С нетронутой кожей и измененными душами

Ганнибал редко водит машину просто ради удовольствия. Он вовсе не склонен к праздному времяпровождению, и если по какой-либо причине не спит в три часа ночи, то зачастую он или работает, или читает, или просматривает свой Ролодекс, планируя следующий ужин. Но изредка он вместо этого одевается, берет ключи и отправляется кататься. Дневной свет непрерывно напоминает Ганнибалу о том, что Беделия называет его "человеческим костюмом", его фасадом, выставленным напоказ с целью внушить окружающим ощущение ложной безопасности. Без маски же дневного света, смягчающей всего его грани, мир Ганнибала куда более суров, холоден и жесток, и в этом мире он сам тоже скорее хищник, чем добыча. Ему нравится темнота, и он никогда не чувствовал необходимости прятаться от ночи. По большей части Ганнибал придерживается малолюдных дорог, и зачастую никого не встречает во время своих полуночных экскурсий, а если ему и попадается другая живая душа, то она почти всегда прячется за парой фар, исчезая из виду за секунды. Пока однажды ночью он не замечает автостопщика, бредущего по обочине дороги. Мужчина идет медленно, в противоположную сторону от Ганнибала, вытянув вбок руку с поднятым вверх большим пальцем. Когда в тусклом свете фар его очертания становятся четче, Ганнибал замечает, как сгорблены плечи мужчины под тяжестью рюкзака. Заслышав, как приближается машина Ганнибала, он поднимает голову, давая заметить тень волос у лица, и щетину на подбородке, густую, но не неопрятную. На мгновение Ганнибал думает остановиться, чтобы предложить ему помощь. Это ужасное место для автостопа — он ехал почти двадцать минут, не встретив ни одной машины — и этому человеку необходимо преодолеть еще по меньшей мере семь миль, прежде чем он доберется до чего-то вроде главной дороги. К тому же на улице холодно, а Ганнибал старается избегать грубости, когда предоставляется такая возможность. Затем его машина пролетает мимо мужчины, и когда Ганнибал уже перекладывает ногу на тормоз, большой палец мужчины, обращенный вверх, сменяется средним. Решение пополнить свой морозильник Ганнибалу принять гораздо проще. Дорога узкая, но Бентли справляется с разворотом, плавно скользя через полосу в противоположном направлении. В свете фар Ганнибал видит, что автостопщик остановился и выжидательно наблюдает за ним, обеими руками зацепившись за лямки рюкзака. Он перекатывается с пятки на носок, практически источая нетерпение, и Ганнибал ощущает прилив знакомого предвкушения. Этот мужчина достался ему словно нежданный подарок. Было бы грубо это проигнорировать. Поравнявшись с автостопщиком, Ганнибал опускает окно и высовывается достаточно далеко, чтобы его можно было разглядеть. Он знает, как именно воспринимают его окружающие, и уже не одна длинная свинья сильно недооценила солидного мужчину средних лет, в милости которого они оказались. Ганнибал, когда это необходимо, не выглядит опасным человеком. — Я вижу, вас нужно подвезти, — говорит он. — Куда конкретно вы направляетесь? Мужчина улыбается ему и опускает голову словно бы в легком смущении. Ганнибал делает паузу, оббегая взглядом фигуру автостопщика и вслушиваясь в язык его тела. Но нет, ничего тревожного. Он не держит себя скованно, как будто прячет за поясом пистолет, и не проявляет признаков нервной дрожи, неизбежной, когда адреналин медленно затапливает организм в предвкушении драки. Значит, просто неуверенность. Ганнибал расплывается в легкой улыбке. В подобных ситуациях всегда есть риск столкнуться с другим хищником, подобным ему самому, но это явно не тот случай. В том, как мужчина держится, слишком много неловкости, и слишком искренен румянец на его щеках. Некоторые вещи невозможно подделать. – Мне просто нужно добраться до Балтимора, — произносит мужчина, наконец взглянув на Ганнибала сквозь бахрому развевающихся кудрей. В его речи слышны нотки протяжного южного выговора. — Прости за... ну ты понял, – он делает жест той рукой, которой показал Ганнибалу неприличный жест, когда тот