Профессор Певерелл

Дом в забытой богами глуши Шотландии. Ноябрь 1949 года

Гарри Рональд Певерелл и чужая бесполезная ревность

      Идеи онлайн-образования появились ещё в далеком 1960-м. Стоит ли Гарри гордиться идеей Руководства, появившейся в умах волшебников столь рано? Он представил себе, как после успешного учреждения этой инициативы учителя собирают корпоратив, где в качестве тоста поднимают тему появившегося свободного времени и того, куда они его потратят. Минерва будет чаще видеть семью, Бабблинг напишет ту статью, которую откладывала пару лет. Гарри выспится (нет, нереалистично: на него обязательно свалят ещё что-нибудь).       Пугало только, что Руководство (читай: поднятый в акте бюрократической некромантии проект Министерства) позволяет злополучному ММ вносить некоторые корректировки в образовательный процесс. Дашь чинушам многовато воли, и они буквально каждому школьнику дадут свою персональную программу без оглядки на учителей.       Хотя по сути книжка — это просто самообразовательный соревновательный квест. В замке будут прятаться «страницы» для Руководства, которые при находке дарят старательному студенту очки факультета, рассказывают занимательные факты с пристрастной интерпретацией составителя истории и дают подсказки для поиска следующих страниц. В Хогвартсе мало развлечений, с одной стороны. С другой, Гарри боялся, что дети не оценят — сам бы он бросил Руководство к сломанным перьями и пустым чернильницам, валяющимся на дне его побитого жизнью чемодана, почти на всё время обучения, достал бы только к году подготовки к аврорской профессии и, разочарованный, снова оставил (Рон использовал бы как подставку для чего-то другого, Гермиона прекрасно составляла себе программу обучения без посторонней помощи). Но программа утверждена, его мнение послано в Арку Смерти и они уже пустили на горной вершине эхо — процесс грядущей лавины неостановим: в одном только замке более двух сотен страниц напрятали, и ещё порядка пятидесяти в Хогсмиде.       Большая часть элементов квеста требует применения магии вроде поиска невидимости или расколдовываниния предметов. Потренируют эти базовые заклинания до подкорки, освоят базовые навыки осторожности и то хорошо. Для тех, кто любит посложнее (в основном, Рейвенкло), составлены более сложные головоломки.       Даммара Доддеридж, старая знакомая, спрогнозировала, что курирование этого проекта поможет обнаружить скрытую ценную траву среди жухлых ростков. Гарри подозревал, что в будущем в Руководстве будут появляться персональные задания для некоторых студентов и те будут проходить собеседования для устройства на новое рабочее место, даже не зная об этом. Вроде того, что мальку артефактора прилетит задание починить раму живой картины, а будущему Невыразимцу — залезть в какую-то задницу и разгадать загадку в одиночку, никак себя не выдав. Удобно для отдела кадров и любителей контролировать население. Но если тему разовьют дальше и ограничат получение специализаций Руководством, а систему сделают более удобной для получения отчетов по всему будущему цвету нации…       Гарри прикрыл глаза ненадолго. Как много Том хвастался, как его друзья завидуют ему за свободу жить и выбирать? Как быстро таких счастливчиков, как Том, не останется совсем, и Хогвартс станет не альма-матер, синонимом шанса на успех для любого принятого студента, а заводом для подковки нужных винтиков системы?       Но это уже будет не его дело, а дело нового Гарри Поттера. Гарри подготовил ещё несколько страниц, являющихся отличным дополнительным материалом для сдающих ЖАБА по истории магии, но отвлёкся.       — Нет, он просто выдумал этот ответ, клянусь Мерлином, — ворчал под нос Том, проверяя контрольные.       О, это было забавно.       Гарри нетерпеливо отложил заготовки под страницы для руководства. Реддл старался не хмуриться слишком сильно под чужим ненавязчивым пристальным вниманием.       — Эти дети обречены, — сказал он пафосно вместо простого, но крепкого словца.       Гарри держал мину. Мина давала трещины в районе уголков рта.       — Микаэла… — сколько подавленного тоскливого вздоха в этом имени. Гарри не ревновал звание неприятности столетия. Гарри старался не фыркать. — Микаэла, твои знания в полной заднице, Микаэла, — наконец не выдержал джентльмен сороковых, мистер Реддл.       