Глава 17.
21 августа 2024 г., 21:05
Малфой только сейчас смог заметить: у Долгопупса был отвратительной широты нос. Полноватая фигура держалась поодаль: парень занял край гриффиндорского стола ближе к площадке-возвышению, где принимали пищу преподаватели.
Большой Зал сторонился привычного гудения: лишь небольшие плевки школьных форм иногда тревожили его сосредоточенный взгляд. Постукивали металлом о посуду вилки и ложки, слышались вялые разговоры.
Круглая сова, напоминающая бомбу, начиненную перьями, неуклюже пронеслась мимо его головы, подлетев к какой-то первокурснице и попытавшись после приземления стащить из полупустой тарелки бекон. Активность, а, точнее, ее отсутствие, была продиктована ранним часом; по выходным дням завтрак начинался на час позже, но все равно немногие ученики торопились поскорее запихнуть в себя сотню-другую калорий, чтобы понестись поскорее доделывать задания — конечно же, по традиции отложенные на последний свободный день.
Драко медленно шел по Большому Залу, отмечая зрением все объекты и, одновременно нацелившись на пухлую цель в затасканном свитере с высоким горлом.
Все утро он пытался вытащить Грейнджер из своей головы и запереть где-нибудь в укромном уголке, чтобы потом впустить на законное место. Но в сознании кадр за кадром то проносился, то рапидом застывал вожделенный образ: вот она сидит за столом и что-то лепечет про пророчество, вот ложится рядом и снова начинает говорить про заклинания, вот смотрит своими подернутыми пеленой собственной вседозволенности глазами, когда Малфой снова входит в нее. Но, самое главное, перед внутренним взором навсегда запечатлелся почти животный усердно подавляемый страх, который Грейнджер испытывала каждый раз, когда они говорили о смерти. Только из-за этого Драко, толком и не спав, пролежав с открытыми глазами до самого рассвета, раздумывал, как изничтожить в ней эту тревогу — любой метод подошел бы. Он готов был до посинения сидеть в библиотеке хоть Хогвартса, хоть, рискуя положением, Мэнора.
Для начала Долгопупс тоже сгодится.
Не выдав и грамма волнения в общем весе навалившихся чувств, он перелез через лавку, понаблюдав, как парень копошится вилкой в своем омлете, упорно выковыривая из него брокколи. Идиот.
— Там есть без брокколи, — бросил Драко, и только тогда Долгопупс, скривившись так, будто Малфой самолично запихнул в его глотку килограмм этих ненавистных овощей, поднял глаза.
— Твой стол — там, — вмиг потускнев и насупившись, парень неопределенно махнул рукой.
— Зачем мучиться и выковыривать брокколи, если можно просто есть омлет без овощей? — он искренне старался завести диалог, но пока получалось плохо.
Наверное, чтобы разговаривать нормально, нужно было не травить Долгопупса семь лет и не пытаться его покалечить.
— Привычка, — хмуро ответил он, — моя бабушка говорила, что это полезно, и, пока она не видела, я выковыривал брокколи и скармливал нашему псу.
— Конвоира в виде бабушки не наблюдаю, — усмехнулся Малфой.
— Что ты пристал? — неожиданно рявкнул этот аморфный как будто бы мальчик: его выдавали только понятно откуда взявшиеся седые волосы, коих было слишком много для его восемнадцати лет.
— Мне нужна твоя помощь, — лицо Долгопупса вытянулось, и он издал что-то, похожее на нервное сглатывание. — Все знают, что ты разбираешься в травологии, мне нужна пара советов… Или рекомендаций. В общем, я не знаю; как раз поможешь мне понять.
— Ты последний человек, которому хоть кто-то станет помогать.
— Разве? — Драко сделал вид, что удивился. — А как же помощь ближнему, стоящему перед пропастью смерти?
— Могу подтолкнуть, — процедил парень сквозь зубы.
Он снова уткнулся в тарелку, тем самым показывая, что разговор окончен. Но Малфой не намерен был сдаваться. Он вообще больше такого отхода от основной задачи не рассматривал по известным причинам.
— Что ты хочешь? — устало спросил Драко. — Чтобы я извинился? Прости, я был к тебе несправедлив, и, вообще, меня нужно запереть в клетку, как волшебную тварь, чтобы я не мог навредить обществу.
Искренности, конечно, не получилось от слова «совсем», но Долгопупсу должно было быть довольно и того, что Малфой переступил через себя. Драко относительно недавно отметил, что зелье, рецептом которого поделился Снейп, несовершенно; как минимум, потому, что чем дольше принимал его парень, тем менее выраженным становился положительный эффект: частые головные боли отступали лишь на несколько часов, в то время как раньше он мог спокойно наслаждаться бодрым состоянием около двенадцати часов.
Малфой, безусловно, доверял Северусу — талант мужчины не мог подвергаться ни единому сомнению, и, если бы была возможность дать Драко что-то посущественнее, он бы действительно изложил все на бумаге. Но рецепт был выведен зельеваром примерно на шестом году обучения слизеринца, на седьмой год и сам парень, и все остальные Пожиратели увязли в цейтноте, из которого был лишь один выход: вперед ногами.
— Ты можешь засунуть свои извинения куда тебе вздумается, — несговорчивый Долгопупс дотянулся до металлического заварочного чайника и вновь наполнил чашку с гербом львиного факультета.
К любому, даже самому изворотливому и хитроумному замку можно подобрать ключ, отмычку или лом: в этом Малфой убедился сразу же, как только работа по восстановлению артефактов начала становиться изнурительнее и труднее — когда дело начинает выжимать из тебя все возможные соки, пора доставать украденные с пировального стола и надежно спрятанные в карманах плоды.
Нужно смотреть за деталями: у парня огромные фиолетовые круги под глазами. За то время, которое Драко провел за гриффиндорским столом — боги, он действительно сделал это, за что до сих пор храбрые глаза львов вбивали гвозди в стигматы его тонких, ставших совсем бледными запястья — Невилл опустошал уже третью чашку кофе. Пусть смотрят и вбивают, он будет сидеть тут до тех пор, пока дело не выгорит, только железяки должны быть инкрустированы бриллиантами: на меньшее Драко не согласен.
Долгопупса в Хогвартсе не было видно, значит, он появился здесь по какому-то делу. Если возвращаться к майским событиям, то можно вспомнить, как Долгопупс пропадал в теплицах с профессором Стебль и постоянно хвастался какими-то травами, плавающими в адско-болотном растворе. Бескорыстная помощь?
— Почему тебя не видно на занятиях? — Драко попытался зайти с другой стороны.
— Подработка, — почему-то продолжил отвечать он, — мне нужны деньги.
— На что? — он спрашивал с мягким напором, чтобы, с одной стороны, не спугнуть пухлую пташку, а, с другой стороны, получить свое не мытьем, так катаньем.
В этой конкретной ситуации цель оправдывала средства. И если бы Малфою пришлось оказывать Невиллу сеанс психотерапии, он бы сидел за этим клятым столом хоть целую вечность.
Раньше представление об оправданности любых методов было для Драко аксиоматикой: сухой, вышколенной и заученной на зубок. Но на собственном опыте он убедился, что истинность почти любого принципа разрушается посредством столкновения с относительностью. Лорд, сам того не зная и не желая, преподал ему урок, за который убил бы семью Малфоя, ибо тот поставил под вопрос всю систему приоритетов, которые методично, шаг за шагом, давление за давлением способствовали установлению и главенству режима, которого желал этот психопат.
— У меня болеет бабушка, — нехотя, поразмыслив, отозвался Долгопупс. — Она лежит в Мунго в отделе по недугам от заклятий.
— Что случилось? — искренне поинтересовался Малфой.
— В апреле ее должен был арестовать Долиш. Она отбилась, но все равно была ранена тяжелым проклятьем. В больнице сейчас нет тех ингредиентов, которые нужны для антидота. Есть только один способ помочь: закупить их во Франции, — вяло рассказывал он. — Знаешь из-за кого это? — вмиг зеленые глаза подернулись пеленой презрительной ненависти, от чего Драко почувствовал укол вины.
— Знаю, — твердо ответил он. — Я дам деньги.
— Я никогда не приму твои грязные деньги, — осклабился он, — ты действительно думаешь, что от всего можно откупиться? Ты не сидишь в Азкабане только потому, что твоя семейка решила покинуть поле боя. И, знаешь, почему? Потому что вы трусливые пресмыкающиеся, вы ничего не переосмыслили, и ты только подтверждаешь сейчас мои мысли на этот счет.
