьет его салфеткой по губам за неправильную посадку. Первые три курса это вызывало улыбку, сейчас Драко думал лишь о том, сколько времени у парня осталось до проживания в Мунго в отделе по вопросам ума.  К слову, все эти выкрутасы с салфетками аристократические семьи использовали только на светских раутах, Драко любил есть яблоки в постели, что всегда позволялось ему в детстве, сейчас он вечерами делал точно так же, отчего у Причарда дергался глаз и Забини постоянно интересовался, не отвести ли его в больничное крыло.  Малфой бросил взгляд на книгу, которую без спроса забрал из восстановленного старого кабинета Заклинаний. «Старшая Эдда». Мерзкий упрямый ворон.  Хорошо, раз уж сдвигаться по всем возможным фазам — можно и к скандинавской мифологии приобщаться так, словно времени навалом: бери минуты, секунды, собирай в корзину жизни и утаскивай столько, сколько сможешь.  Драко досыта нажрался всех этих мифологических образов в своих снах: давайте еще добавим в эту смесь помешательства пару забавных персонажей — хуже все равно не будет.  Только в эту секунду, когда Малфой готовился выйти из спальной, он понял, что с ним случилась первая ночь, в которую ему не снилось ничего: ни волков, ни снега, ни крови — ничего. Первое забвенное ничего за последнее время.  С твердостью он, доверившись внутреннему импульсу, взял в руку обшарпанный фолиант и вышел из комнаты подальше от цокающего языком Причарда и кровати, в хомутах которой было просмотрено слишком много льдов, деревьев и хтонических голосов, после которых что-то более вязкое, чем кровь, стыло в жилах.