Профессор Певерелл

Лондон. Район сквибов. 1948 год, июль.

Камилла Виктория Тейлор, 20 лет.

Уставшая сотрудница Министерства Магии с одной конкретной проблемой напротив.

      Глубокая ночь. Альфард, нервно ссутулившись, ужинает у них на кухне после всей этой свалившейся на голову работы. Тейлор, питавшуюся организованно в цивильное время, такой повод не спать нисколько не радовал. Впрочем, удивляло происходящее при общем знании образа жизни Блэка тоже слабовато. А то, как нарочито увлечённо Альфард ел обычную работяцкую стряпную её матери, вообще было ни к чему.       Он не захотел возвращаться в семейный дом в такое неурочное время.       Камилла знала, как часто тот ночует у Малфоя в последние дни, но Абраксас так трепетно охранял сон своей маленькой сестры, что не был бы доволен поздним визитом. Вообще в заботе блондина было уже что-то нездоровое, помешанное на единственном близком члене семьи. Может, и не женился из-за неё он, больше похожий на отца-одиночку.       Что же, она почти привыкла к тому, что пару лет назад стала неожиданной (и невольной) ролью поддержки морального духа одного Блэка, самого жизнерадостного, как её уверяли все эти нелепые слухи, так что готова смириться с напросившимся гостем.       Хорошее настроение парня обычно сводилось к приятностям для неё — премиям, например. Или бессовестно дорогим подаркам, от которых она не спешила отказываться. Мокрые глазки побитой собачонки, когда молодой человек смотрел на неё, не самую сильную или знающую волшебницу, не входили в планы, но девушка свыклась с неразумностью якобы вручённой ей в ладони власти.       Альфард, с ухмылкой на губах, решил поразить Камиллу своей ненужной дерзостью:       — Ладно, я великолепный ловелас, — он прищурился, с вызовом глядя на неё, словно ожидал, что это заявление вызовет бурную реакцию. Но желаемого эффекта достичь не удалось, только подозревающее лицо встретило его со всем отчуждением и холодом. — А почему ты, собственно, не замужем? — продолжил он, поднимая эту тему неразрешимой загадкой между ними.       Камилла, отложив вилку, ответила с легкой ноткой иронии:       — О, у меня были выгодные варианты, — она сделала паузу, будто вспоминая обо всех тех сватовствах, которые ей предлагали. — Но моя мать с братом хотят, чтобы все было по любви… или что-то типа того.       Видеть, как её чистокровнейший покровитель замирает в недоумении и бессильной злобе на прошлое — или на настоящее, в которое его не посвятили, — признаться, слишком забавно, чтобы упустить.       — …а мне пришлось так сильно изгаляться, чтобы расторгнуть помолвку! — Наконец оправился Блэк, включая свою фальшивую эмоциональную персону на максимум, как будто это сотрёт между ними воспоминание с его демонстрацией искренних чувств. — И всё ради тебя.       В его голосе даже вполне аутентично звучала наигранная нотка обиды. И сказал-то как. С придыханием. Позёр.       — Ешь, пока горячее. В этом районе привыкли есть сразу, — она указала на еду, не желая углубляться в свои чувства. А те были. Невозможно не чувствовать что-то к такому эмоциональному человеку, как Альфард, после стольких лет достаточно частых личных встреч. У Камиллы всё же эмпатия была, пускай и ограниченная.       Хоть большинство горестей они не разделяли, — слишком разный образ жизни для этого, — но когда выслушиваешь столько подноготной другого мира, не можешь не начать понимать «их» кухню.       — А как же стазис? — уточнил Альфард, с интересом поднимая бровь.       Камилла склонила голову, и в её голосе проскользнула издёвка:       — В районе сквибов? — Сама Камилла волшебница, могла и наколдовать заклинание. Но выпендриваться своими возможностями было неприятно здесь. Мать ничего не скажет, они её дети всё-таки, но использовать перед ней то, что она не сможет сделать сама… практично, но неприятно. В порыве эмоциональной слабости в этом районе Камилла предпочитала забыть, что у неё вообще есть палочка.       Альфард, не теряя уверенности перед лицом уже привычной холодности, настойчиво продолжал:       — А эти ваши магловские охлаждающие штуки? Аналоги?       — Они работают от электричества. А тут не работает электричество, — ответила она, пожимая плечами, как будто это было чем-то очевидным.       Не было, конечно, но жалить искренне пытавшего разобраться в проблеме привилегированного Блэка просто весело. Камилле дали в руки приятную власть, грех ей не злоупотреблять помаленьку, когда другой человек не против.       Вот и Альфард понурил голову, пробормотал недовольное «дьявольские силки» и приложил пальцы ко лбу, морщась как будто от мигрени.       Так и сидел, пока стыло, задумавшись. Камилла честно размышляла, что мешает ей намекнуть ему думать в другом месте — например, в собственном доме.       У него такой уже был, отдельный от остальных Блэков, она точно знала. Просто добираться туда немного проблематично, а Альфард всё ещё не отошел от своих посиделок с друзьями и последующего стресса, чтобы трансгрессировать. Также парню не слишком нравилось одиночество в доме — и это после шикарных поместий Блэков, где они могли себе позволить целый этаж на члена семьи, следовательно, не особо пересекались без нужды.       — Как вы летом охлаждаетесь? Вы не едите мороженое? — спросил он вдруг. Камилле захотелось перейти на физическую сторону своих ударов, вместо тысячи едких слов, не доходящих до плотной цели.       — Какое к инквизиции мороженое, Альфард? — едва не зашипела она, не в силах сдержать горечь, зревшую долгие месяцы внутри. — Мы могли бы купить его, если бы было разрешено покидать этот район! Может, мы могли бы попросить какого-то умелого артефактора изобразить для нас волшебный холодильник, но нас шарахаются, как прокаженных. Мы!.. — она опешила от собственной злости, тут же беря себя в руки.       Но… раньше они могли позволить себе мороженое.       — Ты… говоришь о себе так, будто сама сквиб, — медленно проговорил Альфард, чего-то за пеленой своих умных глаз понимая. — Тут тяжело жить?       Многие смотрели на этого сына Блэков и видели дешевое денежное транжирство, пустые улыбки и бесплодное кокетство. Камилла смотрела на кончик чужого прямого носа, скорбно поджатые губы и плавную линию подбородка и видела то, что упускали многие другие: щедрость души другого, не обремененную многими жизненными трагедиями, готовность слушать и понимать, и действовать.       И даже её решение быть сдержанной с волшебником не её положения давало срывы.       — Моя мать даже не может купить себе лекарства. Любые лекарства, — вырвалось из её уст непрошенным потоком. Она старалась быть тихой, ведь за дверью вышеназванная персона видела десятый сон. — Зелья ей не по карману, если включать к ним в цену на доставку совами, ведь она не может использовать метлы и камин, а я молчу про аппарацию, а к маглам сейчас не пойти. В Мунго отказываются лечить сквибов. Как ты думаешь, тяжело тут жить?       Как долго оправдание «хотя бы не на магловской войне» будет продолжать работать топливом для их пустой надежды на будущее?       — Поэтому ты живешь с ней? — спросил он, отвлеченно играясь с едой. — Из-за этого живешь с ними?       Тейлор промолчала, ссутулив плечи. Взгляд её невольно ускользнул в окно, к живому напоминанию бедственного отношения других людей.       — Мой брат — болван, который не в состоянии позаботиться даже о себе. Мать — безбожная оптимистка. Да, поэтому я не замужем. Я собиралась выйти за одного парня после того, как мы окончили бы школу, но это было до того, как маму заселили сюда. Тут лучше, чем там, у маглов с их войнами и прочим, но… — она поморщилась. — Я бы уехала, умей она просить о помощи, но она не умеет. Никогда не умела. И принимать её — тем более.       Как бы Камилла не хотела быть эгоисткой, она не имела на то морального права.       Блэк печально смотрел в свою тарелку, в которой мяса почти не было. Активно раздумывая над чем-то, он доел молча в более умеренном темпе.       Спустя несколько дней Альфард, полный энтузиазма, подошел к Камилле посреди рабочего дня с важным известием:       — Я заказал вам «волшебный холодильник», — на его лице сияла улыбка, словно он открыл великую тайну магии. Вероятно, для него, избалованного заботой домашнего мальчишки, так оно и было: теперь он взрослый мальчик, знающий, что еда не появляется сама по себе из-за стола. — Вообще у него есть другое название, такие есть в кафе и у зельеваров. Остальные маги пользуются шкафами с постоянно обновляемым стазисом.       Девушка была уверена, что до этого дня милый беззаботный Альфард не знал даже этих тонкостей. По итогу, Камилла, взглянув на это чудо магической мысли, обведенное в каталоге, вздохнула и, максимально смягчая свои слова для чужих добрых намерений, заметила:       — Я знаю, они просто слишком дорогие для нас. — Камилла пыталась удовлетворить нужды своей семьи, пользуясь привилегиями статуса волшебницы. На самом деле были причины, по которым их проблемы оставались актуальными. — Тебе стоит знать о существовании вещей в удешевленном сегменте.       Её голос звучал с легкой иронией, но в сердце она ощущала радость от его беспокойства. Приятно, что её проблемы были не просто замечены кем-то в этом мире, а решены. Хоть часть, хоть доля тяжелого груза с её девичьих плеч оказалась снята и это было… окрыляюще.       Может, продать эту дорогущую махину и купить несколько дешевых, на весь район?       Альфард, демонстративно не реагируя на её скепсис, уверенно продолжил:       — Я могу купить качеством лучше, и я это сделал. Держи, он будет сегодня вечером, — он протянул ей бумаги на приём доставки. — Это не подачка как извинение за Вальбургу, — добавил он вскоре, его взгляд был серьёзным, а на губах играла легкая усмешка. — За это я придумал другое.       Камилла, несмотря на свои умозаключения о ценах и категориях, ответила просто: «Хорошо». В конце концов, не было смысла что-либо усложнять между ними. Альфард подарил. Она приняла.       — А теперь, когда мы утолили мою нужду в каждодневном флирте!.. — он хлопнул в ладоши, тут же изображая на своем лице волны накатывающей паники, и Камилла успокоила волнение в своем сердце, переходя на рабочий лад с трезвым разумом, готовым безжалостно клевать чужие аргументы. — Приют! Нам нужно место рядом с Хогвартсом, в идеале в Хогсмиде, но на отдалении, чтобы несчастный директор мог посещать их!       Камилла, что до этого задумчиво вчитывалась в бумаги, бросила только:       — Угомони пыл, я с этим разобралась. Все твои пункты, плюс два этажа, хорошая кухня, прибрать, подремонтировать и порядок. — И пока Альфард не начал недоуменно морщить лоб, пытаясь из своих ограниченных суждений гадать, что это за здание такое он пропустил, его почти официальный секретарь продолжила: — Министерство уже выкупило «Кабанью голову». Её владелец был очень мил со мной.       — Но… он же злобный хрен, — увидев, что девушка только плечами пожала, Альфард осёкся, пытаясь перенаправить свои эмоциональные усилия на профессиональные нужды, а не на кризис суждений: — Тогда надо переговорить с Певереллом.       — Я уже, — Камилла обнаружила, что ей очень не хватает кофе. Было бы прекрасно озвучивать такие требующие чужой реакции новости, наслаждаясь горьким ожогом на кончике языка.       Альфард вот до сих пор, не оправился от резкого падения шаблона.       — Ты!.. Но он же вредный хрен! — Камилла чуть ли не умилённо вздохнула от такой наивности.       Что странно, оба волшебника, оскорбляемые здесь господином Блэком, согласились на её предложения только из-за её связи с упомянутым господином Блэком. Порой Альфард был слишком Альфардом, чтобы понимать, насколько он очарователен.       — Он сказал, что ты действительно напоминаешь ему его крёстного… ну, крёстного, у которого есть шанс в жизни или что-то типа того, так что он пошел на уступки и расписался в бумагах. — Профессор Певерелл при разговоре с ней легко улыбался краешком губ и выражение его лица непередаваемо смягчилось, когда была поднята тема его истинной сентиментальности.       Аберфорт назвал Альфарда «упрямым мелким засранцем», всегда старавшимся компенсировать причиняемые его друзьями или компанией неприятности, а также весьма щедрым клиентом. Из-за пристрастий как раз-таки Альфарда к ненужной благотворительности Дамблдору пришлось завести в бар продукты, чтобы кормить всех тех бедолаг, которых Блэк счёл нужным обеспечить ужином.       Она вообще не собиралась доверять ему этот нескончаемый документооборот. Альфард хорош в разговорах, ужимках и обаятельном увиливании, но когда его рука тянется к бумагам, происходит какой-то абсурд. Как когда, например, он придумывал себе прозвище для их тёмных делишек, бездумно начеркал в списке Адаль Ф.Р, после чего добрая половина народу преисполнилась уверенности, что один из важнейших связующих теневой партии — девушка немецкого происхождения. Не так смешно, как Лорд Воландеморт, будто придуманное ребятами шутки ради, но все равно неуклюже, учитывая события последних лет.       — Ты!.. — Аберфорт не сомневался, что именно этот Блэк выкупит его заведение окончательно для открытия приюта.       — К следующим задачам? — уточнила Камилла, просматривая дневной список в своем блокноте.       Всё, что на текущий момент было обговорено и выполнено. Можно оторвать лист и сжечь.       — Да, у нас встреча! — Восторженно кивнул Альфард, а девушка замерла.       Незапланированные встречи без времени на подготовку…       — С кем?       — Друг с другом, разумеется! — Мужчина не держал её долго в напряжении, очаровательно улыбаясь и поправляя отросшие кудряшки за спину. — У Патилов открылось очаровательное кафе, почему бы нам не сходить, раз ты разгрузила мой стол от лишней стопки бумаг?       Камилла согласилась, хоть и с некоторой долей сомнения. Удастся ли ей выдать эту чашечку кофе в глазах взволнованной общественности за простое обсуждение рабочих вопросов в компании начальства? Наверное нет.       Конечно, Блэки доставят ей серьезных неприятностей, если она продолжит таять, как лёд, на тёплые предложения и дары Альфарда, и девушка не питает иллюзий, что её начальник сумеет вмешаться вовремя, когда дойдёт до дела.       Но в районе сквибов люди живут благодаря надежде. Отказаться от чужой доброты — обречь себя на крушение в море без плота.       Камилла помнит о хороших намерениях её родственников… и рискнёт. Чем бы не закончилось, она хотя бы сможет по итогу сказать, что всё-таки жила.       И из встречи той до конца её жизни ей ярко помнилась эта солнечная улыбка, слегка выступающие резцы зубов, смягченные бальзамом губы и вечные морщинки у глаз. Признаки его настоящего счастья.