Гарри с шумом скатился с кровати на пол. Том укоряюще покосился на него. Гарри постарался спрятать усмешку за широким рукавом рубашки.       — Ничего веселого, — ворчал профессор ЗоТИ.       Ещё как весело, мысленно возразил Гарри, тем не менее, вслух лишь проявил участие:       — Ты усложнил им программу, — предложил разумное объяснение результатам Гарри. — Конечно, тянут не все.       — Не начинай, — перебил его Том, упрямо смежив губы. — Эта работа, например, ничего…       Но Гарри прервал его, проверяя уже свои контрольные.       — Погоди, как он пришел к верному ответу через неверное решение? — присвистнул восхищённо Певерелл чужим навыкам прорицания. Обоснования не хватает, но подтянуть его, и гениальный детектив готов. Вот уж кому Руководство окажет посильную помощь…       Том постарался оказать ответную любезность и не фыркать.       Гарри вернулся к нему на кровать и вновь обложился проверочными, покусывая кончик красного карандаша. Он слегка привалился к чужому боку.       Раньше, когда Гарри просыпался от кошмаров с Воландемортом, он тут же напоминал себе: кусок души этого мужика смыла в унитаз одиннадцатилетняя девочка, — и ему становилось парадоксально легче. Теперь, когда он привык к этому придурку, можно было даже не задумываться, что человек перед ним может также безжалостно поднять палочку и крикнуть «Авада Кедавра».       Элективщиков у него было мало, он быстро закончил, а тепло другого профессора так же быстро его разморило. Он встал и потянулся, ища глазами пижаму.       — Кстати, — Том веско обронил, и Гарри, только начавший переодеваться, остановился. Замер на месте, с обнаженными мышцами пресса, как был. — То, что на крестинах.       Гарри, упрямо игнорируя предчувствие, снял свитер и швырнул его в кресло.       — Что на крестинах? — произнес он незаинтересованно, просовывая руки в рукава. — Это было богатое событиями мероприятие.       Гарри подозревал, но как-то скромно понадеялся, что мальчишка позабыл.       Какие глупости. Том Марволо Реддл не забывает.       — Та девушка. Ты мог помочь мне уйти от того настойчивого внимания, — промолвил Том, приближаясь. Гарри не отступил, не показал слабости, и Том почти вжался своим телом в его. Гарри с сомнением вцепился в воротник своей растегнутой рубашки. Рука дала ему некоторое пространство. Разговоры рот в рот приводят к косоглазию. — Ты ушел с Розье. Будучи моим плюс один. Гарри знал, что произошедшее можно было прочитать не так. Наглец пытался обернуть вещи против него, одолеть его в мимолетной игре власти, подчинить своей воле хоть на одно жалкое мгновение.       И даже если в этом конкретном случае Реддл не заблуждался, Гарри не планировал позволять другому обойти его оборону.       — Это был свободный вечер, — Гарри поднял брови, всё также не влюблённый в драму ревнивого идиота. Том одарил его потемневшим взором. Красиво, но стена с места не сдвинется, чай, волшебного слова секретному проходу не сообщили.       — Ты позабыл, что я учился на Слизерине? Такую мимолетную интригу легко считать, — услужливо ему напомнил Том, как будто они не все свои отношения в сороковых пытались играть в слова. — Ты думал, что можешь снять меня со своей спины.       Гарри не думал. Гарри вообще редко думает, особенно сейчас, когда один сочно выросший утырок облепил его всем своим телом. Но он понадеялся. В конце концов, долго ли протянет Поттер с этой живой жаркой мукой?       — Ты слишком много думаешь, — холодно поправил его Гарри, но Том… светло улыбнулся.       Гарри сощурил веки на мгновение. Том уже говорил «мог» как «должен», что противный мальчишка надумал ещё?       — Хорошо, если так, не так ли? — Паршивец улыбнулся и продолжил тревожно низким голосом, тем самым тембром, гулко отозвавшимся мурашками по спине Гарри. — В конце концов, блистательный Певерелл не терпит таких жалких ошибок дважды.       Ты слишком высокого мнения об этом старике, Том. Ох.       И с него всё же стянули эту несчастную рубашку.       Для начала надо сказать, Певерелл прекрасно осознавал свое состояние, принял его с достоинством. Вместо заслуженных мышц спортсмена жил с последствиями полного пренебрежения к себе. И ничего не делал толком, чтобы изменить статус-кво.       