Что ни слово, то пощечина. Малфой крепко стиснул зубы. Долгопупс бил в самые болезненные точки: и даже за первую фразу этой злобной тирады он в прежние времена получил бы хорошую трепку. Но Драко сдерживался изо всех оставшихся сил, несмотря на то, что ученики продолжали сверлить его взглядами, и он действительно чувствовал себя волшебной тварью, которую эксплуатируют в цирке уродов. Он продолжал, несмотря на то, что одно слово про родителей тотчас же распалило поломанное бессонницей натруженное сознание; несмотря на все то дерьмо, что Невилл выливал за шиворот его водолазки, которая, наверное, сама по себе стоила столько, сколько необходимо было бабке парня.
Это Малфой может ненавидеть и критиковать своих родителей — но никто и никогда из чужих не может этого касаться.
— Успокойся, — через внутреннее усилие продолжил Драко, отзываясь на зрительную дуэль.
— Нет, — рыкнул он, — по милости твоей тетки мои родители сошли с ума и всю мою сознательную жизнь провели в Мунго. Все, что я получал от матери, пока ты жрал конфеты из дома и хвастался метлой, это фантики из Мунго, которые бабушка говорила выкинуть, а я прятал их в карманы. У меня их целая коробка, ясно?
— Можно ли как-то помочь твоим родителям?
— Нет, — рявкнул он, от чего все взгляды снова прилипли к ним, — этой суммы я никогда не соберу. Никогда, Малфой.
— Я дам деньги. Сколько бы это ни стоило, — с решительностью сказал Драко, сжав кулаки, попытавшись сохранить самообладание, но голос против воли принимался давать отпор тому тону, с которым разговаривали с ним.
— Ты не купишь меня, — прошипел он.
— Я не пытаюсь тебя купить, — продолжал распаленно объяснять Малфой. — Деньги — всего лишь универсальный эквивалент энергии. Тебе нужны деньги, мне — информация.
— Как же у тебя все легко, — челюсти Долгопупса сжимались и разжимались, и Драко отметил, как тот крепко держит вилку, сдерживаясь, чтобы, наверное, не воткнуть в его руку, лежавшую на столе. — Наворотил говна, пришел, предложил деньги и считаешь, что все дружно начнут прыгать под твой бубен.
— Послушай, — выдохнул Драко, — я знаю, как это выглядит. Я понимаю, что я гандон, но даже у меня есть привязанности. Это нужно для моего близкого человека. Для человека, за которого я бы шеи сворачивал. Ты понимаешь? Ты ведь понимаешь меня, — он начал звучать, как сопливый щенок, и ничего не мог с собой поделать.
Малфой практически вымаливал помощь у человека, которого всю жизнь считал недостойным даже его мизинца.
Оказалось, достоинства у этого парня оказалось больше, чем, похоже, у самого Драко.
— Для кого? — он явно смягчился, но ожидал ответа, который бы ему не понравился, и слизеринцу не оставалось ничего, кроме как достать кролика из цилиндра, фокусы которого ставили его в слишком уязвимое положение.
— Для Грейнджер, — Драко закрыл глаза и выдохнул, почувствовав, как начинает щипать нос.
Нет, он ни за что не расплачется, никогда и не перед кем.
Невилл устало выдохнул.
— Для нее я сделаю все, что в моих силах. Что нужно? — с готовностью и явной усталостью спросил Долгопупс.
— Нужно усовершенствовать одно зелье, — начал пояснять парень, взяв под контроль свою рану, которую прятал не только от Невилла, но и от себя. — Я понял, что при его употреблении вырабатывается толерантность; нужно найти способ либо снизить эффект привыкания, либо сделать действие зелья, скажем, помощнее.
— Пиши ингредиенты.
— У меня нет с собой пергамента.
Невилл с какой-то грустью и тоской взял со скамьи свою плечевую сумку, распухшую, точно бундимун, и принялся рыться в ней. Постоянно слышалось постукивание колб, шуршание, скрежет — Малфой быстро понял, что имеет дело с заклинанием незримого расширения. Долгопупс выудил чистый пергамент из дешевой целлюлозы; то был продукт лавки «Чистота письма», где представлялись как дорогие, очень плотные и способные к восприятию магии материалы, так и скромные экземпляры, недалеко ушедшие от туалетной бумаги. Разумеется, Драко всегда пользовался категорией пергаментов «превосходно», никогда не задумываясь об этом, а сейчас почему-то моментально отметил это различие в бюджетах.
Чернильница с пером встала рядом с чистой тарелкой — к еде Малфой так и не притронулся — и Драко начал быстро писать. Когда дело было кончено, и он протянул список парню, тот потер переносицу и нахмурился.
— Не говори, что Гермиона умирает, — даже в этом предложении, сказанном с сухой интонацией, Драко уловил нотки мольбы.
— Нет, но я клянусь, что это касается ее непосредственно, — кивнул Малфой. — Все это между нами, Долгопупс. Не смей проболтаться.
— Почему тогда она не обратилась сама? — зеленые глаза зыркнули с какой-то недоверчивостью и презрением.
— Ты разве не знаешь, как обстоят дела у Грейнджер с обращением за помощью?
Долгопупс впервые улыбнулся, впрочем, быстро закрывшись плащом явной неприязни и безэмоциональности.
— Пиши сумму.
Пухленькая рука быстро черкнула что-то, оторвала кусок от пергамента и молча протянула оппоненту. Несмотря на то, что Невилл изо всех сил старался быть безучастным, в темно-зеленых глазах быстро промелькнула надежда, которую он спрятал, отвернувшись к преподавательскому столу.
Недавно на завтрак пришли МакГонагалл и Дромгул, они иногда о чем-то переговаривались, но Грейнджер все еще не было видно. На секунду директор глянула в его сторону, но Малфой не увидел этого, так как оценивающе смотрел на бумагу.
Четыреста пятьдесят пять галлеонов, три сикля, четыре кната. Он даже посчитал все с точностью, в то время как у них в семье всегда было принято округлять цифры. И вдруг Драко, сам не зная почему, ощутил стыд.
Эта сумма равнялась их обычному летнему отдыху на волшебных курортах, которые длились два с половиной месяца: лазурный берег, любые развлечения — отец всегда платил за все со свойственной ему щедростью. Малфой вспомнил, как они заходили в любые магазины: обилие ювелирных украшений, дорогие ткани, уникальные фасоны, коих не было ни в одной лавке Лондона.
Маленький Драко с усталостью, цоканьем и недовольными выдохами сидел в креслах, на диванах, на скамьях и ждал, пока весь этот, прости Мерлин, шоппинг закончится, и они пойдут на аттракционы с зачарованными метлами, на которых нужно было удержаться как можно дольше. У мальчика получалось очень хорошо.
Мать выходила из примерочных со скромной улыбкой, и Люциус, когда продавцы скрывались в подсобных помещениях, чтобы принести понравившиеся Нарциссе модели, подходил, шептал что-то ей на ухо, и она смеялась. Все платья, которые были отмечены смехом мамы и шепотом отца, левитировались на прилавок и оплачивались без каких-либо вопросов, даже когда женщина качала головой, как бы сомневаясь в том, наденет ли эти платья когда-либо.
— Хорошо, — сказал Малфой, — но мне нужно будет некоторое время, чтобы выбраться из школы и посетить Гринготтс.
— Мне тоже. Нужно будет достать кое-какую литературу, — согласился он. — Я буду в Хогвартсе на следующих выходных, успеешь?
Драко быстро в голове прикинул расписание лекций: постоянная череда занятий, несделанных заданий — он и так сильно отстал из-за похорон отца Забини. Но и медлить было нельзя: темп, с которым начали уменьшаться запасы зелья, стал угрожающе быстрым. Он надеялся протянуть до Рождества, но теперь мог рассчитывать лишь на конец октября. Единственным возможным вариантом вылазки был вечер пятницы.
— Да.
— Как ты выберешься из Хогвартса? — зачем-то спросил Долгопупс.
— Это уже не твоя забота, — сухо ответил Малфой. — Надеюсь, не слишком испортил тебе аппетит, — хмыкнул он, потянувшись к книге, взятой из спальной, вознамерившись пересесть за слизеринский стол.
— Не смогу есть еще три дня, — буркнул Долгопупс, и действительно больше не притронулся к еде.
Дафна, тарелка которой не уменьшилась ни на калорию за то время, что Драко ел свою овсянку уже за слизеринским столом, проводила Невилла испытующим взглядом, когда тот, подхватив свой надутый баул, вышел из Большого зала. Малфой с напряженностью раздумывал, как именно осуществить вылазку: трансгрессировать за территорией Хогвартса прямиком в Косую Аллею было бы рискованно — его могло расщепить. Значит, действовать стоило привычным способом: сначала перемещение в поместье через портал, а уж затем прямиком на длинную знакомую донельзя улицу.
Огромный рыбный филин, пролетев над головой Даф и разметав потоком воздуха заправленные за уши пшеничные девичьи волосы, приземлился на стол и протянул девушке письмо.