***

Школа чародейства и волшебства «Хогвартс». 1 сентября 1948

Том Марволо Реддл, профессор с повышенной занятостью

      Гарри слушал отвратное пение шляпы вполуха, с тоской наверняка думая, что потом ему придётся слушать ещё и отвратное пение студентов.       — Чертов мрак. — Выдал директор, не особо меняясь в лице. Если бы Том не обладал стандартным человеческим слухом, то подумал, что ошибся, что Гарри ничего не говорил. — Мой возраст уже позволяет мне сказать, что я слишком стар для этого?       Кресло Минервы по другую сторону Гарри пустовало. Бедная женщина стояла ближе всех к голосящему артефакту и не менее шумным детям и, возможно, даже не считала это за недостаток.       — Нет. — Качнул головой Том, бороздя собственное лицо лёгкой, подразнивающей ухмылкой. — Несмотря на твое древнее брюзжание, ты всё ещё молод, и даже сейчас ты самый молодой директор Хогвартса за последние века.       Профессор Бири заметил, что они переговариваются, но, к счастью, не присоединился к разговору через стулья, вместо этого предпочтя доставать перегруженного энергией Кеттлберна.       — Ме-е-ерлинова борода… — Протянул Гарри удручённо, опуская голову. Глаза его продолжали скучающе скользить по маленьким фигуркам новичков. — Диппет всегда мог так откосить.       — Ему за три сотни было. — Со смешком возразил Том. — Тебя проводить? После распределения.       — Проводи. — Когда «пытка обществом» приобрела более сжатые сроки, Гарри даже немного оживился и Том почувствовал себя на редкость довольным вольным трактованием традиций.       В самом деле, кто вообще может сказать директору, что тот обязан высиживать этот праздничный пир? Сказать-то Том мог, но Гарри сделает по-своему всё равно. Певерелл всегда высиживал церемонию.       Он знал всех студентов по именам даже в дни своего затворничества и как-то вел занятия у малышей, которым рано было на полосы препятствий. Терпя и превозмогая, очевидно.       Они покинули Большой Зал сразу после распределения.       Том, задумчиво припоминая больно сухих первокурсников, спросил:       — Давно ты обезопасил плавание через озеро?       Гарри, оторвавшись от своих мыслей и не сбавляя шага, ответил:       — А, с этого года. Вспомнил, что не люблю его обитателей, когда чуть не угодил на метле к кальмару под щупальце. — В его голосе звучала легкая ирония, но в глазах читалась искренность. — Не волнуйся, не истребил дикие виды, не уничтожил устоявшуюся экологическую нишу. Я помню, что территории близ Хогвартса — своего рода заповедник.       Том, максимально не заинтересованный в магических тварях, даже не думал, что тут может быть какая-то потенциальная проблема. Теперь, вот, узнал.       Но заинтересовало его другое. Том, приподняв бровь, не удержался от вопроса:       — Ты специально пытался уйти в пике у него под щупальцем, да? — О, как бы это вписывалось в характер Гарри. Как принять вызов, столь дразняще расположившийся рядом?       Гарри кивнул, усмехнувшись, когда они добрались до кабинета директора.       — Да, и ему не понравилось, — Гарри продолжал ухмыляться, пока не открыл дверь. Потом немного скис лицом, как будто реально припомнил вкус лимонной дольки. Замечая расположение мальчишки в кабинете, Гарри буркнул: — Это не чайная.       Тома привлёк звук переворачиваемой страницы. Волшебник с подозрением вгляделся в обложку и, узнав её, подавил вздох. Они не обговаривали этот вопрос, но Том предполагал, что то само собой разумеющееся.       Нет, очевидно.       — Дорогой опекун должен нести ответственность за эту тленную душу, — тихо пробормотал мальчик, клубком свернувшийся на диванчике с увесистым томом в руках. Дожидаясь остальных, на кофейном столике действительно заваривался чай.       Настоящий прогресс был в том, что в процессе варки чая была замешана магия. Парень наконец оставил попытки делать то, к чему не предрасположен.       — Это из Запретной секции? — Выходит, Гарри тоже опознал книгу.       Развязка разговора казалась неминуемой. Том чувствовал себя, как в театре с заранее прописанным сюжетом.       — Да, — признался мальчишка без тени присущего обычным студентам опасения.       Где-то в его социализации они зашли не так, Том молчаливо драматизировал унылой тенью за плечом директора Певерелла.       — Том выписал? — Гарри прищурил веки.       — Да, — без всякого страха за возможные санкции своему благодетелю знаний поведал Орфорд.       Том посмотрел на стену, очевидно размышляя о недостатках чужой жизненной ловкости.       — Я отшлепаю вас обоих. — Гарри явственно подавил вздох, решив не стоять на своём дальше.       Том пожал плечами, больше не взволнованный.       Мальчишка только хмыкнул на это и подвинулся, когда Гарри упал по соседству, никак не реагируя на то, что ему расстёгивают пуговицы на рубашке. Он слегка отклонил голову, показывая шею, чтобы Гарри было проще раскрыть застежку и стянуть с неё толстую цепочку с тяжелым амулетом.       — Малолетки достали? — с тихим сочувствием уточнил Певерелл.       — Да, — парень выдохнул, прикрыв глаза. Том понимающе кивнул.       Орфорд вытерпел две недели в общем общежитии с частью первокурсников, прибывших на подготовительные курсы. Сегодня малыши все были в сборе, только прошли распределение и набивали животы праздничной эльфийской стряпней. Так как сам Амбридж был распределен в Слизерин заранее, чтобы у них было время повесить всевозможную защиту на его кровать, то и на церемонии он мог не появляться, чтобы не привлекать внимания.       Позже скажет, что отсутствовал по семейным обстоятельствам.       — Как успехи с постижением академических высот? — уточнил Гарри, вызывая облако Патронуса и заставляя то медленно втягиваться в артефакт, похожий скорее на стеклянную каплю.       Процесс походил на реакцию с известковым молоком.       — Практически нулевые, — не очень расстраиваясь, отозвался Орфорд. — Но книги мне нравятся.       — Если не закончишь школу, не надейся на должность помощника библиотекаря, — нахмурился Певерелл, не очень довольный таким вопиющим отсутствием амбиций. Хотя он сам как-то оговорился, что вплоть до СОВ даже не думал о профессии, но это опекуна, очевидно, не смущало. — Максимум дворник.       Том как никто знал, что школьный аттестат — это ещё не всё. Учитывая количество затраченного времени на мальчишку, он бы куда-то его в любом случае пристроил, если бы с работой у того возникли проблемы. Однако несмотря на свою противоположную точку зрения Том не вмешивался в беседу, чтобы не губить воспитательный эффект.       Кто знает, как повернётся будущее? Бумажка всё равно может на что-то сгодиться.       — За пару десятилетий выслужусь до завхоза, — инертно буркнул мальчик с планом. — Выкручусь как-нибудь. Плохие академические отметки — не конец света.       Том готов был отдать честь его стоицизму. Вот бы Альфард этот настрой подхватил в своё время вместо того, чтобы тратить и свои, и чужие нервы.       — Шахматы? — предложил Реддл, когда тишина затянулась. Мальчишка заинтересованно встрепенулся, но книгу не отложил.       Гарри, закончивший с артефактом, был погружён в свои мысли о чем-то совершенно другом, но поднял на него взгляд.       — А давай, — ответил он без особого энтузиазма.       Том с тихим вздохом достал доску, вынув из неё простенькие шахматы, обшарпанные и потертые.       — Принёс обычные, — сказал он, слегка насмехаясь. Впрочем с Гарри-то эта защита была не нужна. Гарри же любит выставлять свою сомнительную приближенность к обыденности, как щит. Но привычка есть привычка.       И шахматы что ни есть самые магловские. Ничего особенного.       Гарри приподнял брови, внимательно рассматривая доску.       — … это намек мне зачаровать их на свободную тему? — спросил он, припоминая недавнее требование Тома насчет их жилья. — Иногда складывается впечатление, что ты думаешь, будто я пошел в артефакторику из любви к творчеству, а не потому что эта специальность была решением многих жизненных проблем.       Том лишь покачал головой, едва сдерживая улыбку.       — Нет, но давай, — И, как бы предоставляя поле деятельности, он выставил фигуры на доску.       Гарри достал из кармана палочку, ей же почесал свою шевелюру, а после выборочно постучал по нескольким фигуркам, насмешливо посматривая то на одну, то на другую. Шахматы были дешевые и совсем не красивые резные, какие стояли в гостиной Слизерина. Тому даже стало жаль, что Гарри растрачивает свой талант на такой мусор.       Гарри, впрочем, любил распыляться на такую ерунду. Пожав плечами, он, удовлетворенный какими-то своими невидимыми результатами, откинулся на спинку кресла и подал знак, что ждёт первого хода. Любопытный нос Орфорда высунулся из книги ненадолго, чтобы продолжить симулировать отсутствие интереса к их игре.       Если уж Том не понял, что Гарри конкретно намагичил, то куда недоучке-теоретику?       Сначала всё шло спокойно, оба углубились в игру. Но вот только шахматы не собирались просто стоять без дела. Вдруг, без предупреждения, фигуры взялись друг за друга, судорожно и радостно тряся ручками в воздухе, словно забравшись в какой-то заколдованный вальс, танцуя после одного из… убийств.       Том застыл, его глаза расширились. Длинные пальцы замерли над местом, где была убежавшая пешка.       Гарри не смог сдержать смех. Мужчина вёл себя так, будто стал сторонним наблюдателем комедийного шоу, а не обычной логической игры.       Смеялся он, указывая на партию, где ход игры полностью перевернулся и его пешки безжалостно штурмовали фигуры Тома.       Шахматы Тома, понимая, что их шансы в этом конфликте стремительно падают, бросили свои минные окопы.       — Мы просто хотим дружить! — зазвучало отряду черных от уже почти проигравших. Орфорд, бросивший книгу на кресле, малозаметно подобрался поближе и подавил смешок в руку.       Том покосился на мальчишку, потом вернул непонимающий взгляд к полю.       — За Альбион! — дико закричали шахматы Гарри, бросаясь в атаку на бедных фигурок Тома. — Мы никогда не поверим силам зла! — стонали они как в едином порыве, запустив ещё серию нападений.       Брови Тома будто сами собой поднимались всё выше и выше. Какой абсурд.       Наконец, его шахматы преодолели ошеломление внезапной атаки и начали выдавать разумные стратегии, но первенство по прежнему сохранялось за сорвиголовами Гарри, не прекращающими буйствовать. Таким образом, может потребоваться время, чтобы собраться с силами и отбить этот блицкриг.       Том, смотря на всю эту неразбериху, произнес с очевидно проскальзывающим в голос недоумением:       — Во что ты извратил логическую игру?       Гарри всё ещё хохотал. Том уже не смотрел на доску, где разыгрывала сражение меж собой оживленная трансфигурация, отражавшая в себе характеры игроков…       — Это очевидно! Мы не ограничены рамками! — волшебник напротив, безумно улыбаясь, развёл руки в сторону: — Это — новое поколение шахмат!       Возможно, он знал, чего просил, когда предложил Гарри поиграться с магией. Возможно, хорошо, что он не успел вложиться в традиционную битву умов. Поэтому это приятное сумасбродство, а не колющее разочарование.       Впрочем.       Том, слегка покачав головой, с улыбкой упрямо добавил:       — Следующий раз мой ход будет с заклинанием, чтобы вернуть их обратно в реальность. — Том представлял, как он выглядит: уверенный в своих силах волшебник с гордой очаровательной ухмылкой.       Гарри, определённо знающий о степенях своего превосходства над своим бывшим студентом, позабавлено хихикнул.       — Хватит флиртовать, — буркнул наблюдавший за их игрой мальчик, поднявшись с дивана. — Вы такие противные.       Двое взрослых тут же посмотрели на ребёнка в комнате с одинаковым уровнем интенсивности.       — Это мой кабинет, я могу флиртовать тут даже с домовиками, вредный ты маленький головастик, — возмутился Гарри, возвращая Орфорду амулет.       Том почти оскорбился, что его усилия по возвращению неблагодарного профессора к жизни приравняли к труду этих зависимых неамбициозных проигравших невидимок-домохозяек. Почти.       В основном он был позабавлен. И не верил, как и мальчишка, что Гарри в самом деле мог именно флиртовать с ним, а не глупо шутить таким образом.       — Мистер Реддл, затворничество свело с ума нашего уважаемого директора, — пожаловался мальчик, сноровисто пряча увесисый талисман под слоями одежды, — Давайте выселим его отсюда и превратим башню во второй читальный зал.       Том рассмеялся, занятый рассматриванием белков глаз мальчишки и парочкой взмахов палочкой.       — Он понял прелесть покоев и кабинета в одном месте, теперь эта енотова нора — его обитель. — Улыбался Том.       — Именно, — ухмыляясь, опровергнул предложение ребенка Гарри и подначил: — Чтобы выселить меня, кому-то придётся стать директором. Орфорд, давай ты, все равно лучше завхоза!       — И не мечтайте о досрочной пенсии за мой счёт, директор. Так много мороки, — мальчик продолжил невозмутимо шариться глазами в книге. Нахмурился. Зачитал вслух: — Нет четкой школы некромантии. Некромантию и черную магию смешивают и путают, по крайней мере, с века семнадцатого точно.       Том замер, с сомнением посмотрев на ребенка, узнавшего об их мире всего-то несколько месяцев назад. Он дал пропуск мальчишке в Запретную секцию с определённой целью. Не вычитывать же всё ему самому? Но теперь отчего-то немного колебался, когда уже было слишком поздно повернуть назад.       Дурное влияние Гарри, а?       — Некромантия? — спросил он, предлагая продолжить. Гарри, разумеется, не преминул поддеть, всё ещё увлечённый рассматриванием дешевых шахматных фигурок:       — Да-а, знаешь, базовый навык любого уважающего себя Темного Лорда. Слыхал о таких?       Том глянул на Гарри равнодушно. Конечно, ходили слухи об уловках, предпринятых Гриндевальдом, чтобы получить положение в Международной конфедерации магов, но ко времени поступления Тома в Хогвартс это были старые новости. Том узнал об этом, только потому что интересовался австрийцем. Гарри ни словом, ни действием не показал, что хоть сколько-то заботился об угрозе Гриндевальда, когда та была актуальна.       Значит, он просто обобщил. Или опять припомнил тот труп в пещере, который к зловещему будущему получил соседей и получил в жилище озеро крови.       Это просто глупая шутка, Том.       — До пятнадцатого века услугами некромантов — причем, самых разных комбинаций этого направления — с удовольствием пользовались, но профессия не была популярна из-за всей этой возни со смертью, — продолжал вещать мальчишка, не отвлекаясь на их «старческие склоки». Прямая цитата паршивца. В отличие от Гарри, Том себя старым не чувствовал. — В Греции некромантия зародилась, как ответвление прорицания. В плане, пророки общались с духами, а потом начали пытаться засунуть их в оболочку мертвого тела. Ну, или еще живого тела. Передавалась наука от учителя к ученику. Певереллы могут быть родом из Греции, — выдвинул парниша гипотезу.       Только после этого мальчишка поднял взгляд на Тома. Тот приметил, что книжка в руках мальчика продвинулась почти на треть.       — С… с какой скоростью он читает? — ошеломленно вырвалось изо рта Тома.       Сомнений, какой дом занял бы подросток, если бы только прошел распределение в нормальных обстоятельствах, у него не возникало.       Возможно, Шляпа всё же строилась на верных мотивах и вмешиваться в её работу им не было нужно… Хотя на будущее способ Гарри следует признать, как экспериментально проверенный. Наверняка, его политически настроенные рыцари оценят предсказуемость распределения и формирования групп их детей в монолитное общество.       «Просто тверди ей, только бы Слизерин, только бы Слизерин, понял?! Только у них там нормальный декан, который за тобой присмотрит!»       — Порядка пятисот слов в минуту, я засекал, — ответил Гарри, захлопывая игровую доску с гремящими внутри недовольными шахматными фигурами. — Прикольно, скажи? Учитывая, что он не может даже превратить спичку в иголку!       Гарри произнёс это немного ядовито, что можно было бы счесть упрёком Амбриджу более несведущим человеком, но на деле это было подсознательной кампанией Певерелла, что маглы и маглорождённые чего-то стоят.       Том не спорил. Гарри всё равно его пытался убедить.       — Ясно… — тухло ответил Том, постукивая пальцем по столику. Вроде бы, глобус находился в старом кабинете трансфигурации. Для наглядности. — Греция. Хорошо, посмотрю с этой стороны. Спасибо, что предложил помощь… хоть я и не ожидал от этого особого успеха.       Молодой волшебник всё равно планировал прочитать все книги Хогвартской библиотеки. Том просто воспользовался этим, дав попутное задание.       — Ничего, — пожал плечами мальчишка, немного неловкий. — Нежить крутая.       Гарри, фыркнув, пробормотал смущенные благодарности, как и положено местному живому мертвяку. Внешность его, к слову, была совсем не греческой. Как и Тома, впрочем, другого, менее известного потомка Певереллов. Но столько лет ведь прошло.       Ахейцы, ионийцы и эолийцы? Это выходцы из центральной Европы, но это слишком давний срок, чтобы принимать в расчёт при исследовании. Или нет?       — А почему запрет на некромантию стоит не в целом, а только на отдельные проявления? И если кто-то балуется ей за пределами запрещенных областей, то на это могут смотреть сквозь пальцы, если не поймают? — спросил Орфорд, доставая блокнот. Профессора переглянулись.       Том предполагал, что не-рейвенкловец воспользуется возможностью задать вопрос по изученной теме, но ответа точного не знал, а о своих догадках предпочел умолчать.       Под их нервирующим коллективным вниманием Гарри неловко прокашлялся.       — Наверняка у этого есть очевидные и глубоко упрятанные исторические причины, вроде прецедентного права. Вероятно, ты обнаружишь ответы в книгах. Но, на будущее, если ты найдешь в нашем мире какую-то логическую несостыковку, есть универсальный ответ.       По итогу Гарри думал над вопросом даже меньше, чем Том.       — Волшебники, — поддержал его Том, печально вздохнув. — Просто… это волшебники.       — Хм… — Амбридж с недовольством убрал блокнот, осознав, что неудачный выбрал момент для своих исследовательских наклонностей. И всё же, Том ожидал, что увидит его имя на обложках научных изданий в будущем.       И Том думал. Единственные, кто воскрешал и кого воскрешали — это те, кто застряли на вокзале. На вокзале можно застрять на сорок дней или вернуться призраком.       В кабинете директора стояла непривычная, легкая атмосфера. Гарри, вечно уставший от бесконечных забот школы, неожиданно показывал себя в приподнятом настроении. Он сидел за столом, и его взгляд был устремлен на Тома, который делал вид, что полностью погрузился в свои исследования о жизни и смерти.       — Слишком много упоминаний. Я думаю, колдуны с бешеной силой воли уже проворачивали что-то подобное, — произнес Том, его голос звучал уверенно и, между тем, задумчиво. — Но там куда как больше условий для воскрешения, чем применил ты.       Том посмотрел на Гарри из глубины своего кресла. Гарри, потерев подбородок, заметил:       — Мы обсуждали, Аваду просто изобрели не так давно. — Певерелл нарочито беспечно пожал плечами, улыбаясь. — Это может быть невыясненным нюансом.       Том кивнул, занятый своими мыслями. Его ум искал ответы на вопросы, которые занимали его долгое время. Вдруг он выдал неожиданное:       — Иисус — колдун?       Амбридж едва не зашипел на это предположение из-под своей книги. Читал он с ужасающей скоростью.       И, разумеется, молодого человека взволновало упоминание библейского персонажа, а не фактическое признание живого человека рядом, что тот умер и дышал, чтобы рассказать об этом. С регулярным общением с призраками острота смерти, возможно, для кого-то и теряется, но Том считал, что в отличие от вампиров и прочих немертвых, Певерелл — настоящий феномен.       Ведь в отличие от них он более откровенен в своих рассказах, да и помнит больше.       — Вполне реально, — ответил Гарри с легкой усмешкой. Это обсуждение его так забавляет, энтузиазм Тома или напряженные плечи мальчишки, притворяющегося, что читает, а не отдает приоритет подслушиванию разговора перед ним?       — А Лазарь? — продолжил расспрашивать Том, подталкивая разговор к более провокационным темам.       Гарри нахмурился, размышляя: «Не обязательно». Эта фраза повисла в воздухе.       — Но это воскрешение, — возразил Том, углубляя морщинку на лбу.       Гарри, не унимаясь, продолжал вредничать:       — Сколько же времени Лазарь прожил после воскрешения, напомни мне?       Лет тридцать. Так почему это не воскрешение?       Том, который неоднократно переживал испытания, когда его заставляли ходить в церковь, вдруг выпалил:       — Все святые — колдуны?!       Это как внезапный холодный ливень с неба. Как воздушное голодание в горах.       Орфорда основательно перекосило. По тем же, но всё же по противоположным причинам, Том был уверен.       Они не могли это вынести.       — Я не очень понимаю твое возмущение, но… — начал свободный в вопросах веры и дефакто воспитанный маглорождённым Гарри, силясь подобрать слова, чтобы противостоять внезапной для него вспышке Тома.       Только как он может? Как он смеет? Они чем-то похожи, но у них есть различия.       — Да они же мученики все из-за чертовых маглов! — разъярился Том. Кровь грохотала его в ушах, барабаны отдавали в груди, горло сковало. Будь он банши, его голос стал бы проклятием, которое могло убить кого угодно в этом ранее спокойном кабинете.       В этот момент Орфорд, набожный первокурсник, который до того молча, послушно, внимал разговору, не выдержал. Его глаза округлились от шока, а голос, полный непонятной Тому убеждённости, прозвучал в тишине:       — Вы оба попадете в Ад за такое.       На долю секунды Том очень остро посочувствовал своему радикальному во взглядах предку, шпыняющему деревенских маглов почем зря. Мальчишка стал обскури из-за этих чертовых зверей в людском обличье, а всё равно продолжает разносить семена их заблуждений?!       — В Ад они много за что попадут, — проворчал Финеас со своей картины. Не мог не вставить непрошенную ремарку, разумеется. — Например, за публичные ссоры, не считаясь с приличной компанией.       Действительно, ирония того, что это сказал Блэк: наверное, на опыте болтает. Коли так, его и его семью в аду ждёт отдельный котёл, по клановой скидке.       — Ты думаешь напугать меня? — поморщился Том, но немного всё же присмирел. Мысли в голове вертелись неприятные. Он обещал себе не стать тем человеком, которого Гарри бросит, и всё же, будто сама его подлая натура, взрощенная в нём в чреве его матери, саботировала его усилия. — Я несколько лет пытаюсь вытащить человека из депрессии, который в ней так долго, что ему в ней уже комфортно.       Гарри шикнул, будто ему на хвост наступили. Больно слышать неудобную истину, а, правдолюб?       Мальчишка медленно сел обратно и вспыхнувшие огоньки спора обернулись шипящими от воды углями.       Когда-нибудь они загорятся вновь. Просто не сегодня.