Гарри каждый раз ожидал чего угодно, хотя бы испуганного взгляда. Отвращения, на крайний случай.       Том замер, мучительно медленно скользя рукой по его грудной клетке, пересчитывая пальцами ребра и упираясь в впавший живот. Гарри и сам знал, что вид отвратный — тут и шрамы, и торчащие ребра, и…       Но Том глядел не так… Том был удовлетворён?       Блестяще, подумал Гарри. Ты словил извращенца, ему нравятся живые трупы.       — Я знаю, что вид не очень, но я всё ещё могу сломать тебя пополам, если будешь так тупить, — зашипел Гарри, покрываясь невольными мурашками от оголённости. Он не любил напоминания о том, что делает каждый день неправильный выбор. Каждый день проигрывает там, где другие побеждают без усилий. Что он слишком сломлен, чтобы даже мечтать быть утешенным нормальностью…       Почему его тело может свернуть человеку шею, но без таблеток не может нормально есть и спать?       — Что? Ох, замолчи, ты прекрасен, — пока Певерелл удивлялся тычку под рёбра меньше, чем словам, Реддл закатил глаза так, будто оскорбили тут его. Как будто он и Том — неразделимые частички целого и резать вены Гарри не имеет права даже самому себе, чтобы это не включило самосохранение Реддла. Как будто его, как сломанную ногу, скуют шиной, обвяжут бинтами, засушат в гипсе, пока не срастётся, не выйдет из настроения, не отрастит позвоночник, чтобы продолжать ежедневную борьбу с жизнью.       С другой стороны, не впадая в драматичные домыслы, оскорбили вкусы Тома. И Гарри слишком много думает о назойливой птице, кружащей около его соломенной головы. Реакция Тома вполне понятна.       Быть может, всё оказалось не так уж и плохо. Гарри упрямо не интересовался, как он сейчас выглядит. Подрывать своё состояние, подняв взгляд напротив зеркала в реальности, где все зеркала — проклятые антиподы Еиналеж? Ищите другого дурака.       Быть может, он просто слишком худой и только, вот и испуг.       «Да Мерлин знает, что у этого Реддла в голове». Вот как звучит самооправдание и ложь нормального человека. Единственное, что нормальное в нём.       Том поцеловал его в щеку и все же позволил запаковаться в пижамную рубашку.       Первое время между ними всё было так скучно, уныло и медленно, что его с этого подвешенного состояния уже трясло. Обычно всё было иначе, никаких столь длительных и спокойных контактов, даже переночевать с кем-то он никогда не оставался.       Сколько месяцев это продолжается? Три? Четыре? Гарри прекратил считать, как только это прекратило доставлять ему дискомфорт. Касаться кого-то, в плане, просто потому что хочется коснуться, оказалось достаточно приятно и умиротворяюще, чтобы прекратить беспокоиться насчет чего-то, даже если большую часть времени Том держался на отметке двух-трех баллов их глупой оценивающей шкалы.       И он на этих неизвестных пилюлях от Помфри, выдаваемых ему каждый понедельник теперь, правда не шибко-то хотел, если быть честным.       С Джинни всё точно было бы иначе. Как жутко думать об этой рыжей бестии, когда рядом Том. Даже если он ничего не чувствует к ней уже. Нет, чувствовал он к ней много до сих пор. Ту же вину, к примеру.       Но вспоминать ее как-то неправильно, бесчестно по отношении к ней, которую он сам же бросил. И бесчестно по отношению к Тому их сравнивать, почти как измена. Не ясно только, по отношению к кому.       К себе, Тому, или Джинни.       Точно не к Реддлу, они обещали не давить из себя сверх возможного, но вину он сейчас ощущал и перед ним.       Обычно это Том пытал его задушевными вопросами.       — Нормально ли, что я сравниваю тебя с ней? — Но в этот раз открыл рот Гарри, и вопрос вонял все минуты тишины между ними.       Том молчал какое-то время, подбирая слова. Гарри его не торопил, маленькая любезность на фоне безжалостно приченённой боли.       — Я знал, что так будет. Думаю, это куда более нормально, чем то, что я хочу убить девушку, которой даже нет в этом времени. — Том раздраженно сморщил нос, останавливая себя от того, чтобы сжать бока Гарри. Но тень ощущения пальцев, жаждущих сдавить в жестком хвате и давить, между ними осталась. — А ведь она даже боли тебе не причинила.       Вопреки всему и здравому смыслу в том числе, Гарри ответ успокоил. Он придвинулся ближе, к тёплой груди и прохладные руки на спине продолжили вырисовывать какой-то узор.