— Откуда у тебя такая любовь ко всему большому? — с иронией спросил Драко, снова оценивающим взглядом окинув самую большую сову мира, которая злобно зыркала на Причарда, соизволевшего прийти на завтрак, чтобы немного развлечь своими утрированными аристократическими замашками младшекурсников, которые еще не привыкли к этому поведению, по вычурности похожему на олицетворение всей той безвкусицы рококо, что вообще можно было вспомнить и представить.
Гринграсс явно уловила издевку: последние дни все обсуждали их дешевый недолгий романчик с Грантом Хьюзом, который не упускал случая намекнуть про размеры своего члена.
— От недостатка большого в моей жизни.
Драко рассмеялся. Они с Забини догадывались, что этот павлин за хвостом прятал обычную голую задницу.
Когда Дафна, отблагодарив громадину куском мяса, распечатала письмо и принялась скользить большими широко распахнутыми глазами по буквам, Малфой, как загипнотизированный, рассматривал потрепанный жизнью томик «Старшей Эдды» и раздумывал над разговором с Долгопупсом: сумма по меркам семейного бюджета была небольшой, и, по сути, Драко ничем не рисковал, кроме собственной жизни. Веки неприятно смыкались, но мозг был взбудораженным, точно кишащий жужжанием улей: хаотично проносились в ментальном теле противоречивые порывы — Малфой хотел пойти к Грейнджер просто так, потому что испытывал какую-то незнакомую доселе тягу и нужду в человеке; помчаться в библиотеку, обогнуть все стеллажи и по случайности обнаружить какую-нибудь новую информацию; тайком пробраться в поместье, чтобы снова и снова бередить просторы знакомых страниц в поисках нужной точки, запятой, слова, способных перевернуть все домыслы и выводы с ног на голову.
Весь этот нескончаемый поток будущих проектов прервали всхлипывания — Драко повернул голову и увидел, как Гринграсс закусила свою пухлую губу и шмыгала носом, пытаясь не разреветься. По-моему, если память не изменяла парню, сношаясь со всевозможными иллюзиями и снами, не позволяющими отделить истинные воспоминания от ложных, он видел, как Даф плакала только единожды: вроде бы из-за того, когда Северус сказал, что с таким уровнем знаний о лунном камне, все, чего она может достичь — это удачно выйти замуж. Как обычно оскорблениями и резкостью Снейп пытался замотивировать детей, но, видимо, угодил в какую-то болезненную точку.
— Чего ты? — поинтересовался Малфой.
Откровенно говоря, сейчас ему не хотелось разбираться со слезами Гринграсс, но старая память о подобии дружбы с некоторыми вольными дополнениями, заставила его напрячь язык.
— Мама пишет, — уныло ответила Дафна, постаравшись унять дрожь в голосе.
— И?
— Опять назвала меня шлюхой, не думающей о семье. Пытается настоять на браке с Альбером Ришаром. Он владеет некоторыми филиалами заводов во Франции по производству ингредиентов для зелий.
— Все так плохо? — что-то в тоне вечно смеющейся, игривой и легкомысленной Гринграсс заставило его закинуть руку ей на плечо и прижать к себе, коснувшись виска губами в сухой попытке подбадривания. — Почему она позволяет себе так говорить про тебя?
— Ему пятьдесят, Драко, — бесцветным голосом произнесла она, — гребанных пятьдесят лет, и он мерзкий, а она пытается подложить меня под него. Считает, что это лучше для семьи. А меня кто-то спросил? — риторически шепнула девушка. — Я просто хочу быть свободной. Она читала все мои письма до единого летом и на Рождество. Естественно, многие из них имели любовный характер, а мне только и твердили всю жизнь, как важно правильно выйти замуж. А оказалось, что девочка-то уже порченная.
— Протест? — шепнул он в пшеничные волосы, быстро уловив мотивацию всей этой вереницы ее смешков и поцелуев на коленях разных слизеринцев. — Даф, ты никому и ничего не обязана. Мы больше ничего и никому не должны.
— Я не виновата в том, что отец слетел с катушек и уничтожил сейфы, понимаешь? — отстранившись, она вгляделась в его глаза, как ребенок, который пытался оправдаться за то, чего не делал. — Я не виновата, что она привыкла жить на широкую ногу; я не виновата, Драко. Я просто хочу быть свободной, — снова всхлипнула она. — Очень-очень хочу, понимаешь?
— Понимаю.
И теперь Малфой действительно понимал это как никто другой.
— А я хочу стать мракоборцем, — голубые глаза вдруг разгорелись с такой неистовой силой, будто ничто уже не могло напомнить о том, что совсем недавно эти же большие бусины потускнели, — подавляющее большинство мракоборцев — мужчины. Я хочу утереть нос каждому.
— Значит, станешь, — похлопал он ее по плечу. — Теперь возможно все, Даф. Все, что ты захочешь.
— Никогда не думала, что скажу это, но спасибо Поттеру, — рассмеялась она. — Но ему нос я тоже утру.
В этот момент в зал вплыла Грейнджер, она бросила быстрый взгляд на Малфоя и он заметил, как та на секунду опустила голову и спрятала улыбку, но сам Драко свой мимический ответ скрыть не смог: губы против воли расплылись в радостной эмоции.
— Мне пора, Даф, — попрощался Малфой, встав из-за стола, — еще увидимся, — он бросил последнюю фразу практически на ходу, мельком обернувшись назад и снова посмотрев на преподавательский стол.
Вроде бы Гринграсс больше не плакала.
***
Многие называли библиотеку сердцем Хогвартса. Расположившись на четвертом этаже, из-за своих размеров она волей-неволей заняла почти все его пространство. Лестница, меняющая направление, к счастью, довезла Малфоя прямиком к огромной цели: за портретом Мелани Смит, обучавшейся в школе в шестнадцатом веке и по легенде прочитавшей все книги библиотеки, должны были предстать перед взором две небольшие лестницы, сплетавшиеся воедино в центре для того, чтобы вывести учеников на большую платформу к огромным дверям. По размеру они уступали только дверям Большого Зала. Драко поздоровался с портретом, который скупо ответил что-то и пропустил его внутрь. Медленно шагая по ступеням, он раздумывал о словах-маркерах, по которым можно хоть как-то сортировать книги. Если взять за точку отсчета пророчество, то, конечно, все источники, способные дать дополнительную информацию на эту тему, следовало принять во внимание. С другой стороны, неужели Грейнджер после получения расплывчатых фактов от Кингсли не терроризировала бы фолианты собственной въедливостью? Кто угодно может пропустить что угодно. Допустим, девушка проигнорировала нужные книги. Возможно ли это? Да, потому что она живой человек. Покрасневшие глаза Малфоя сказали невербальное: «Спасибо». Когда Драко, толкнув дверь библиотеки, увидел расслабляющий полумрак, он даже как-то расправил плечи: все-таки черный цвет в цветовом спектре был родным и привычным. Высоченные полки упирались прямо в коричневый потолок, бронзовый свет податливо расстилался по полу, корешкам книг, лицам студентов, как туман. Парень прошел мимо читальной части, в которой обычно сбивались в стайки сдружившиеся ученики: в ранний час там восседали только девчонки-младшекурсницы, еще не слишком утомленные учебой и не растерявшие желания стать лучшими. Даже эта мелочь покосилась на него с каким-то неприятным страхом в глазах: можно было уже даже не думать об этом — традиции и обычаи формировались здесь и сейчас. Ирма Пинс на зачарованной лестнице расставляла в самом дальнем углу библиотеки книги, даже не обратив на подошедшего Драко никакого внимания. Коснувшись палочкой торца стеллажа, он увидел, как на деревянной плоскости показался длинный список: его можно было листать с помощью легкой, почти невесомой магии, что Малфой и делал: по всему было понятно, что здесь нашли свой приют талмуды, посвященные волшебным существам. Если бы увалень-Хагрид обладал умом, то, наверное, остался бы здесь жить, сделав лежанку из какой-нибудь дряни. Начать следовало с базы, штудирования доступной части библиотеки. Жаль, что у него не было доступа в Запретную Секцию. Стоп. Грейнджер была преподавателем, а потому он мог с легкостью выбить из нее доступ своими методами. Драко снова вспомнил, как податлива она была в его руках, как смотрела, въедаясь карими глазами в мозг, вгрызаясь в самое сакральное, выдавливая из него искренность и нежность по капле. Он лениво пролистывал еще один список: кое-что по травологии вполне могло сгодиться, но, хвала богам, эту часть проблем удалось делегировать Долгопупсу. С десяток минут спустя почти замылившийся глаз уловил кое-что нужное: «Тайны, покрытые мраком. Пророки всех времен». Коснувшись палочкой названия в списке, он увидел, как нужная книга выпорхнула из заточения полки и полетела в сторону небольшого стола