***

Лондон, Площадь Гриммо, 12. Третий этаж.

Сентябрь 1948

Орион Блэк, специалист по защитным чарам

      — Я говорила, что к этому все и идет! — кричала Вальбурга, злющей вороной метаясь по комнате. — Таскается на свидания с этой грязью средь бела дня, не ночует дома, а что дальше?!       Орион устало потер шею, поднимая глаза от бумаг. Альфард был привычной проблемой как будто всегда. Предпочтительнее думать, что предки послали его им, чтобы научить смирению. Больше мужчину волновало, что доход от их магазина упал в этом месяце. Ирма завещала ему заведовать делами, а разочаровывать эту женщину хотелось даже меньше, чем дражайшую супругу. И всё же со вздохом он попытался немного успокоить её.       Только заметив его раскрытый рот, Бурга взвизгнула:       — Даже не вздумай вступаться за песьего подонка! Я напишу Абраксасу, чтобы выдал мне этого маглолюба! — Как будто Абраксас предпочтёт бешеную борзую Вальбургу её тявкающему щенку-переростку брату.       И зачем он вообще пытается?       — Малфой тоже… маглолюб, — мягко поправил её молодой человек, собирая пергамент в стопки. — Его любимая сестренка…       Объяснить свою точку зрения ему толком не дали.       — Она ему для дела нужна, а не чтобы пихать в неё свой!.. — всплеснула руками его женщина, шипя подобно рассерженной черной кошке. Видимо, что-то там зачем-то представив, она с омерзением позеленела, прижала ладошку к губам и изобразила свою лучшую имитацию полуобморочного состояния, как изнеженная придворная дама в романах. — Видеть её не могу! Отвратительно!       Будто влюбленные только и делают, что пихают. Наверное, для его жены вся суть в том и была.       Орион чувствовал себя жутко уставшим, а от криков благоверной начиналась мигрень. Извинившись, привычно оправдавшись тем, что ему нужно поработать, он оставил её наедине с истериками.       Мужчина работал специалистом по защитным чарам и сейчас с куда большим удовольствием отправился бы на выезд, но заказов не было, а работа с бумагами семейного бизнеса, казалось, придушит его в кабинете даже раньше, чем Бурга под влиянием её головных бед.       Он спустился с третьего этажа на второй, выныривая в серо-зеленую, как и всё здесь, гостиную, чтобы хоть немного побыть в тишине и в мире с собой. Из-за полумрака помещения он не сразу по прибытии в комнату обнаружил другой силуэт. Друэлла сидела на диванчике, пустым взглядом замерев на потухшем холодном очаге.       Наверное, это лучше, чем пялиться на гобелен с противоположной стороны комнаты. В конце концов, на листьях ветвистого дерева есть глаза, чтобы уставиться в ответ. Орион присел в кресло неподалеку, не рискуя подать голос и спугнуть такой редкий покой бывшей Розье.       — Она злится, сильно злится. Думает, почему бы и не растерять все краски ей. Почему бы потом не растерять и этому месту? — шепотом вдруг забормотала Друэлла, смотря перед собой, наматывая на палец светлую прядь распущенных, рассыпавшихся по плечам волос.       Похоже, волшебница прикорнула прямо здесь, посреди бреда и до сих пор не вернула ясность сознания.       Орион разочарованно поднялся, отправляясь на поиски Сигнуса. Мысль о том, что ему приходится просить десятилетнего шурина пойти успокаивать ранее очень милую со всеми невестку, нисколько не радовала. Складывалась гипотеза, что дом на Гриммо плохо влиял на всех женщин здесь, как настоящее гиблое место без будущего. Ветви старого мощного ветвистого дерева, к корням которого подобралась гниль.       И всё же, если он попробует растормошить Друэллу сам, может и ножиком под ребро получить. Больно и неприятно наверняка. Огорчительно.       — Кузен, — постучал он в дверь, кратко и вежливо предупредил: — Я вхожу.       Мальчик сидел на кровати, ранее увлеченный сбором птичьего скелета в единую конструкцию, теперь замерший в недовольстве, что побеспокоили. Был бы парень старше, Орион и вовсе подождал за дверью, пока хозяин комнаты не выйдет, но возраст и мягкий характер молодого Блэка давал возможность быть наглее в своих просьбах до известного предела.       — Привет, — поднял Сигнус на него взгляд, столь же пустой, что и у Друэллы, только более постоянный в этой особенности.       И ребёнка задело будто бы локальное гриммово безумие. Неудивительно, что Альфард хочет сбежать из этого места. Как скоро Орион похоронит себя, цепляясь за людей, не ценящих его по настоящему?       — Твоя сова поймала тебе птичку? — спросил Орион миролюбиво, мягко вступая в разговор.       — Ага. Розье снова плохо? — не повелся на его дружелюбие и светские условности мальчик.       И вроде бы они семья, и нормально это — быть честным друг с другом, но Орион чувствовал себя таким покинутым, хотя вроде всё было то же, что всегда.       Сигнус встал, легко отшвыривая рассыпавшееся косточками сооружение, отряхнул небрежно брючки.       Казалось, малолетний супруг должен обеспечивать основную травму провидице, но их мелкий психопат был само очарование со своей нареченной вместо теряющего терпение Ориона. Хотя на Вальбургу миролюбия никогда не хватало.       Теперь в гостиной было тихо — вскоре ещё такая молодая — старше Ориона, но всё же не сильно, — девушка уже спала на коленях ребенка, расчесывающего её волосы, как прирученный звереныш.       Теперь Блэк видит: они хорошая пара друг другу. Вопреки всякому здравому смыслу, сдохшему славной смертью как весталка под Злодейским полем.       — Как быть, интересно, — пробормотал Сигнус, преданно начиная заплетать аккуратную косу. — Вскоре я уеду в Хогвартс. Хочу знать, она перебьет вас тут? Ставлю на смерть Бурги.       Орион покачал головой, доставая из столика бокал и бутыль алкоголя, припрятанную тут некоторое время назад и уже на середину опустошенную.       — Они хорошо ладят. Скорее я или Ал попадем под горячую руку, — незаинтересованно подметил Блэк, наслаждаясь пламенем в глотке.       Сегодня его бутыль будет в конце вечера не на наполовину пуста, а совсем на донышке.       — Ты меня не понял. — Нахмурился мальчик, закрепляя косу.       Блэк знает, какое впечатление может создать Сигнус, но также Орион достаточно хорошо его знает, чтобы утверждать, что молодой человек не желает зла матери своих будущих детей.       — Я понял. — Вздохнул Орион и развил тему дальше без объяснений: — Ей нужна работа и место подальше отсюда, но Друэлла слишком… часто впадает в это состояние. Я поговорю с твоей матерью. Может, мы можем отселить вас двоих на второй этаж одного из наших магазинов, чтобы ей было спокойнее. Это место… угнетает.       Может, спросить совета у Лукреции? Он не так близок с сестрой, но, став Прюэтт, она довольно охотно теперь пишет письма. Чего ей не хватало у них дома, что она нашла в Игнотусе?       Любви? Человеческого тепла? Души Блэков темны и холодны, как ночь, а имена их, как будто сами волшебники — дети звёзд. Может оттого, что желали предки поделиться теплом далекого света со своими потомками, коль от природы им не суждено то получить?       — Оно просто старое, она чувствует предков Блэков. Сестра говорит, что ей станет легче, когда она сама будет носить в себе Блэка. Откуда ей знать, она-то даже не беременна, — с удивительной детской непосредственностью выдал ребенок. Орион старался не морщиться. У него с женой всё было… сложно.       Он, конечно, любил её почти что нежно и трепетно, но желание разбить ей лицо о стену то возникало, то отпускало.       Лучше написать Альфарду, чтобы был осторожнее со своей… Камиллой. Или, может, проще написать самой девушке, пригрозив всеми блэковскими проклятиями?       Порой Ориону жутко не хватало родителей. Возможность спросить совета или попросить оградить от проблем ценилась. Ирма Блэк давала ему приют и своё покровительство, но это не то же самое. И даже если бы с взрослением часть предоставляемых гарантий бы ушла, он видел, что даже непутёвый Альфард мог рассчитывать на цепкое прикосновение матери.       Орион был в доме семьи, своих родственников, но он был один. Всегда был один. Даже родная сестра никогда бы не остановилась, чтобы подарить ему второй взгляд, если бы он не был ей полезен.       Альфард творил неугодную Вальбурге дурь и любой негатив никогда не будет направлен во вред самому Альфарду. Ориону о такой защищённости оставалось только мечтать. И с каждым глотком горчащего пойла образы перед глазами всплывали всё приятнее и приятнее.

***

Школа чародейства и волшебства «Хогвартс», башня директора 1948 год, ноябрь

Два уставших профессора.