***

Лондон, Площадь Гриммо, 12. Гостиная. Ноябрь 1949 года

Вальбурга Ирма Блэк, наследница Блэк на страже интересов семьи

      — Как ты посмела?! Как ты посмела!.. — Покрасневший от гнева Альфард пытался вцепиться в её лицо. Её муж, ростом пониже, телосложением похуже, возрастом поменьше, магией пожиже — в общем, всё на диво посредственнее их, главной ветви семьи, — упорно пытался сдержать бушущую стихию.       Дышать и видеть было тяжело. И без того тёмный и мрачный особняк казался совсем не пригодным для выживания. Как будто они посреди какого-то жертвенного ритуала, пошедшего не так, а не в доме великой и гордой семьи.       — Как посмел ты, так долго позорить нас?! — В груди звенело до боли, столь долгое предательство от родной крови мучало хуже любого родового проклятия.       Орион не смог удержать, брат, до того бешеной псиной бившийся в чужом удушающем хвате, резко дёрнул её за волосы, головой об колено. Она выправила направление, чтобы попасть ему под дых.       Дальнейшее помнилось смутно. Её ногти у его глаз, её ноги в удушающих тисках. Его кулаки. Ярость. Злоба. Ненависть.       Удар.       — Что здесь происходит?! — её великолепная мать визжит, волосы всклочены, одежда недостойная приличного общества, но вряд ли и они сейчас подходящая компания.       У Вальбурги кружилась голова. Заклинание матери, растащившее её и брата по разным частям комнаты, было совсем не мягким.       Шея болела. Грудь саднила. В живот словно маленькое солнце, невыносимо горячее и пульсирующее, посадили. Но отверженность была нестерпимее.       Как он посмел, как он посмел?..       Ради грязнокровки. Ради грязнокровки!       — Она!.. — с невиданной ранее яростью взверзнулся Альфард,       — Он!.. — прохрипела Вальбурга одновременно с ним.       Человек с искорёженным лицом её брата обернулся, чтобы взглянуть на неё, на мать, на Ориона, и разверзнул губы в ухмылке.       — Конечно, я должен подумать! Зачем мне оправдываться здесь? — Яд достиг вверха бутылька и перетёк через него на всех причастных и не очень. — Милая любимая доченька Бурга не сделала бы ничего, чего не одобрила бы maman!       Его глаза, зеркальный отблеск озера в неясную погоду, были тошнотворно пусты.       — Я не раскаиваюсь. Я не извиняюсь. — Он поправил жакет, кое-как перешагнул через тело Вальбурги, резко схватил порох у каминной полки, обронил с пыльным веществом кубок на пол, на дорогой ковёр. — Я в Мунго и до Рагнарёка не ждите. Примирительную открытку не пошлю.       Под разгорающееся зелёное пламя Ирма Блэк молчала.       Орион, перепуганной ланью уставившийся на неё, поколебавшись и натолкнувшийся на яростное неприятие, прыгнул за одичавшим кузеном следом.       Что-то текло по лицу Вальбурги. Тёплое. Но Вальбурга Ирма Блэк не плачет, так что это могла быть только кровь.       Её мать, не говоря ни слова, направила на неё палочку. Боль в животе не прекратилась, но перестала пытать. Отвлечься теперь было не на что.       — Ты знала, каков характер твоего брата. — Произнесла эта женщина осуждающе. — И всё равно довела до этого. А теперь не дёргайся, девчонка!       Конечно, довела! И что бы вы сделали, дорогая матушка, вмешались бы только, когда этот идиот повёл простушку под венец?! Или бы она окотилась маленькими «Блэками»?!       Почему это роль Вальбурги — быть сторожем своему брату всего на год младше?! Вечно это приходилось слышать: Вальбурга, усмири своего брата, Вальбурга, помни о чести семьи! Как будто у Альфарда нет своей головы, чтобы держать эту честь семьи перед глазами!       Вальбурга, прекрати распугивать всех женихов своим ужасным характером, тебя никто замуж не возьмёт!       (Альфарду можно было смотреть вслед каждой юбке и не только смотреть, но и пробовать).       Вальбурга, ты должна сохранить кровь Блэков, ты наследница! (Ох, им же так надо объединить две крупнейшие ветви Блэков в стране, чтобы решить какой-то давний родственный спор). Вальбурга, ты женишься на кузене Орионе, мальчишка полезный, его нужно обеспечить неплохим местом в семье! (Тот самый Орион, не смеющий поднять на неё взгляд и слово против сказать. Словно ещё один младший брат, тот самый Орион).       