левее от места, где сейчас нетерпеливым взглядом продолжал мучить доступный список парень. Малфой хорошо знал библиотеку: книга отправилась в закоулок между рядами, где стояли несколько круглых столов, каждый из которых был рассчитан лишь на одного человека. Внимание зацепилось за слово «гибель», но нет, ему не могло так повезти с одним стеллажом дважды, книга всего-навсего подробно описывала действие заклинания «гибель воров». Нужно что-то про смерть, пророчества, проклятья и волшебные палочки. Информацию про последние Драко почти не надеялся найти: изготовление артефактов, коими и являлись лучшие друзья волшебников, палочки — такой же интуитивный процесс, как и восстановление артефактов. Не существовало ни единой внятной концепции: просто все знали, что существует лавка покойного Олливандера и магазин Грегоровича. Последний так и остался после его убийства Лордом пустым: у Гаррика наследник был, но никто ничего не знал о детях или внуках Грегоровича. Кроме того, в последнее время никаких сбоев в магии не случалось, и, если бы процесс развивался, Малфой, определенно, узнал бы об этом. «Сказки Барда Бидля». В детстве Драко очень любил «Колдуна и Прыгливый Горшок». Мать только терпеливо вздыхала, когда ребенок из раза в раз просил читать именно этот рассказ на ночь. А «Сказка о трех братьях» всегда вызывала особенный пиетет, смешанный с толикой ужаса. Нужно было освежить в памяти — может быть, получилось бы как-то объединить легенду с трудом Лакруа о Салазаре Слизерине, которую оставил ему Северус. Подчас мифы и легенды проникают на физический план так ощутимо, что смеяться над ними уже не приходится: про бузинную палочку знали многие, однако, никто не знал местонахождения воскрешающего камня и мантии-невидимки. Но Поттер сумел собрать бинго. Малфою было интересно, насколько сейчас сильна магия золотого мальчика с бузинной палочкой? В конце концов в его скромном арсенале оказались еще две книги, посвященные теме смерти: «За гранью: что мы знаем о смерти» и «Как обмануть неизбежное». Сидя за столом и слыша мерное тиканье больших часов, Драко чувствовал, как сонливость накатывает на него неумолимо, оплетая сознание нитями тутового шелкопряда, побуждающими сначала облокотиться на стол, затем положить голову на руки и пообещать себе только немного расслабить глаза. Тик-так. Где-то вдалеке шелестели книги, и внезапный порыв прохладного воздуха коснулся его, невесомо облизывая. Тик-так. Двинулась зачарованная лестница, значит, мадам Пинс уже перемещалась к следующему стеллажу. Тик-так. Мир — это, вообще-то, большие часы. Он точно знает это, несмотря на то, что вокруг все кажется вечным и неподвластным непреложности времени. В пабе пахнет куревом. Неприятного типа мужчина, чье лицо странно рябит при каждом его движении, с безразличием оглядывает нового посетителя, продолжая свое извечное занятие — он натирает и натирает пузатые пивные кружки. Натирает и натирает. Наверное, для того, чтобы стекло в процессе этого бесконечного занятия исчезло, дематериализовалось. Когда голова мужчины поворачивается, Драко видит, как глаза бармена хаотично меняют формы и цвета; борода то исчезает, и подбородок становится женским, то становится длиннее или короче. Мужчина что-то кричит, но голос не пробивается сквозь пространство: воздух плотный, прокуренный, он вдыхается легче, чем обычно; но звуки издалека, со стороны барной стойки, прорываются, точно через толщею воды. Он погружен. Он где-то вне собственного тела, вне пространства — все есть лишь сплошное погружение. — Он спрашивает, будешь ли ты пиво, — голос у него бархатный, но Драко все равно вздрагивает от неожиданности. Пахнет одеколоном и корицей — стоит обернуться, и он видит, как за спиной, взявшись из ниоткуда, уже озаряет пространство мужчина. От него исходят невидимые нити-свечения, и Малфой чувствует одновременно и энергетическую манкость, и угрозу. За окнами паба скрипят тележки, слышатся громкие голоса, стучат бубны и перебираются монеты, помещенные в кандалы кожаных поясных мешочков. — Огневиски есть? — Драко сам удивляется твердости своего голоса. — Да, идем за стол, он принесет, — и рыжеволосый мужчина ведет его к круглому столу прямо у входной двери. И страх поднимается из глубин подсознательного, совсем животный, навязчивый и терпкий, но вместе с ним колом в горле встает и какой-то мягкий, вкусный такой адреналин. Он знает, что ему нужно: идти. И ноги у него такие легкие-легкие, богарадные; не причиняющие даже толики напряжения. Лицо у рыжего странное: сложно осознать, чьи черты видятся в этих суженных глазах, в пухлости губ и хищной улыбке: это и ребенок, и старик, и ведьма, прыгающая над маревом пламени, вздымающегося до самого циркуля небес, что чертит, вращается, создавая новые и новые круги, в которых воскресают и гибнут звезды, сменяются фазы луны, встают и заходятся собственным циклом солнечные диски — все до тошноты разные: рыжие, покрасневшие, белесые. Он щелкает пальцами, на столе возникает кружка с дешевым пивом, стакан покрыт каплями воды: значит, напиток холодный. Он приятно вылижет язык неизвестного и нырнет внутрь. Еще один щелчок — другой совсем по интонации, похожий на треск спички — и тотчас на деревянную поверхность с характерным стеклянным ударом приземляется низкий стакан из набора хрустальной посуды Мэнора. Рыжий щедрым плевком бутылки наполняет стакан, и одним взглядом предлагает выпить, не чокаясь. — Не там ищешь, — улыбается он, — ужасно тупишь. Ты пытаешься соткать полотно, а оно давным-давно готово. Ты не видишь детали. Смотри на отдельные нити. — Поможешь? — Кальк, — равнодушно пожимает плечами он, и румянец лица при очередном глотке скрывается за пшеничным кругом, затем снова возникает. И по новой, по новой. А пиво все не заканчивается и не заканчивается. — Руна Темного Атта. Чаша. Он довольно кивает, отвлекаясь от питья. — А в руках что держишь? — Чашу, — во всеобъемлющем понимании кивает головой Драко. — Значит, не поможешь? — Так, как ты хотел бы этого, нет. Смотри, — он указывает наверх. Малфой послушно поднимает голову: все есть большие часы; и совсем недалеко над головой узкая воронка, из которой по крохотной высушенной капле сочится песок. — Чуть выше, смотри по-другому. Глубокий выдох и вдох. Смещение внимания на другой пласт восприятия и сверление, сверление, пока стекло далеко-далеко наверху не раскрывает свою тайну: на тонком плане в нем существует маленькая дырочка, через которую едва-едва может протиснуться человеческое тело. Но ведь может же. — Карабкайся. Он уже почти не слышит. Снова клятая толщея воды вместо воздуха. Это что-то важное, что-то, что бесконечно нужно уловить ухом и вгрызть в себя. — Что? — он орет, не сдерживаясь, чувствуя, как неведомая сила оттягивает его от стола, и рыжина волос смешивается с коричневым убранством бара и странным мужчиной, так и не переставшим протирать свои ужасно толстые пивные стаканы. — Карабкайся. Ни черта не слышно. Несовершенное человеческое тело. Ничего не слышит в действительности, не видит и не чувствует. — Твое мычание на всю библиотеку слышно, — в последнее время он слишком часто просыпался от голоса Забини, что начинало то ли надоедать, то ли забавлять. Голова была ватной, мысли с тупым упорством не хотели соединяться из разрозненных погнутых звенен в осмысленные цепочки. Однако, открыв глаза и распрямившись, Малфой понял, что сон начал смазываться, растворяться, и со стремительностью потянулся к пергаменту, начав пачкать чернилами бумагу: буквы стремились упасть — так отвратительно некрасиво гнулся и уходил вниз обычно ровный почерк. «Бар. Рыжий. Кальк. Песочные часы. Дырка в часах. Чаша. Детали. Туплю. Как-то по-другому. Сны. Попробовать совместить». — Можешь хотя бы поблагодарить, что я обеспечил твое дальнейшее пребывание в библиотеке и уберег от гнева Пинс, — усмехнулся он, облокачиваясь бедрами о стол. — Забини, выспался? — недовольно зыркнул Драко, продолжив что-то криво черкать на бумаге. — Вот и не мешай другим. Сколько времени? — Час дня, — поджал губы Блез, нисколько не обидевшись на дежурное недовольство со стороны друга. Это у Драко такой способ взаимодействовать с реальностью и флиртовать с ней же. Малфой мысленно выругался, отложил, наконец, пергамент и невразумительным взором взглянул на парня. — А ты чего здесь? — Мне нужна еще парочка книг для того, чтобы дописать эссе по Защите. Услышал невнятные мычания, решил посмотреть. А тут ты слюни пускаешь. — Эссе, — злобно и натужно выдохнул