      Том думал, где же ошибся. Носом клевал будь здоров.       Да и настрой был совсем не рабочий, а думать надо.       Долбаный приют, клялся Том. Зачем он согласился вообще? Дети — только морока. А ведь здание даже не заселили, только бюрократия и ремонт в процессе. Певерелл почти не склонен сейчас заниматься этим вопросом. Поэтому, естественно, свалилось всё на плечи Тома. Певерелл обещал отомстить — и десятилетия ждать не стал.       Конечно, сейчас Гарри легче. Сейчас Гарри даже полноценно занимается замком, без огонька, но и не ограничиваясь необходимым минимумом и какими-то скрытыми манипуляциями.       Да, в целом-то проблем куча. Например, со стороны башни Гриффиндора всё ещё доносятся звуки кораблекрушения, ведь Птица всё ещё была их деканом. Гарри как-то предложил деканство Реддлу, а Тому от одной мысли сделалось так плохо, что он был готов молить о пощаде. К счастью, Гарри, повеселившись лишь слегка, проявил милосердие и отозвал предложение.       Замок был пристанищем абсурда и казусов, дети порой вытворяли безумные вещи, чаще случайно. И Том не умел разгребать такое дерьмо постфактум. Обычно Реддл вообще ситуацию до такого уровня катастрофы не доводил. Но теперь он не староста больше и не может следить за этим выводком постоянно, достаточно ответственных, амбициозных, детских мордашек не объявилось в нужном количестве, поэтому методы нужны другие. Какие — он пока что не обнаружил и нащупывал путь в темноте.       Том по мере ответственности часто замещал Минерву, столь же часто переписывался с Министерством и всеми нуждающимися там. Он слишком привык выполнять всю работу сам, осознал вдруг Том. Либо он доверял её рыцарям, своим людям.       Не умел Реддл делать, как Гарри, чтобы дети и профессора сами разруливали за собой. Том Реддл не мог заставить незнакомых людей делать то, что ему от них нужно. А Гарри как-то мог.       Альфард тоже умел, талант у человека пудрить мозги.       В общем, Том себя перегрузил, осознав лишь только сейчас, когда взятые на себя обязанности угрожали подгрести его с собой. Он не может вынести такого темпа в долгой перспективе. Надо что-то менять. Пинать Певерелла, чтобы общался с Министерством? Так всё равно придется идти с ним, иначе мужчина свернётся от мигрени, как огрызок яблока на солнце.       Хорошо устроился. Он спросил совета.       — Работает — не тронь, — пожал плечами Гарри, не смотря на него. Реддла это не устраивало. Весь мир не устраивал его, говоря начистоту.       Том почувствовал себя каким-то придурком. Посмотри на меня.       Поговори со мной, дай нормальный совет.       Просить было бы слишком.       — Если бы не равноценный обмен, первым правилом артефакторики было бы это, — отшутился Гарри, слишком увлечённый какими-то железками, опять.       Зачем Гарри железки, когда рядом с ним живой, дышащий, тёплый человек? Металл ли отогреет его холодеющую плоть?       — Судя по нашему законодательству, это правило объединяет всех волшебников, — вредно пробормотал Том, листая новые поправки. — Я не понимаю, как мне сделать это чужими руками. Моих рыцарей там нет. Этот образовательный отдел… Сплошная головная боль, к чему им столько бумаг? Они даже противоречат друг другу.       Гарри замер. Не поднимая головы, он сказал:       — Ты делал через рыцарей всё? Твоя паутина настолько… настолько хороша?       К чему такая настороженность в тоне, Гарри? Разве ты не опустил руки на всё, что делает Том, пока он не провозглашает себя Тёмным лордом и не раскалывает больше душу, а?       — Это было оскорбление, ставшей похвалой, да? Ты почти не поддерживаешь контактов, но тебе удается напрягать людей делать то, что ты хочешь. Как?       Певерелл хотел что-то съязвить, судя по промелькнувшей вредной ухмылке, но потом задумался.       — Если мне нужно, чтобы что-то произошло, я нахожу человека, которому это нужнее, а потом убеждаю его, что ему это ну прям очень сейчас надо, — пробормотал он медленно. — Когда я устал от трансфигурации, то пошел поздравить Минерву с ожиданием ребенка, когда они позвали, и бросил мысль, что ей тяжело, должно быть, в Министерстве, когда там такой бедлам. А потом она сама пришла. На самом деле, это случайно всё происходит.       Не случайно, а естественно, подумал Том. Конечно, у Гарри была очень странно развита эмпатия. Он подсознательно рассчитывал реакцию людей на свои слова, не думая.       Ещё бы, с его родственничками. А когда он теперь способен считывать намерения людей через свой пробитый разум… Больно, должно быть, но порой это может и приносить пользу.       Какой полезный навык. Не удивительно теперь, что Хогвартс обходится без эксцессов.       Гарри всё так же увлечённо копался в своем барахле. Заслужил время на свои хобби, раз столь умело организует окружающих.       Неудивительно, что хорошо прижился на своей руководящей должности, как бы не ворчал, что не удается ни на кого другого её спихнуть.       — Что это будет? — полюбопытствовал Том, смотря, как кусочки металла, будто глина, скрепляются между собой в чужих руках.       — Я не знаю пока, — пожал плечами Гарри. — Поживем и увидим. Оно само что-нибудь да получится.       Так же естественно, ага. Очень уж не любил Гарри думать наперед. Опасная привычка, когда жизнь всё время играет с тобой в русскую рулетку. Хорошая возможность для Тома — подставить услужливое плечо, сделать себя необходимым для другого.       Самому же Тому нравилось разгадывать мужчину, как интересный ребус. Кажется, он в целом в нём разобрался, но расставаться и не спешил.       Ребус сидел себе, скрючившись, не обращая на него внимания. Обычно Том не трогал его, когда тот берётся за свои артефакторские штуки, но сегодня хотелось хоть немного общения, к которому он слишком привык за лето.       Том смирился, что Гарри недолюбливает прикосновения и контакты в целом, но тот мог бы хоть глаза поднять.       — Почему мы говорим на парселтанге? — спросил Гарри вдруг, внезапно потакая неозвученному желанию Тома.       — Ты практикуешься, я просто хочу, — ответил Том, гневно гипнотизируя побрякушку в чужих пальцах. Он скучал по лету.       Этот замок отвратительный, вытягивает жизнь из обоих. Посмотри на меня.       Том смотрел на него постоянно. Ему было почти больно этого не делать, будто человек может взять и осыпаться песком времени. Ошибка, иллюзия будущего, забредшая сюда, на которую Том не имел никакого влияния.       Гарри, Гарри, Гарри. Помешательство очевидно.       Зациклился, как на поиске своей родословной. Как на Хогвартсе и бессмертии. Как на мире без войн, мире без палочек, спрятанных под двойным дном в полу.       Часть этих мечтаний казалась несбыточной. С этим человеком так же — что головой о стену.       Да посмотри же ты на меня!       Тишина казалась ему неуютной. От звяканья металла, редко прерывающего её, и вовсе хотелось вздрагивать. На душе было мерзко и всё словно из рук валилось. Том ненавидел эту потерю контроля. Он чувствовал себя не на месте обычно, когда происходило что-то резкое и незапланированное вроде бомбёжек, неожиданного окончания школы или направленной в лицо палочки. Он не должен ощущать себя так здесь, с ним.       Реддл не на своем месте, это очевидно всем и каждому.       Он торчит тут ради Гарри, но совсем не может продвинуться вперёд столько времени. Ничего не меняется, Певерелл всё такое же умертвие с редкими проблесками жизни. Гарри больно на него смотреть. Гарри отказался от геройской жизни, но та так и висела на его шее веревкой, затягиваясь красивой петлей. Учитель помог ему, потому что поверил, что это правильно. Поверил, что ошибся.       С Альбусом он поступил точно также. Он со всеми поступал так. Даже не по совести. По привычке, скорее. Самоубойное чувство долга. Обязанность. Каторга.       Гарри не смотрел на него. Он ни на кого не смотрел так, как Реддл хотел бы, чтоб смотрели на него. Хоть это радовало. Видеть, как у Певерелла появляется блеск в глазах хоть при виде кого-то, кроме него, было бы невыносимо. К мертвым глазам профессора он почти привык.       — Хватит пялиться, Том. — Гарри сидел в кресле, подогнув ноги под себя. Он поднял брови, отставляя свою побрякушку и поднимая взгляд на него. Наконец-то.       Стоило ли выжидать эти три года? Это было нужно, чтобы развесить нити в Министерстве, набраться опыта, дать этому умертвию время, чтобы прийти в себя. И чтобы вырасти и измениться внешне достаточно, чтобы не напоминать того мальчишку, что пытался убить Певерелла, когда тот был сопливым второкурсником.       — Я люблю тебя.       Реддл выдохнул, поняв, что взболтнул. Сейчас он не просто оказался не на своем месте, а будто вовсе провалился под лёд.       Гарри поднял глаза, почти не изменившись в лице, отвлекаясь от скинутой на колени кучки металлической стружки.       — Как переводится это слово? — С небрежным любопытством уточнил Гарри. Тем самым, непринуждённым, поверхностным: ответят, так ответят, не ответят, так и пусть. — То, что посередине. Ты никогда не использовал его.       Невинно и незапятнано. Просто.       — Я… — хрипло охнул Том. — Нет.       Том не готов к отказу в лицо. Не готов усложнять всё сейчас.       — Нет? — беспритязательно повторил Гарри. Легко вообразить его ответ.       «Забавный ты парень, Том. Приходишь, требуешь, объявляешь о намерениях. Но как доходит до дела, ты не готов даже сказать, чего хочешь», — Гарри протягивает руку. В его действиях желания, а в глазах — пустота.       Он даже знает, что ему предложит Певерелл, потому что больше ничего Гарри дать не сумеет.       Но Том не хочет механически переспать с кем-то, даже замысловато переспать его не интересует. Но… появится ли свет за этими глазами когда-то? На что он надеется?       — Нет. — Зачем он вообще это сказал? Признание… неуместно. Глупое желание глупого сердца. Неподконтрольный эмоциональный беспорядок.       С Певереллом это ни к чему не приведет. Честность и пробивная решимость работают с ним, но чувства — вовсе нет.       — Хорошо, — качнул головой профессор согласно, возвращаясь к своему делу в оглушительной тишине. Он начал выводить примерные руны для своей штуковины, елозя пером по пергаменту.       Этот звук обычно нравился Тому, но сейчас казался чуждым и раздражающим. Он перешел на английский:       — Я сказал, что люблю тебя.       С контрастирующим громким шорохом для прежнего беззвучия Гарри пробил пером пергамент, дёрганным движением излишне надавив на кончик. Ему не стоило писать на весу. Мужчина завошкался, стирая с пальцев чернила в ненужном мельтешении, демонстрируя пробившую руки нервозность. Том смотрел на это минуту.       Наличие хоть какой-то реакции — удовлетворительно. И вместе с тем признание даровало облегчение — удерживать в себе слова оказалось неожиданно тяжким бременем. Невероятно, но он уже не ощущал себя настолько уставшим на грани с изнеможением. Беспокойство под кожей тоже не елозило, как положено в ожидании ответа. Ни грохота сердца в ушах, ни дрожи в ногах.       Сейчас ему сломают колени, подумал Том с мрачной иронией, он попадет в лазарет, проспится и остатки усталости снимет как рукой.       Время шло, но Гарри только хмурился, не говоря ни слова. Не дождавшись чего-то вроде «нет», «да» или на худой конец «пошел ты», Том вздохнул.       — Все в порядке, — мягко заверил он своего возлюбленного. — Не отвечай.       Вообще, забавная игра в мяч: Том тревожился, молчал, а как сказал, забеспокоился невозмутимый Певерелл.       — Слава Мерлину, — благодарно выдохнул Гарри. И продолжил резать словами, как по живому: — Я бы этого разговора не вынес.       Нельзя быть таким человеком. Быть удивительно добрым, но делать так до одури больно.       Улыбаться при этом признательно, коротко, но так, что до фестиваля воображаемых бабочек в животе в любой другой день — и до сглатывания тошноты сегодня.       — Помнишь, ты говорил, что я важен? — спросил отчего-то Том в воздух. — Что считаешь меня другом?       Мир казался таким маленьким, свернувшимся до сферы их взаимного присутствия, и вместе с тем Том был совсем один.       — Помню, — отозвался Гарри неохотно. Мужчина был здесь, на расстоянии руки, и всё-таки не дотянуться.       — Это правда? — недоверчиво уточнил Том.       Как можно мучить человека, о котором взаправду заботишься? Достаточно заботишься, чтобы назвать другом, даже когда мир тусклый и серый.       — Ты знаешь. — Просто сказал Гарри и легко, как дыхание, вернул разговор к откровенности Тома: — Чего ты боишься?       — Я не… — Том заставил себя прикусить щеку изнутри. Правда, правда, только правда. Он начал разговор, он продолжит. Должен разъяснить для себя. Чтобы точно знать: это тупик и бороться смысла нет. Гарри заботится спрашивать, только пока Том заботится говорить об этом. — Я боюсь потерять то, что имею.       Не хочу покидать Хогвартс. Не хочу покидать тебя.       Он ни с кем не был так близок, даже с Рыцарями, тем более с ними.       Все погрязли в политике. Посиделки всё ещё есть, малыми кругами, но это не ежедневная рутина присутствия, как во время обучения. Даже не общность конечных целей, не романтизм юности — в конечном итоге, то, что имеет значение — семья, которую создали или создают.       Семья, которую он выбрал, которую хочет получить, которую не может получить.       — Если не хочешь терять, не пытайся откусить слишком много. Ты уже прогорал на этом, — Гарри осёкся. Том прикрыл глаза на короткое мгновение. Гарри, запинаясь, продолжил: — Ну, то есть… тот ты.       Вечный рефрен их разговоров. Обычно мужчине, казалось бы, всё равно, но в один момент он, например, вдруг напрягается, услышав, сколько рыцарей у него в Министерстве.       — Ты говорил, что я — не он, — в этом и была вся загвоздка. Сам-то Гарри в это может и верил, но тело у него реагировало иначе.       — Знаю, — Гарри кивнул головой мелко, сдержанно. Напряженный, как в засаде. — Так и есть. Но я вижу его. Чего ты хочешь от меня? Подержимся за ручки? Переспим? Я могу быть снизу, с удовольствием.       Шутки, шутки, вызов. Отвлечение, которое вдруг не сработало.       — Просто скажи. — Где твоя обещанная честность, Гарри? — Ты всегда мог просто сказать, что я тебе не нравлюсь. Но я получаю только отшучивания.       Перестань мучить Тома. Пожалуйста. Отпусти.       — Может, я ранить тебя не хочу? — как-то неуверенно предположил Гарри.       — Куда сильнее? — Том, сказав это, вопреки всему вдруг улыбнулся. Гарри, увидев эту нездоровую реакцию, нахмурился, откладывая из рук всё, что держал. Настороженно так, будто к бою готовился.       Но какой вызов может бросить ему Том? Мощным заклинанием зарядить? Подлое проклятие бросить?       Вопреки оседлому образу жизни, общей потере веса, наработки боевых рефлексов Певерелл не терял. Том до сих пор не верил, что может сравниться с бывшем аврором на поле боя. Дуэль? Дуэли — очень ограниченная модуляция реальных драк.       — Может, я не хочу ранить себя? — оскалился Гарри тоже, но тут же как-то приуныл. — По правде, ты в самом деле не в моем вкусе. Мне нравятся… Люди веселые, простые и поверхностные. — Кем Гарри хотел бы стать, но отчаянно не попадал в цель.       Всё, чем Том не является. И деградировать как-то практикующему окклюменцию не охота.       — Которые в душу не лезут, я понял… теперь закончи. — Том попросил. Заглянул в чужие глаза за поверхностью очков, всё же поймал взгляд. — Просто откажи мне. Почему ты не говоришь мне «нет»?       Зачем держишь на привязи? Том обещал не быть тем же человеком, который станет причиной всех бед будущего Героя. Что их связывает ещё, кроме тайн школьных лет?       — Я боюсь. Я боюсь сказать «нет» и увидеть по твоему противному легилиментскому злорадному лицу, что я солгал, потому что это доломает меня. — Гарри закатил глаза так сильно, будто этот разговор требовал от него всей оставшейся энергии. — И боюсь сказать «нет»… и увидеть, как сделал тебе больно, потому что был честен. Да и не выйдет ничего. Даже если я попытаюсь, всё пойдет под хвост дракону.       — Почему? — такая уверенность была почти обидной. Том бы приложил усилия. Уверен, что Гарри, принявший четкое решение, тоже.       — Ты собственник. А я из тех придурков, что сбегают утром.       Будь он ей, Гарри бы остался — они это оба понимали. Настругали бы трех детишек, дали бы им идиотские имена и делали бы вид, что счастливы хотя бы, чтобы не причинять окружающим ещё большую мигрень.       — Испугался идеальной фальшивой сказки один раз и не прекращу, — подтвердил догадки о трёх детишках Гарри.       — Я считал трусом себя, — ошеломленно выдавил Том, запихивая навязчивые мысли о применении Оборотного для смены пола куда подальше в глубины сознания. Суть не в том всё равно.       Хотя искушение привязать к себе Гарри любым способом было… заманчивым, глупым и по-черному совсем не к месту смешным, чего уж врать.       — Ошибся, — Гарри дёрнул плечом. Посмотрел серьёзно. — И не такой уж ты трус. Не полностью, по крайней мере, не во всех аспектах. Там, где нужно, ты достаточно смел.       Слова, конечно, приятно грели душу, но Том уже усвоил, что проблема не в нём.       — Не переводи стрелки, Гарри.       Они замолчали на долгую минуту, озлобленно пялясь друг на друга. Гарри, сжав челюсть, опустил взгляд куда-то в ковер. Том, как повелось, заговорил первым:       — Я вернулся сюда не из-за Хогвартса. Не из-за ЗоТИ. Точнее, уже не из-за них. — Детские мечты внезапно в взрослом возрасте оказались не такими заманчивыми, хоть мысль об их воплощении грела душу в ранних годах. — Я знаю, ты не рад меня видеть и теперь не должен возиться со мной…       Но один сон тянулся до сих пор.       Гарри неожиданно поднял ладонь, перебив.       — Я рад тебя видеть. Я рад, когда ты есть. Просто… — Гарри качнул головой. Мужчина улыбался легко, но уголки его губ тянулись вниз. — Смотреть тяжело. Слышать тяжело. Это все неправильно. Я будто разучился… Чувствовать.       Страдание на чужом лице казалось невыносимым. Светильник придавал ему воистину гротескные черты.       — Рискни, ты же чертов гриф! — шикнул Реддл, сжав челюсти и впиваясь пальцами в подлокотники. Гарри на такое заявление вдруг горько рассмеялся, колюче и неприятно.       Им давно надо было поговорить. Они только и делают, что разговаривают, но нужную тему стороной обходят.       — Как?! Глаза себе завязать? — усмехнулся Гарри. И разумом, и душой будто всегда готов безрассудно броситься в любое начинание, но вот плоть, слабая смертная плоть, не постигнет замыслы высокого духа. Стареет, отстаёт.       — Ну так завяжи! — Том отказывался верить, что решения нет.       — Мы еще не настолько близки, малыш.       