Альфард настоял и его помолвку расторгли. А ей отказали даже в праве выбрать сильного жениха! А она хотела. Как она хотела кому-то доверить хоть часть своего долга, положиться на мужское сильное плечо, как в тех проклятых слащавых романчиках, которые так любила, не скрываясь, Лукреция, Лукреция и жизнь которой была как проклятый слащавый роман. Кандидат был. Не без недостатков, но всё же. Том был сильным — и характером, и магией, и амбициями, и даже происхождением. Такой бы муж не согнулся легко под её давлением, как это начал делать Орион подобно её отцу. Она могла бы придумать что-то с его туманным тогда происхождением, убедить матушку, отца, а перед зачатием провести ритуал, чтобы отсечь всю возможную грязь. Том был неплохим кандидатом: он ладил с её братьями, он знал, как сладить с ней. Был сильным.       Но Том не хотел. Смотрел благосклонно на её фамилию, но не был готов дать кратковременный доступ к своему телу, чтобы получить силу её дома за своей спиной. А Вальбурга даже не горела желанием заниматься плотским удовольствием помимо долга, её больше увлекал иной жар дуэли!.. Они бы идеально сошлись, как проклятие и контрзаклятие. Какими партнёрами они бы были! Но увы.       Вальбурге пришлось взять Ориона, бедного мальчика, мечтавшего о романтической истоме превыше всего. Орион хотел мягкости, нежности, трепетности в чувствах, лёгкости, как у лепестков лилии. Чего-то, чем Вальбурга не была совсем.       И теперь они все застряли здесь, пока Альфард свободным ветром развлекался со своей грязнокровочкой!       — Я сделала то, чего у вас не хватило смелости. — Выдавила Вальбурга, упрямо уставившись на переносицу близко наклонившегося к ней лица.       — Тебе не хватило слизеринской хитрости перенаправить огонь негодования Альфарда подальше от семьи! — Сурово отхлестала её словами Ирма, и презрительно скривившись, встала во весь свой внушающий рост. — Молись Форсети, чтобы Орион сумел сладить с моим ненужно категоричным сыном.       Ирма Блэк никогда не признавала Ориона своим ребёнком, несмотря на то, что фактически взяла на себя роль его матери и была с ним мягче, чем с кем-то из своих настоящих детей. Залечив дочь достаточно для функциональности, — в конце концов, Ирма любила, чтобы уроки жгли, — женщина поднялась наверх, готовясь к должным официальным действиям теперь, когда разборки детей были готовы вот-вот перенестись наружу и поколебать авторитет семьи.       Отец не покидал своих комнат. Какой смех. Конечно, теперь придётся разребать всё его жене, урожденной Крэбб. Бесполезный отец, что дал семя откровенно вредительскому сыну. Любое проклятие густеет от величины поколений.       Вальбурга встала, не обращая внимания на тусклую боль тела. Присела чинно на диван.       В гостиной был полный хаос: подушки разбросаны, ковёр оттеснили в ходе драки складками, столик… сломан, одна из бутылок Ориона оказалась вытащена на свет, каминный порох и чаша под него рассыпаны на полу.       Домовики прилично не показывали себя, рискуя вызвать гнев молодой хозяйки за продолжающийся беспорядок.       — Кричер. — Повелела Вальбурга, закрыв глаза. — Наведи порядок.       Когда наследница Блэк открыла глаза, перед ней стоял восстановленный стол и чашка чая по её вкусу.       Пригубив напиток и насладившись приятным ароматом, Вальбурга смирила своё волнение и улыбнулась.       Учитывая связи Альфарда, вряд ли эта воровка крови умрёт. Следовательно, инцидент maman и Орион сумеют замять, Альфард остынет и, может быть, не простит сестру совсем, но смягчит неуместный гнев, как минимум, в сторону остальной семьи. Потом, спустя какое-то время, отпустит неприязнь и к Вальбурге — они брат и сестра, в конце концов, должны держаться вместе. Однако мезальянсу уже в любом случае не быть — даже если девчонку вылечат, у проклятия есть неприятные последствия, с которыми колдомедицина в текущем своем развитии не сладит полностью, и товаром для брака девушка станет совсем не кондиционным. Всё, что могло зацепить Альфарда в грязнокровочке, померкнет: и любой отличающийся от их уклада жизненный опыт, и простоватый характер, и, вероятно, здоровье в целом. Альфард рано или поздно поймёт, что у него нет причин оставаться с Тейлор и найдёт себе другую женщину — или ряд других женщин доступного поведения. Если maman вовремя подсуетится, то, вероятно, они подыщут ему достойную жену по контракту, которая выносит несколько детей и не будет придирчива к репутации мужа-кобеля.       Это победа в дневнике Вальбурги, так или иначе.       