Драко, — когда ты вообще успел начать? Ты отца своего хоронил, — улыбнулся он. — Ну, мертвый папаша вряд ли обеспечит мне допуск к ЖАБА, так что вчера утром и приступил. Мне еще работу Пэнси нужно закончить. Ей вообще не до того. — Я не успею, — задумчиво протянул Малфой, — мне очень нужно время. Боги, эта клятая школа доведет меня до ручки. — Так договорись с Грейнджер, — подмигнул Забини. — У тебя теперь есть рычаг давления. — Ее принципиальности можно позавидовать, — закатил глаза Драко, — да и как ты себе это представляешь? Завтра все сдают работу, а мне она говорит: «Ничего страшного, мистер Малфой, останетесь после уроков?» К тому же, все работы отчетные, если хоть одной не будет, МакГонагалл отправит меня далеко и надолго. Хотя… — задумчиво протянул он. — К лету уже почивать в земле буду, скорее всего. — Какой же ты идиот, — выплюнул Забини, — ладно, накрылись из-за тебя мои вечерние посиделки. Напишу я тебе эссе, сиди, думай, что сделать, чтобы я твою рожу в гробу не увидел. Мы договорились еще в поместье. Драко хотелось сказать, что ни о чем они в действительности не договорились: Малфой просто пошутил о кремации. Но если сейчас он продолжил бы практиковать привычную искрометность, и так недовольный Забини схватил бы его за грудки и вопил бы, как мандрагора, на всю библиотеку. Ужасно вспыльчивый человек — это Драко успел выучить. — Спасибо, Блейз, — вместо всего того, о чем хотелось съязвить, чтобы самому не поверить, что до ЖАБА можно дожить и после окончания школы о чем-то помечтать. Забини только равнодушно кивнул, и налет раздражения слетел с него, как песок с обсохшей после воды кожи. Ужасно отходчивый человек — это Драко тоже усвоил на зубок.***
Мысли летели далеко-далеко, вслед за облаками очередного пасмурного утра за окном. Грейнджер сидела за преподавательским столом, проверяя работы второго курса, оценки по которым должна была сообщить уже сегодня. Она изредка поднимала голову, наблюдая за пуффендуйцами, которые скрежетали перьями, решая тест, призванный освежить в их памяти простые атакующие заклятия. Оскар Прайс то и дело заглядывал под парту и с быстротой черкал что-то в тесте, записывая и переписывая фразы. Взяв в руки палочку и невербально применив Акцио, она притянула к себе книгу: конечно же — базовый учебник для пятых курсов. — Минус пять очков Пуффендую, — строго сказала она, — Ваша работа будет оценена на балл ниже. Сразу же послышались с разных сторон недовольные выдохи: Оскара за обеденным столом с завидной частотой упоминали преподаватели и посмеивались над тем, как он неумело пытается списать что угодно и когда угодно. Одна МакГонагалл не разделяла этой лояльной насмешки, зеленые кошачьи глаза из-под очков выискивали и находили макушку, постоянно меняющую цвета: Прайс был метаморфом. Очень способный парень, но не отличающийся трудолюбивостью. Вообще-то такие ребята, как Прайс, могли испортить ей статистику: директор попросила Гермиону принести отчетный табель с оценками для каждого курса, чтобы понять, как изменилась успеваемость при смене преподавателя. Но Грейнджер явно не была тем человеком, который ставил бы «превосходно», если то не было заслужено честным трудом и знаниями. Некорректно было заводить любимчиков, но все равно у каждого профессора они были: вот, например, только Анджела Досон, второкурсница с Гриффиндора, смогла привести точное определение привидений и дать конкретные примеры. Гермиона с недовольством разложила перед собой работы: некоторые ученики умудрились не вспомнить ни одного призрака, хотя общались с ними каждый день за ужином. Это, действительно, была не глупость, а банальное неумение адекватно воспринимать и обрабатывать информацию. Прозвучал удар часов: первая лекция была окончена. Еще один взмах палочкой — и все работы полетели прямо на преподавательский стол. Ворох черно-желтых мантий устремился к двери под однотипные прощания. Мельком она просмотрела сданные работы, статистика так себе: большинство пропустило третий и второй вопросы. Негодование ее заключалось в том, что самих тестовых заданий было всего четыре. Гермиона с усталостью помассировала виски руками. Впереди были три лекции. И следующая вызывала у нее приятно-нервозный трепет: сдвоенная лекция у седьмых курсов. Ставшее любимым сочетание: Слизерин и Когтевран. Буря пришла куда раньше, чем Гермиона ожидала. Он вихрем ворвался в класс, сильно хлопнув дверью, и преодолел пространство в десяток метров так скоро, что Гермиона даже не успела встать из-за стола. Малфой выглядел каким-то взъерошенным, несмотря на то, что зализанные назад гелем волосы как обычно выглядели идеально, а от вещей пахло свежестью — весь такой с иголочки. Иголочки, щедро сдобренной кураре. В нос ударил запах парфюма, оставшегося на простынях и подушках, которые Грейнджер нюхала, боясь быть уличенной собственной гордостью и смущением. Она, еще ничего толком не успевшая понять, уже сидела на столе, и на автомате, как дрессированный зверек, откинула голову, когда Драко принялся впечатываться в шею какими-то ненормальными, лихорадочными поцелуями. Руки оттягивали ворот ее водолазки; где-то на периферии зрения или сознания падали со стола только что сданные пятикурсниками работы, и последние ростки рациональности пытались сопротивляться: Гермиона отталкивала парня, упираясь руками в его грудь, пока он двигался губами к ушам. — Малфой, что ты творишь? — сдавленным тоном протестовала она. — Я соскучился, — он шепнул это прямо в ухо, отчего по спине поползли повиновенные мурашки, и борьба рук с его напирающим телом все больше угрожала быть проигранной. Но Грейнджер так искренне старалась, что подавила рваный выдох, когда прикосновения Драко проникли под ткань водолазки, настойчиво обхватили талию и попытались притянуть ближе к себе. — Это не повод, — сдавленно упиралась девушка, — лучше приходи вечером. — Приду обязательно, — разгоряченно ответил Драко. И продолжил прижимать ее тело к себе. Пряжка звякнула — он расстегивал ремень, и Гермиона чувствовала, как постепенно сдается, как плывет перед взором и зеркало, и лестница, и проектор класса, но допустить этого было нельзя ни при каких обстоятельствах: он не может просто так приходить к ней в учебное время. Для этого есть вечер… Здравые размышления прервались стоном, когда Малфой коснулся ее там: она инстинктивно, прокляв собственное тело, подалась навстречу открытой ладони, ощутив, как шов классических черных брюк приятно задел клитор. — Малфой, кто-то зайдет, — собственный голос показался Грейнджер каким-то жалким, капитулировавшим: войска в виде выстроенного костяка самообладания уже складывали оружие, и белые флаги поднимались с каждой новой секундой контакта. Нехотя оторвавшись, с несвойственной резкостью в движениях, Драко схватил палочку Гермионы и наложил запирающее: даже упрямая жесткая палочка девушки, отрицавшая руку всех чужаков, послушалась парня. Он как-то с размеренной уверенностью подчинял себе все в ее жизни: от запаха простыней и мыслей до самого сокровенного — магии. Ей захотелось заорать, сорваться и послать все долженствования, когда Малфой стянул с нее водолазку — они оба начали носить только черное — и с невероятной нежностью и трепетом теплая рука прочертила путь от ее шеи до пуговицы брюк. — Малфой, скоро лекция. Грейнджер не знала, смогла ли произнести этот факт вслух, но, по видимости, получилось, потому что он кивнул и, кажется, счел это лишь мешающим полному и безоговорочному наслаждению обстоятельством. Твердые мужские руки сначала стянули водолазку с себя: перед испуганно-взволнованным взором снова предстало его тело, поджарое, белесое, поеденное чернилами и железом. Когда-то она в ужасе отвела взгляд в Большом зале, когда увидела проколотые соски и огромную татуировку, которая стала еще больше — Гермиона знала, почему — но самым отвратительным теперь было возбуждаться от того, что она сама всю жизнь считала отвратительным. Так сильно возбуждаться. Затем он потянул на себя ткань ее брюк и, приподняв на пару секунд ягодицы девушки, снял их и бросил на пол. Малфой вновь прижался к ней, лишь на мгновение, чтобы опуститься на колени и начать покрывать кусающими поцелуями икры, подколенные ямочки, внешнюю сторону бедер. Драко не открывал глаз, он находился в своем безумном мире, куда тащил и ее, и Гермиона шла в эту кроличью нору следом, отпуская контроль постепенно, шаг за шагом, расслабившись из-за того, что он запер дверь, подарив тем самым ощущение мнимой вседозволенности и