Эти увиливания, бесполезный флирт, глупые шутки… они нравились Тому, но сейчас достали до изнеможения. Том серьёзен, Гарри как будто даже не здесь.       Он вытащит его в реальность, где бы мужчина не застрял в своей голове.       — Сними чертовы очки!       Дёрнувшись, Гарри в самом деле стащил те с носа. Том перед ним расплылся едким тёмным пятном, нисколько не похожим больше на того парня из Тайной Комнаты.       Он и так не похож уже, подумал Гарри.       Тот псих из комнаты не будет торчать тут с ним, пересаживаясь на журнальный столик напротив так, чтобы их отделяло несколько слепых сантиметров. Том сдвинул челку с его лба аккуратно, едва-едва, и Гарри вместо того, чтобы привычно отшатнуться, склонил голову, прикладываясь лбом к чужой ладони. Страх пробежался по позвоночнику.       Неожиданно Гарри понял, что ему и не нужно снимать очки или завязывать глаза, чтобы думать о ком-то другом. И даже если бы Реддл вдруг согласился переспать с ним минуту назад, Певерелл, в целом, мог бы и не отворачиваться.       Он окончательно свихнулся, не так ли?       Гарри взял эту руку в свои, всё ещё пытаясь обдумать, но мысли не шли и сердце будто не спешило биться, скованное какой-то мрачной обреченностью. Он ничего не чувствовал. Но и прекращать не желал.       Он положил подбородок на чужую макушку, озадаченно смотря в размытые силуэты вокруг. Его продолжали держать за руку.       Это не любовь, но хоть что-то. С ним он чувствовал хоть что-то. Это хуже всего.       Желания говорить об этом Тому становилось всё меньше.       Том как будто всё понял, отпуская его запястье и готовый вставать. Казалось, ещё немного, и он пустится бежать прочь. Оттого поцелуй вышел действительно неожиданным. Возможно, даже для обоих.       Губы у любителя проклятий были холодные, а руки тут же оказались вцепленными в него, только уже от этого резкого порыва.       Ощутив, как Том дергается не то от удивления, не то просто подбираясь на месте, Гарри испытал слабое злобное удовлетворение, закрывая на секунду и без того бесполезные глаза, а после тут же отстраняясь.       — Сойдет? — уточнил он у Реддла, возвращая очки на переносицу и отчего-то наслаждаясь видом того, что измял придурку воротник, а тот и не заметил. Тот, опешивший, всё ещё пялился на него, не моргая.       — Что… сойдет? — осторожно уточнил Реддл. Взъерошенный, настороженный. Как тот самый школьник, пытающийся обуздать нового дикого профессора когда-то. Забавляет, даже не пытаясь быть смешным.       Ничего, чтобы оправдывало чужие огромные надежды, Гарри дать не мог.       Только что-то, чего достаточно, чтобы не говорить «нет», не говоря «да».       — Сойдет, если я не могу тебе ответить? — гулко уточнил Гарри, смотря на него. Тому на секунду показалось, что Гарри даже может нормально смотреть в его глаза. — Но дам, сколько смогу.       Том был жадным до неприличия. Он понимал, что ему не хватит. Радость пройдет, оставляя мучения.       Стоит отказать.       — Идёт. Сколько выдавим из себя, столько выдавим.       Том собирался давить всё, что бы там ни было. Где гной — там вскрой, как говорится.       Дверь тихо закрылась, когда директора всё же оставили одного.       Наедине с виной и собственноручно покромсанными убеждениями, готовыми вот-вот улететь в топку.       Никаких оправданий.       — Твою мать…       Гарри замечал за собой, что склонен к безрассудству. Сначала сделай, потом думай, — своего рода негласный девиз многих гриффиндорцев. Думать потом Гарри не особо любил. Проваливался в отчаяние, варился там, пока друзья не облегчали его ношу.       Друзья… он сам себя лишил людей, которые заинтересованы вытащить его из собственной головы. Один лишь Реддл остался, достаточно упрямый. И его он то привязывает к себе, то гонит, то снова…       И с ним он обращается, как сущий ублюдок.       Стоит ли того слабая надежда? Том моложе. Да, мальчишка хитер и коварен. Но до сих пор в вопросах сердечных привязанностей — неопытный, не выросший мальчик. Сущий котенок, потерявший мать, что тычется мокрым носом в тёплую ладошку. Гарри его первый в плане любовных штук эксперимент. Должен сформировать надёжный опыт, отнестись к нему достойно, хотя бы как порядочный друг.       Вместо этого…       Использовал чужие чувства, не ощущая биения своего сердца, как… как тот Том Реддл, которого Гарри уже не видел очень давно. Как Воландеморт из его видений, воспоминаний в Думосбросе. Ныл не шрам, не сбитые конечности, не одеревеневшие руки, но отчего-то боль была столь разрывающей на части.       Серьёзно, Гарри, использовать этого мальчишку, чтобы что-то ощутить? Ты нормальный вообще?       С Томом весело, его забавно стебать и подначивать на всякое, но есть пределы и сейчас он втягивал Реддла в свою трясину, где задушит его. А если не успеет и его слопает дух, то, как минимум, охренительно поранит. Преподнесёт духу его будущий дижестив на подносе.       Каждый раз, подходя к зеркалу, он видел это уродливое отражение, искажение духа молодого мальчика, с широко раскрытыми глазами наблюдавшего, как кирпичи перед входом в Косую Аллею приходят в движение.       Мужчина в зеркале был выше, но казалось, что груз безнадеги тянет его к земле. Он самый одинокий из возможных директор школы, каким-то чудом. Кто привлечёт его за предательство самого себя, кроме Реддла, немного даже удовлетворенного таким исходом?       Близких людей нет. Больше нет легкого выхода к искуплению. Всегда говорил, что в любом испытании он в конечном счёте один. И теперь это правда. Исключая мальчишку, он абсолютно один.       Нет рядом Гермионы, чтобы подсказать тропинку. Нет рядом Рона, чтобы осветить путь. Есть лишь собственная беспомощность, сбрасывающая его без всякой жалости в пучину сомнений.       Своим сближением с Реддлом он уже давно предал тех, кто верил в него всегда. А что бы они подумали, увидев его сегодня? Родители, чьи мертвые сердца он разбил? Друзья, низведённые в пыль, которые доверяли ему всем своим существом? В его представлении они видели сломленного и предательского Гарри, и, будь они живы, он не мог найти силы лицезреть их разочарованные лица.       Этот человек, с которым он сблизился, в представлении этих заселивших его разум призраков заслуживал наказания, но самой жестокой карой было осознание, что он сам оказался пленником своей слабости и теперь предавал ещё и Реддла. Ведь даже если иногда его вера в этого Тома перебаривает всё остальное, это не всегда. Иногда он слетает с катушек. Он может навредить.       Что ты творишь?       Ты не сможешь. Это всё ещё он. То, что получилось сейчас, не значит, что выйдет еще раз. Другой, но он. Его лицо. Его голос.       Рано или поздно ты сбрендишь и прикончишь его, когда вы будете одни.       Или ты умрёшь и бросишь его.       Просто нападёшь.       Или… будешь с человеком, к которому не чувствуешь того, что следовало бы, вызывая у того нескончаемый кошмар.       Так вот, Гарри. Что ты творишь?       Он привык, что так его душил призрак, фантом. Получить такую встряску от себя самого было ещё хуже.       Он покачнулся в кресле.       — …я не должен был… — прошептал он. Только как объяснить это Реддлу?       — Знаешь… — подал голос Блэк со своего портрета, угрюмо сверливший взглядом его до сего момента под аккомпанемент тихого храпа других директоров. Гарри уже привык, что за их сериалом без всяких скуки и стеснения неотрывно наблюдают.       Обычно у него была энергия не подпускать чужие слова близко к сердцу.       — Мне не нужны чёртовы советы. — Прошипел он. Не сегодня.       Не от картины-человека с таким нехарактерно мягким выражением лица.       Не от Блэка. Не в день, когда он сделал не тот выбор.       — Мир не рухнет, если ты хоть раз поступишь не так, как должен. Он взрослый мальчик. Решения его придури лежат на нем.       С одной стороны верно. Даже если Гарри не считает это хорошим решением, кто он такой, чтобы отбирать свободу выбора у Тома? С другой…       Гарри откинулся в кресле, скрестив руки на груди и ядовито фыркнув:       — Тебе-то откуда знать? Ты…       Они вышли на знакомую тропку в разговоре. Финеас убрал эту нехарактерную жалость со своего лица.       — Все время избегал своих обязанностей, гнобил бедных грязнокровок и всякое такое? Да, я наслушался, спасибо, — отмахнулся от него этот старый книззл, отворачиваясь. — Этот грязнокровный пацан мне не по душе. Вроде и хитрый весь из себя, но пробивной и будто головой иногда не думает. Рядом с тобой ему совсем мозги отключает, а ведь потенциал есть. Обидно, Мордред подери.       Гарри не сразу понял, что уже немного расслабился во время разговора. Наверное, всё вина размеренного храпа других картин, на которые он обратил внимание, когда Том перестал поглощать весь свет его концентрации, как черная дыра.       — Ты что же, сводишь нас, чтобы добро не пропадало? — ухмыльнулся он так едко, что у окружающих обычно зудели десны.       Финеас и сводник? Этот самовлюблённый нарцисс, не уделяющий другим и капли своего снисходительного внимания добровольно?       Не смешите его тапочки. Какая выгода у этого хитрого старика?       — Ну, должна же быть хоть какая-то польза от инфернала вроде тебя на посту директора?       Гарри закатил глаза. Кто бы говорил, победитель антитопа директоров Хогвартса? Как можно быть хуже него, даже постаравшись?