Если ее старший ребенок будет дочерью, то она станет наследницей, и в таком случае ей будет нужен муж из Блэков, чтобы не отдавать ее в лоно чужой семьи. Поэтому ей нужны дети Альфарда, так или иначе. Сигнус и Друэлла… Вальбурга, опустив свою нежную любовь к Розье и периодически возникающее желание погладить маленького Сигнуса по голове, полагала, что их потомство может быть таким же нестабильным, как и родители.       Когда она уже закончила с чаем и размяла плечи, гостиная осветилась зеленым. Такой открытый доступ к дому без специального запроса имеют только члены семьи и ближайшие родственники. Повернувшись, ожидая увидеть вернувшегося Ориона, Вальбурга была неприятно удивлена появлением Лукреции. Впрочем, визит жены Прюэтт не слишком сенсанционный: наверняка слухи из Мунго быстро просочились через Помфри, Орион отдельно уведомлять сестру не стал бы. Он член главной семьи больше, чем когда-либо был частью семьи Арктуруса и Мелании Блэк. В отличие от её семьи, Лукреция не приложила должных усилий, чтобы убедиться в преданности собственного брата. Вальбурга презирала эту женщину за это. Какими бы бурными не были её отношения с Сигнусом и Альфардом, их никогда нельзя было назвать отстраненными и равнодушными, не вложенными.       Почему Лукреция Прюэтт соизволила объявиться в доме Блэков?       — Кузина. Как неожиданно застать тебя здесь, — поприветствовала будущая хозяйка дома незванную гостью. Несмотря на то, что они троюродные сестры, всегда было удобнее любых дальних родственников называть кузенами, дядюшками, тётушками, дедушками и бабушками, чем использовать более точные обозначения.       Они Блэки, чтобы вместе процветать, а не ненужно отдаляться.       — До меня дошли тревожные вести о расколе в главном доме. — Лукреция покачала головой с лицемерной легкой улыбкой. — Как могла это пропустить даже такая, как я, невникающая в дела семьи?       Крайне неприятная особенность Лукреции, кисло вспомнила Вальбурга, в том, что она осознавала неправильность своих намерений и всё равно делала это, невзирая на окружающий ущерб.       — Ты могла просто позволить пройти этому мимо тебя, как обычно, — сухо прокомментировала Блэк, пожалев, что эта женщина подгадала с визитом так, что она не может промариновать её в тишине, пока ужинает или пьет чай. Предсказуемость в быте приятна и помогает чувствовать, что жизнь под каким-никаким контролем, но когда этот надёжный инструмент оборачивают против тебя, мягко говоря, неприятно.       — Нет, не могла, Вальбурга, — Лукреция поджала губы, внезапно серьезно отвергая формальное предложение ведьмы напротив, и волей-неволей Вальбурга насторожилась. — Я должна была вмешаться раньше, не позволять идти этому своим чередом. Не позволять сердцу Альфарда разбиться.       А значит, сердце Ориона разбить можно? И Альфард сильнее, чем изображает тут Лукреция своими уничижающими словами. Вальбурга его сестра, она это знает.       — И что именно ты бы сделала? — Как испарился настрой Лукреции к уклонению от обязательств, так и Вальбурга внезапно почувствовала себя пресыщенной обществом этой женщины и захотела избавиться от её присутствия поскорее. — Вернее, не так. Что именно ты хочешь сделать сейчас? Зачем пришла в мой дом?       — А ты подойди к гобелену. Так будет… нагляднее. Найди там своего дорогого дядю Мариуса.       — Сквиба? — Фыркнула волшебница с презрением, ища глазами, впрочем, нужное имя. То не находилось. — Должно быть его удалили или просто не добавили, — пробормотала она, задумавшись ненадолго. — Велика ли потеря?       Но зачем-то Лукреция привела её сюда, в комнату славы их рода?       — Раз кого-то убрали, то можно кого-то и добавить? — Медовым тоном искушала её разум сомнениями… изменница. — Сколько Блэков, родившихся от сквибов, укрыто от наших глаз? Сколько Блэков, упомянутых здесь, причислили к более… высокому происхождению?       Сами её высказывания, даже в форме предположений — хула! Как долго томилась её кузина в этих отравленных теориях заговора грязнокровок?!       — Да как ты смеешь?! — Уж она, бывшая Блэк, должна знать лучше! Это фундамент её личности, её власти, и она смеет опровергать их общую опору?! — Мы древнейший и чистейший род со времен!..       — Моя бедная дорогая кузина. — Лукреция прервала её, наклонилась ближе, её волосы задели Вальбургу также, как и её руки с острыми ногтями коснулись плечей Вальбурги. — Как же плохо с тобой обошлась наша семья. Как не заслужила ты всё это горе.       