безопасности. Грейнджер то обхватывала его ногами, ненадолго кладя их на уже оголенные плечи, то вновь разводила, чтобы, поддавшись упрямой инстинктивной силе, откинуться назад; обойти неровным взглядом расплывающийся потолок, вернуться в забытие, расплескавшееся за закрытыми веками, очнуться и рвано вдохнуть, как будто выплыв с самого дна, и увидеть, как Малфой нежно и настойчиво целует ее ноги. Теперь он смотрел прямо на нее, зная, что в эту секунду Гермиона просто не найдет в себе и ньютона силы, чтобы оттолкнуть его, отрезвить, заставить выйти вон и никогда больше не делать ничего подобного. Драко был донельзя серьезен — обычно он улыбался, когда осознавал, что победил в их маленькой борьбе, но теперь серебро глаз отливало лихорадочным, болидовым свечением: кажется, проиграла не Грейнджер — потерпел поражение сам Малфой. Он стоял перед ней на коленях, распятый собственными принципами, и орал об этом глазами, готовый потерять все и опасающийся, что она оттолкнет. Какие-то зачатки мыслей всполохами вскрикивали внутри, заставляя думать тогда, когда думать не следовало вовсе: когда все стало таким? Почему она сидит на преподавательском столе, о котором когда-то могла только мечтать и относилась к нему с пиететом, почти как к богу, с широко раздвинутыми ногами, готовая на все то, что предложит Малфой? Почему так далеко стоят идолами на капище фигуры людей, чьему мнению она поклонялась и чье расположение было ведущей ценностной единицей? И ни деревянных туловищ старых богов не видать, ни сакрального намоленного места, и ничто не различает потухшее зрение, кроме жутких, почти инфернальных глаз, ожидающих любого ответа. Драко так настойчиво врезался в Грейнджер ужасным безмолвным вопросом, что она не могла ни пошевелиться, ни сглотнуть, ни свести ног. Все вопросы Малфоя были риторическими. Он понял это сам, когда Гермиона, улыбнувшись, еле заметно кивнула, как бы давая согласие и ему, и себе, и парень отодвинул ткань кружевного черного белья и с мягкостью коснулся клитора губами. Грейнджер вздрогнула, не успев понять, что именно почувствовала и почувствовала ли вообще, но и тогда, когда Малфой продолжил, она поняла, что таких ощущений катастрофически мало и спешно притянула его к себе за подбородок. Он, считав импульс, встал, и они снова принялись целоваться так, словно никогда не сближались вовсе: так отчаянно и агонично сталкивались губы, так ужасно сильно стремились они взять друг от друга все, что было и положено, и не положено. Вместе с остатками одежды они содрали с себя лоскуты нежности, и их движения, прикосновения и поцелуи становились все более болезненными, Гермиона с силой вжималась в Драко, ощущая, как пятно проклятья на его теле теплеет, почти разгорается, как голодная, алчущая своего тварь. Во все те моменты, когда Малфой раздевался, она старалась не смотреть на татуировку, стремящуюся закрыть чернильными мазками печать, которой пометила тело смерть — но вот же она, стоит за его спиной, касается костлявого плеча, пока мужские руки, живые до отвратительности, контрастирующие не по виду, но по сути, так жадно отрывали от времени и жизни самые вкусные и лакомые куски. Грейнджер, как завороженная, смотрела за спину парня, и, когда он вошел в нее, маниакально-болезненной улыбкой поприветствовала по-настоящему острое, как лезвие секиры, лицо. Она действительно видела или просто думала, что видит? Но в классе никого не было, кроме них, и они с ужасной животной обреченностью стремились навстречу друг другу: Гермиона сильнее прижималась к Малфою, пока он двигался в ней, рвано дыша, до боли сжав парчу каштановых волос. И лицо из-за его напряженной спины с интересом наблюдало за ней; и в молчании этой монолитной фигуры слышались загадки, разгадки, ответы: все однозначные, хлесткие, как удар кнута по хребтине. И так невозможно хотелось жить: видеть посеревшее от осени солнце, говорить что-то, иметь возможность регулярности для нее и Малфоя. Чтобы надолго сохранялось «завтра». С каждым новым движением Драко Грейнджер все отчетливее видела эту прекрасную женщину, и все больше чувствовала, как растворяется: никогда в жизни она не испытывала подобного, не видела так отчетливо того, что не должна была, наверное, видеть — и все эти образы, вся боль и жесткость, с которой Малфой сжимал ее тело и с которой толкался в него, только приближали оргазм. Она была только в «здесь и сейчас», и мир наконец-то был с ней на «ты». — Мне нужно уточнить пару вопросов по эссе, — за ядовито-настойчивым женским голосом последовали попытки открыть дверь. Это выбило и почти разрушило магию. Они не наложили «заглушку». Пытаться наложить ее сейчас не было смысла: характерный щелчок заклинания выдал бы их. — Успокойся, Гингрич, еще успеешь выслужиться. Кажется, это был голос Забини. Грейнджер испуганными глазами посмотрела на Драко, но он, казалось, совсем не разделял ее волнения: он продолжал двигаться чуть медленнее и нежно коснулся носом ее щеки. — Малфой, я так не могу, — шепотом выдохнула она. Он ничего не сказал, но толчки вновь стали резкими, отчего упущенное наслаждение быстро возвращалось, и Гермиона почувствовала, что скоро кончит. Малфой накрыл ее рот ладонью, она спрятала в нее сдавленное, почти прерванное удовольствие. Грейнджер толком и не знала, что почувствовала, когда Драко заклинанием вытер ей живот, и когда она судорожно собирала пергаменты, на ходу запрыгивая в брюки, слыша, как застегивается пряжка ремня. Ей хотелось и рассмеяться, и постыдиться для виду, и крепко задуматься над тем, что девушка видела за плечом Малфоя. — Да, я понял прямую взаимосвязь между усыпляющими чарами и защитными, — громко сказал он, подойдя к зеркалу и поправив волосы, поймав в отражении смеющийся взгляд Грейнджер, которая перетянула волосы резинкой и уже с вернувшимся к ней аккуратизмом с помощью базовых заклинаний раскладывала работы учеников в ровные стопки. — Да, я понял, вот тут я ошибся, — продолжил чеканить он, как глашатай. — Прекрати устраивать цирк, — сквозь улыбку одернула Гермиона, — ты так не разговариваешь. — Вот я дурень, — театрально громко выругался парень, хлопнув себя по лбу и вытащив из кармана зачарованный заклинанием прямоты пергамент, на котором аляповатым почерком что-то родил гениальный мозг Блейза, — и как я мог спутать! Конечно же, дезиллюминационные чары похожи с защитными только по целеполаганию. Аудитория, наконец-то, приняла свой пуританский вид, вновь ударили часы, и Драко, отойдя на приличное расстояние от стола, быстро снял запирающее и натянул светскую улыбку; нахмурив брови так, будто задумался над «собственной» работой. Кивнув, он проследовал к парте и сел первее всех, пока толпа студентов пыталась рассредоточиться по классу под автоматизм однотипных приветствий. — Профессор Грейнджер, у меня есть несколько вопросов по эссе, — уж слишком низкорослая когтевранка Анна Гингрич засеменила к преподавательскому столу, неся в руках свой пергамент, держа как зеницу ока, под аккомпанемент обычной студенческой возни и заливистый смех Забини и Паркинсон. Гермиона только напустила на свое лицо строгое выражение и вопросительно изогнула бровь, когда девушка подошла к ней и, улыбнувшись, постаралась обратить внимание профессора на свое огромное эссе. Грейнджер ненавидела, когда к ней пытались подлизаться: в синих глазах Анны не было ни намека на истинное желание разобраться в материале — вся она, от заискивающего кончика носа до хитрых губ, вопила, что хочет получит свое «превосходно». И Гермиона действительно готова была поставить ей любую заслуженную оценку. — Увы, мисс Гингрич, эссе — это Ваша самостоятельная работа. Если у Вас возникнут вопросы после оглашения результатов я буду рада на них ответить. — Но Малфою Вы помогли, — и такая искренняя злоба выступила на радужках этих красивых глаз, что вмиг Гермиона ощутила укол неприязни к этой изворотливой девице. — Пожалуйста, займите свое место, — успокоившись и выдохнув, попросила она, медленно отходя ближе к преподавательскому столу. Грейнджер хотелось просто начать лекцию, чтобы шевеление новых вопросов в мозгу ненадолго угомонилось из-за первостепенности нынешней задачи. — Нет, профессор, я не уйду, пока Вы не поможете мне так же, как помогли Малфою. — Я сказала сядьте! — рявкнула она, повернувшись к классу лицом и вонзив гневливый взгляд в эту упрямую переносицу. Класс затих моментально, и все растерянные взгляды устремились прямо на Грейнджер. Но и внутри нее что-то затихло, и только срывалась на визг