Вальбурга почти её не слышала. Она размышляла над возможностью того, что слова кузины правдивы, в тревоге. Было бы стыдно опровергать это, просто потому что её так учили. Признак не самого выдающегося ума. Нужно доказать несомненность учений, причем новыми методами, потому что Лукреция была рождена и отточена в том же пожаре, что и Вальбурга. И раз у Лукреции возникли такие мысли, значит, их текущая база знаний по превосходству крови нуждается в доработке.       Ради кого-то другого Вальбурга бы не напрягалась так, судорожно размышляя. Но Лукреция — Блэк и, как бы не думала Прюэтт иначе, её сегодняшний визит доказывает это. — Если это так, то можно все просто и изящно проверить, — улыбнулась Лукреция краешком губ, как волшебница-пиромант, замышляющая недоброе. Но Вальбурга не боится эха той же тьмы, что кроется в ней самой. — Этот гобелен может куда больше, чем ему предоставлено.       Это верно. Даже если активировать старые чары, будет лишь видна парочка сквибов. Может, несколько незаконнорожденных детишек. Всё те маленькие грешки чистокровных семей, о которых не хочется видеть напоминания каждый день, но не роковая тайна — слишком легко догадаться.       Но это не позволит Альфарду тайком жениться, если эта дурость взбередет ему в голову. Весомый аргумент в пользу её спора с братом. Лукреция, для самозванной защитницы чувств Альфарда, сегодня на удивление полезна ей.       — Кто его соткал?

***

Министерство магии Великобритании, Отдел магического образования. Февраль 1950 года

Том Марволо Реддл, перегруженный и справляющийся с неудобным настроением Гарри

      Он должен поговорить о письме. Но.       Гарри был очень… очень.       Том замер, как это всегда бывало. Эти скачки от домовёнка до презентабельного молодого мужчины никогда не были так сногсшибательны.       Он старался выбросить из головы Альфардово «А кто сверху?», выключить это.       Его мозг тогда начал мыслить и обрабатывать, затем он выбил Альфарду колено, а только затем до него дошло окончательно.       «Я могу быть снизу, с удовольствием».       Том в задумчивости наморщил тогда лоб. Снизу? Тогда он не придал словам толкового значения. Снизу, в плане… А.       О.       Вот прямо так?       Погодите, прямо туда? Пара приютских мальчишек подрабатывала таким… специфическим способом, ошиваясь рядом с солдатней, но Том никогда не углублялся в детали. По правде, у него и о сексе с женщиной было очень поверхностное представление, что уж тут говорить о мужчинах.       И мысль о том, что он вообще не понимает, на что подписывается, преследовала его.       Как и мысль о том, что все это время он считал Гарри весьма привлекательным и в этом плане тоже, даже не задумываясь.       Вообще не в тему это все, вообще не к делу. Письмо.       Он потрудился натянуть на своё лицо дружелюбную улыбку в честь такого знаменательного появления в свет.       — Директор! — поприветствовал он, стараясь смотреть в глаза собеседнику, а не ниже. — Как у вас с французским?       — Отвратительно, — скривил губы Гарри, как прорезал молнию чернилами на белом холсте. Абсолютно безжалостно к самообладанию смертного мужчины напротив. — Никогда не учил языки.       Даже латынь? Том хотел пошутить, но промолчал. Гарри неожиданно неплохо знал латынь.       — Досадное упущение, — Том хотел похлопать Гарри по плечу, снисходительно, но такие жесты до сих пор казались странными. Он твой учитель, юлил противный голос на задворках сознания.       На красивую бледную шею и обтянутые чёрной тканью плечи учителей не пялятся.       Певерелл, же, игнорируя чужие тяготы самопознания, но поняв намёк на что-то неприятное, вот-вот подскачущее к его порогу, с отвращением поморщился.       — Фу, — сказал он только, легко сложив несложный пазл и имея к происходящему устойчивое мнение. — Когда Министерство тебя вернет? Ты был менее докучливым в плане накидываемых обязанностей, когда постоянно торчал в одном замке со мной.       Том старался не растерять улыбку, когда этот ужасающий мужчина сначала скрестил руки на груди, а потом вызывающе протянул ладонь, обнажив запястье и вид на синие ветвистые венки. Надо поговорить о письме. Надо. Не смотреть. Он думал об этом. О деле. О новых зацепках к, казалось бы, решенному вопросу.       Август Руквуд долгие годы пытался отследить действие Маховика Времени, использованного Гарри. Но в конце концов прислал лишь: «Что бы это ни было, оно не Маховик. Мне запретили даже пытаться исследовать это. Всем запрещено пытаться исследовать это».       Что за дьявольщина, думал Том. И дело было вовсе не в этой полупрозрачной тёмной ткани, игриво обтянувшей грудь и спрятанной за вполне приличным — подчёркивающим шалость с рубашкой своей контрастностью — пиджаком. Хотя в вызове Гарри моде тоже была проблема. Не такая острая в стратегии, но чудовищно безжалостная в тактике.       И всё же, что Гарри скрывает от него?! Он обещал быть честным. Из чего состоят их отношения, если Гарри всё время врал, а Том даже не подозревал об этом?!       Живот мутило. От недоверия сковывало грудь и тошнота подкатывала волнами. Боль неутолимая: на намёки Певерелл не реагировал, а на более тонкие расспросы у Тома попросту не было времени.       В связи с тем, что Альфард закрылся в своих проблемах и окопался дома, Тому пришлось занять пустующие важные позиции и вернуться в Министерство.       Чудо, что последние пару месяцев он умудрялся совмещать дела Альфарда в международном сотрудничестве, консультации специалиста по проклятиям, а также преподавательскую деятельность по четвергам и пятницам. Ему оставалось радоваться, что Аберфорт, неожиданно больше заинтересованный в делах Хогвартса, чем в начале, справляется с ведением ЗоТИ у младших курсов. Казалось бы, причем тут улыбочки мисс Помфри?       Если их пустышка выдвинется на пост Министра, Тому придется едва ли не жить в Министерстве и всё же уйти из Хогвартса. Что очень печально, ведь в замке…       — Было, на что отвлекаться, — признался Том, больше отвлечённый телом Гарри сейчас, когда оно так выгодно подчеркнуто одеждой, чем когда-либо раньше.       Когда Реддл работал в Хогвартсе на полную ставку, нагрузку они распределяли меж собой, а Том дополнительно подрабатывал окклюментом мозгоправом для Гарри. Как оказалось, работа лекаря душ для Гарри — пожизненная обязанность, почти обязательство для брачного обета, которым они ещё себя не связали. Однако теперь Гарри придётся позаботиться о том, чтобы найти, на кого скинуть классы Тома, и Том, не застрявший вместе с ним, не страдал и проекцией, и излишним сочувствием, а потому ничто не мешало ему держать Гарри занятым (и свободным от времени на ненужные переживания вне контроля Тома).       — Так это ты на встречу с французами меня поволок? — Нижнее веко левого глаза Гарри дёрнулось. — На кой они мне?       Гарри, несмотря на чрезмерно прекрасный всё же, каким-то чудом, официальный вид, как бы предрасполагающий к общению, сегодня был не особо приветлив. Как будто на поддержание благочестивого фасада у Певерелла уходили все силы. Возможно это так. И всё же он, получив сегодняшнее утреннее сообщение через дневник, пришёл и терпел снующих повсюду министерских людей.       Конечно, Гарри понимал, что ему в любом случае пришлось бы явиться, но сегодня есть возможность воспользоваться Томом и его щитами разума. У Гарри есть портативный артефакт для защиты разума, который он мог носить в кармане, но тот быстро теряет заряд, так что его трудно использовать часто. Обычно Певерелл брал его на быстрые вылазки в банк или образовательный отдел. Артефакт выдерживал почти два часа на слете артефакторов, если Гарри не подходил близко к людям.       — Ты же планировал программу обмена. — Том мягко пояснил, не раздражаясь. Разговоры с Певереллом с самого начала были прекрасной тренировкой его долготерпения.       — Не в ближайшие пару лет, — чёрство опровергнул Гарри, как сказал бы: после моей отставки (смерти).       При его управлении, несмотря на значимый политический капитал самого Певерелла и происходящие в магическом мире беспорядки, Хогвартс был гаванью аполитического спокойствия. Даже нынешнее поколение слизеринцев казалось Тому присмиревшим и позорно неамбициозным.       Ничего удивительного, впрочем, основной костяк чистокровных семей пытался наследников ровесниками рожать, и до следующего поколения ещё не скоро. В Хогвартсе остались вторые-третьи дети, запоздавшие потомки малозначимых семей. Тому действительно повезло появиться на свет в 1926-м.       — О, лучше рано, чем не успеть вовсе, — серьёзно произнёс Том и напомнил: — Нужно ловить момент, директор Хогвартса, и быть на носу ветра перемен.