тягучая, всеобъемлющая злоба. Гингрич, пораженная донельзя, почти одним рывком отбежала к незанятому столу первого ряда и с непониманием продолжила смотреть на Гермиону. — Я предельно ясно объяснила, мисс Гингрич, что эссе — самостоятельная работа, — жестко вколотила буквы в пространство Грейнджер, с безапелляционностью прервав Аннино «но» новой фразой, — у Вас было предыдущее занятие, на котором Вы могли задать все интересующие Вас вопросы. Мистер Малфой на этом занятии присутствовать не мог. Вы все находитесь в равных условиях. И если хотя бы еще раз Вы, мисс Гингрич, позволите себе так разговаривать с преподавателем, Вы будете оставаться на отработки до тех пор, пока не научитесь молчать. Я ясно выразилась? — спросила Гермиона у пространства риторически, потому как Анна с покорностью втянула голову. — У кого-то еще есть вопросы по эссе? Почти звенящая тишина дала исчерпывающий ответ на поставленный вопрос. — Все эссе на стол, — устало выдохнув, Грейнджер опустилась на стул и с еще не выдохшимся флером раздражения смотрела, как приближаются студенты и делают то, что должно: кто-то с опаской, кто-то с явным уважением во взгляде. — Что это, мистер Причард? — она вопросительно изогнула бровь, когда надменное чопорное лицо слизеринца ответило ей примерно той же эмоцией. Пергамент излучал легкое свечение: Гермиона поднесла к нему палочку, Апарекиум, как и ожидалось, быстро выявил простенькое заклинание, с помощью которого информация из учебников быстро копировалась на пергамент. Как-то раз им пытались воспользоваться Джордж и Фред, за что получили от МакГонагалл долгое и постыдное игнорирование, а Анджелина Джонсон разъяренно отчитывала близнецов за то, что по их милости факультет лишился тридцати очков. Если принять в расчет тот факт, что Фред был без ума от своенравной охотницы, то становилось понятным, почему, вопреки обычному пререканию со всеми, он ходил, понурив голову и примерно две недели не шкодничал. — Минус тридцать очков со Слизерина, работу принесете к среде, — спокойно сказала Грейнджер. — Сегодня понедельник, я не успею, — с возмущением произнес Даррен. Слизеринка Ванесса Колд с остервенением пихнула Причарда, очевидно, попытавшись закрыть ему рот: но слова уже вылетели в пространство. — Значит, жду работу завтра, — пожала плечами девушка, — надеюсь, Ваша изобретательность будет как нельзя кстати. Разочарованный и обозленный Даррен, растолкав строй учеников, проследовал к своей парте с таким лицом, будто его смертельно оскорбили и он готов был в любой момент выхватить палочку и начать дуэль. Вероятно, многие подумали, что из-за того, что со многими учениками Грейнджер была знакома, а также из-за ее юного возраста, ей можно сесть на шею и попробовать перехитрить детскими методами решения поставленных учебных задач. Последнее, чего хотелось Гермионе — решать вопросы силой, даже если ту приходилось использовать номинально; но что-то в уверенности Анны и ее требовательности подняло в Грейнджер такую волну гнева, которую сдержать было невозможно, но и, по видимости, ограничивать себя было не нужно: она была уверена, что отныне на лекциях по Защите никто не посмеет и пискнуть. Во многом злость была вызвана тем, что сама девушка никогда не позволила бы себе так разговаривать с преподавательским составом. При освоении Защиты от Темных искусств важны дисциплина, умение следовать поставленным целям и полная самоотдача без лишней болтовни. Назойливость и требовательность — совсем не то, что помогло бы волшебнику на поле боя, и, несмотря на то, что Волан-де-Морт был побежден, никто и никогда не смог бы предугадать, явится ли миру новый сумасшедший персонаж. — Это передается половым путем? — сдавая эссе, шепнул Забини так, чтобы никто не расслышал, на что Грейнджер только фыркнула и закатила глаза. Весело и понимающе подмигнув, он проследовал к столу четвертого ряда, утянув за собой Паркинсон, которая приветственно улыбнулась Гермионе и тотчас скрыла свои эмоции от других. Когда новая стопка пергаментов пополнила стол, Грейнджер проследовала к высокому окну, ненадолго погрузившись в свои мысли. Сев на каменный подоконник, она с явным удовольствием отметила, как десятки глаз жадно вцепились в нее и как многогранна была произведенная тишина. — Я думаю, — со спокойствием обратилась она к классу, — что многие из вас не понимают, зачем мы здесь собрались. Поле боя — это не место для торгов, — Грейнджер на секунду въелась в Гингрич испытующим взглядом, впрочем, тут же отведя глаза, — мы не на базаре. Уловки и хитрость могут быть хороши, если польза от их использования не превышает вред от них же. Все, что от вас требуется: внимательно слушать и выполнять поставленные задачи, — вмиг она вспомнила, как все это твердила сама себе во время войны и как Грюм разговаривал с ними тем тоном, которого когда-то боялась и который сейчас использовала. — Дисциплина, тренировки, нужное восстановление: это единственный ключ к успеху. Мисс Уилсон, — обратилась она к той самой высокой когтевранке, которой неодносложно намекнула о необходимости практики, — Вы тренировали Протего? — Да, профессор, — в нерешительности ответила Ева и, не выдержав взгляда Грейнджер, вмиг стушевалась, опустив голову. — Тогда вставайте, — кивнув, пригласила ее Гермиона. Девушка прошла к импровизированной прямой линии, естественно проходящей от окна до стены, встала напротив Грейнджер, заняв подобие защитной стойки. Сама Гермиона даже не потрудилась встать, она закинула ногу на ногу, облокотившись спиной об окно. — Ноги на ширину плеч, — начала с педантичностью править она, — Вы правша, значит, правая впереди; иначе Вы рискуете запутаться в собственных ногах. Корпус чуть вперед, да, именно так. Схема такая же: я направляю в Вас Депульсо, Ваша задача наколдовать защитные чары. Вы готовы, мисс Уилсон? Она кивнула, дав тем самым отмашку: Гермиона, проконтролировав силу магии, которая после войны стала в разы мощнее, направила красный луч в плечо Евы: правая рука у девушки была ведущей, значит, отталкивающее ей будет легко отразить, если Грейнджер будет целиться левее. — Протего, — щит вырвался из палочки с какой-то явной неловкостью, снова маленький до безобразия: Ева пыталась оперативно блокировать чары, но из-за недостатка нужных тренировок, на которых настаивала Гермиона еще две с половиной недели назад, ее отбросило на пару метров. Карие глаза встретились с родственными по цвету. Долгое время Гермиона ничего не говорила, лишь наклонила голову вбок и оценивающим взглядом рассматривала Еву. — Вы не готовы, мисс Уилсон, — холодно констатировала Грейнджер, поджав губы,— садитесь. — Без знания базового защитного заклинания вы не сможете двинуться дальше. Напоминаю вам, что это программа шестого курса, а не седьмого, — усталыми глазами она вновь обвела аудиторию. Студенты с какой-то досадой и печалью избрали центром внимания ее фигуру и следили, не отвлекаясь. Один Оливер Уокман, который получил от Гермионы пять призовых очков и который сражался в битве за Хогвартс, не был похож на провинившегося студента — он был слишком серьезен, и в этой серьезности чувствовался тот самый отпечаток войны, которым был отмечен каждый, кто увидел в действительности, что такое магия на поле боя. Грейнджер позволила себе ненадолго встретиться с серыми глазами Малфоя, в то мгновение она не смогла угадать, о чем говорил этот взгляд и что тот излучал. Это было что-то похожее на безграничное восхищение, но девушка быстро откинула подобный ментальный импульс — она отсмакует и обдумает его позже. — Если мы говорим о Защите от Темных искусств, магия — это второе по ценности, что у вас есть. Первое — Ваша жизнь. Без магии наш мир бы был совсем другим. И вы должны понимать ее ценность, а не швыряться заклинаниями в хаотичной последовательности, — с жесткостью объясняла Гермиона, снова найдя в себе ту боевую холодность, которую, казалось, уже давно спрятала от себя и других за ненадобностью. — Мистер Уокман, — она с явным уважением улыбнулась когтевранцу, — давайте наглядно покажем, что я имею в виду. Кивнув, Оливер вышел на ту же линию, на которой недавно стояла Ева и приготовил палочку. Грейнджер встала напротив. — Используем только Депульсо и Протего, — пояснила правила она, — до тех пор, пока кого-то из нас не откинет назад. И, как только она договорила последнюю фразу, красный луч тотчас полетел ей прямо в голову: быстро переключив режим на «боевой», она пригнулась, и попыталась использовать Депульсо на ноги Уокмана. Парень умело блокировал атаку, направив защитное заклинание тонким лучом, перерезавшим нить отталкивающего заклинания. Уворот и движение вправо к партам — она почти застала его врасплох! Еще одна красная с его стороны вспышка, но Грейнджер уже след простыл, она быстрым выпадом сократила расстояние, успев отбить очередное Депульсо, отведя заклинание влево: попав в висячий пустой горшок, где когда-то было растение, оно толкнуло объект, и сухая земля осыпалась на деревянную поверхность пола. Раз за разом, твердо и безжалостно: выпад, правая рука летит вперед; класс озаряется вспышками — они двигались, точно два хищника, перед которыми стоял вопрос не победы, но собственного выживания. Натиск заклинаний и их твердость чувствовалась, но это было ничем по сравнению с тем, к чему Грейнджер привыкла. Вновь вылетела красная вспышка, кажется, со стороны Оливера; Грейнджер совершила движение назад, затем левее и резкий мах вперед. — Протего, — уже крикнул, а не проговорил Оливер. Он с самого начала принялся играть в грязную, что не возбранялось, и Гермиона чувствовала, как от уколов адреналина ее палочка становится только жестче: красные лучи сыпались на низкую фигуру, но парень умело блокировал атаки, несмотря на то, что щит постепенно начинал слабеть — из-за необходимости постоянно держать оборону он не успевал воспроизвести ни одного Депульсо, чем и пользовалась Грейнджер. Постепенно отходя дальше, чтобы обыграть диаметр распространения щитовых, она решила закончить дуэль на дальнем расстоянии; Протего Уокмана слабело: стоило ударить издалека, и сила действия длительного применения одного и того же заклятья сама по себе откинула бы парня назад. Единственным вариантом победить для него было выгадать-таки секунду, увернуться и атаковать, но Гермиона видела, насколько тяжело ему было продолжать бой, и она прекратила его мучения — очередная красная вспышка, вырвавшись из палочки наружу, надавила на щит, и парень попятился назад. Уокман был отлично подготовлен, но не он, начиная с первого курса, только и занимался спасением мира. Она с обреченностью усмехнулась своим же мыслям. Отмерев, пространство начало заполняться аплодисментами: Грейнджер даже не повернулась, они с Оливером изучали взглядами друг друга и, наконец, искренне улыбнулись, найдя друг в друге ту боль, которую тяжело было понять тем, кто никогда не сталкивался с определенными обстоятельствами. Они дали друг другу выгулять внутренних обезображенных войной монстров и от этого испытали какое-то горькое облегчение. — Благодарю за оказанную честь, профессор Грейнджер, — Уокман поклонился, как настоящий дуэлянт, и с улыбкой сел за свое место. — Примерно так это должно выглядеть, — с явным довольством обратилась она к классу, когда парень сел. — Демонстрация окончена, сдвигаем парты, разбиваемся на пары, работаем. Только Депульсо и Протего, учитесь контролировать себя. Все оправдания о применении иных заклинаний «на автомате» будут стоить вашему факультету очков. Облокотившись бедрами о стол, Гермиона с внимательностью и некой претенциозностью наблюдала за парами: орлиный глаз быстро подмечал тех, кто работал не в полную силу: Забини с аккуратностью и трепетом, точно держал в руках бабочку, а не волшебную палочку, осуществлял вялое нападение, пока Паркинсон — надо отдать ей должное — почти идеально его блокировала и тотчас отправляла Депульсо в ответ. Уилсон и ее подруга, почти незаметная на занятиях Глория Лэмпард, так отчаянно старались не навредить друг другу, что походили на первокурсниц, пытающихся не наделать фатальностей. Хорошо работала та самая девушка, пытавшаяся одернуть Причарда, с ним же в паре, пытаясь, вероятно, выместить злость за потерянные факультетом очки. Погрузившись в своеобразный транс, где укачивающим маятником стали красные и голубые вспышки, она позволила себе несколько моментов анализа: по всей видимости, она становилась все больше похожей на тех людей, которых боялась. Грейнджер вновь вспомнила Аластора Грюма, который, как тогда ей казалось, был непомерно жесток и нечувствителен; Снейпа, наказывавшего студентов за малейшее несоблюдение правил, МакГонагалл, чье положение можно было потерять надолго за неуважение за попытку перехитрить… Теперь Гермиона знала, что эти проявления не были чем-то страшным: эти люди нарастили броню, позволившую им вести жизнь по законам военного времени и собственной профессии. Девушка почти физически ощущала, как этот панцирь начинает прирастать к основному, базовому снаряжению личности. Из размышлений ее вырвал слишком яркий красный всплеск: кто-то не успел блокировать заклинание, набравшее силу из-за вложенных эмоций актором. Уокман, приземлившись на пол, тряхнул головой и быстро поднялся на ноги, рассматривая мнимого соперника с явным непониманием. Узкое лицо Малфоя, ставшее хищным, почти звериным, Гермиона увидела сразу. Но что опять так разозлило его? Драко, каким-то образом почуяв в воздухе вопрос, всмотрелся в ее глаза с гневливостью нахмуренных бровей, и в ту же секунду Грейнджер поразило осознание: он ревновал. Ей захотелось рассмеяться, ибо это было действительно глупо: Драко охранял ее внимание и расположение так, будто их могли увести прямиком из-под его прямого носа. Неужели он так ничего и не понял? — Мистер Малфой, мистер Уокман, — строго сказала Гермиона, обратившись к ним, — поменяйтесь парами. Мистер Уокман и мистер Забини. Мисс Паркинсон и вы, мистер Малфой. Драко с явным недовольством поджал губы, но кивнул Оливеру, как полагалось при завершении дуэли — на занятиях этот жест использовали мало, обычно для того, чтобы поблагодарить или выказать уважение, либо для того, чтобы соблюсти кодекс, давно выведенный аристократическими чистокровными родами. Он быстро пошел в народ. Блейз что-то шепнул Малфою, но тот с импульсивностью отмахнулся от него, из-за чего Забини только покрутил пальцем у виска, когда Драко отвернулся. Благо, что часы вовремя оповестили об окончании урока — сейчас это было как нельзя кстати. Все с приятной усталостью принялись собирать сумки и прощаться. В первый — но явно отныне не последний — раз за все время преподавания от своих ровесников, седьмых курсов, она получила искренние слова благодарности: им понравилось. Она вспомнила, с каким восторгом они когда-то выходили с уроков Люпина: студенты столкнулись с применением настоящей магии на практике, и это восхитило в такой степени, что образ Римуса для нее надолго сплелся с портретом преподавателя с наиболее интересными и живыми методами. — У него не сработала палочка, — пасмурный голос, такой знакомый, вызвал уже распознанное и почти отрефлексированное желание сблизиться с его обладателем, но и отвесить пару колких фраз за все то, что случилось и перед лекцией, и на ней, — Уокман даже не понял. — Нет, — развернулась Грейнджер лицом к нему, периферическим зрением отметив, как быстро опустел душный класс. Раскрыв окно, она насладилась осенним ветром-гостем, который потихоньку принимался хозяйствовать в помещении. — Я видела силу вспышки. Ты слишком накачал магию эмоциями. Зачем? — с наигранным непониманием поинтересовалась она. — Он меня выбесил, — с той же театральностью ответил Малфой. — Неважно, — вздохнула Грейнджер. Она не ждала, что Драко признается в том, что просто ревнует; но и не желала обратного. Гермиона хотела одного: ничего не ждать; хотя ее ужасно мучил вопрос: «Почему он не пришел вчера?» — Я весь день провел в библиотеке, — словно почувствовав вопрошание в воздухе, рассказал он, — возможно, мне скоро понадобится твоя помощь. В пятницу мне нужно выйти из школы. Это важно. И еще: мне требуется пропуск в запретную секцию. — Зачем? Я еще летом отмела школьную литературу. Здесь ничего нет. — Ты человек, Грейнджер, а, значит, можешь ошибаться, — Драко старался говорить мягче, чем обычно, вероятно, для того, чтобы не задеть ее, — я просто хочу удостовериться. Тебе это ничего не стоит. — Хорошо, — согласилась она, — я выпишу. В сознании Гермионы вспыхнул образ, который она сегодня наблюдала за плечом Малфоя во время секса. Он ненадолго выветрился из головы, вытолканный набатом гнева в мозгу. — Мне кажется, — задумавшись, начала она, — мы делаем что-то не то. Я что-то видела сегодня, Малфой. За твоей спиной. Женщину. — Об этом я и хотел с тобой поговорить вечером. Мне снятся сны. Странные. И я чувствую себя так, будто я идиот, не видящий очевидного. — Мне тоже снился один такой сон, — в ужасе воскликнула Грейнджер, вспомнив страшный звон шутовского колпака.