проезжал мимо. — Я просто слишком долго шел пешком. Ганнибал согласно кивает. – Могу представить. Прошу, садись. До города совсем недалеко. Он получает еще одну неловкую улыбку, а затем мужчина сбрасывает рюкзак и открывает дверь, устраиваясь на пассажирском сиденье. Рюкзак ложится ему между ног. — Спасибо, — чуть сбивчиво говорит автостопщик, закрыв за собой дверь. – Я действительно ценю это. Кстати, я Уилл. Ганнибал разгоняет машину, краем глаза наблюдая за автостопщиком Уиллом. Он выглядит… маленьким — это характеристика, на которой останавливается в итоге Ганнибал, понимая, впрочем, что это полностью вопрос его собственного восприятия. Уилл заставил себя казаться маленьким, сгорбившись на сиденье, подтянув колени, насколько это возможно и уперевшись ногами в рюкзак. – Ганнибал, – протянув руку, Ганнибал включает обогреватель и ободряюще указывает на панель. — Не стесняйся, если тебе холодно, Уилл. Уилл протягивает руку в перчатке и регулирует лопатку одного из вентиляционных отверстий, чтобы направить на себя теплый воздух, а затем, зябко поежившись, снова сворачивается в плотный клубок. — Спасибо, — снова повторяет он. – Большинство людей уже не останавливаются, чтобы взять попутчика. Слишком ... "небезопасно", – Уилл сочетает это слово с воздушными кавычками и нескрываемым отвращением в голосе. Ганнибал чувствует, как его губы изгибаются в кривой ухмылке. – Многие автостопщики тоже нервничают, соглашаясь на поездку. Сомнения – удел обеих сторон. У меня нет возможности узнать, опасен ли ты, так же, как у тебя нет возможности узнать, опасен ли я. К примеру, не являюсь ли я, — Ганнибал секундно колеблется, облизывая губы, и на пробу бросает, — серийным убийцей. Уилл фыркает от смеха и засовывает руки под мышки. — Да ладно, — говорит он, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Ганнибала. – Шансы на то, что в одной машине окажутся сразу двое серийных убийц, бесконечно малы. Ганнибал слышит эти слова и фиксирует их про себя, но вовсе не они вызывают вспышку тревоги, яркую и трепещущую, у него в животе. Он осознает изменение прежде, чем видит его, чувствуя, как существо рядом с ним изменяется от маленького и безобидного к чему-то настороженно-сжатому и однозначно хищному. Пальцы Ганнибала непроизвольно крепче сжимают руль, он стискивает зубы, и лишь затем, когда полностью уверен, что не столкнет их с дороги, он смотрит на Уилла. Он должен был увидеть это раньше. Он и прежде встречал убийц и распознавал их в тот самый момент, когда они только представали перед ним. Он понимал их мотивы после буквально нескольких вымученных слов официального диалога – подобное признает подобное, и от этого никуда не деться. Или, скорее, он думал так ранее. Очевидно, его чутье все еще не идеально, потому что версия Уилла, которая мялась на дороге у его машины, была мягкой, замкнутой и застенчивой, без малейшей тени агрессии в выражении лица. У Уилла же, сейчас растянувшегося на его пассажирском сиденье, искрится лед в глазах, а насилие звенит обещанием во всех линиях тела. Это словно совершенно другой человек, одетый в ту самую кожу, и если бы они встретились при свете дня, сев друг напротив друга в кабинете Ганнибала, он тут же без колебаний поставил бы свой диагноз. В конце концов, расстройства личности почти всегда очевидны. Но этим ранним утром в салоне Бентли Ганнибал все же колеблется с вердиктом, потому что ему чудится что-то очень знакомое в этих мягких, текучих гранях личности Уилла и той легкости, с которой он их меняет. Личный костюм Ганнибала был тщательно скроен, кропотливо сшит и испытан годами работы и наблюдений. Он сделан на заказ, создан специально для него, но при тщательном рассмотрении трещит по швам, потому что он, так или иначе, всего лишь фальшивка. Подделка. Версия самого себя, которую Ганнибал представляет миру, никогда не была чем-то большим, чем маскировкой. Покров же Уилла не был подделкой. Ганнибал смог бы увидеть истину и сквозь него, если бы это было так. Он был абсолютно настоящим, но не… не настоящим Уилла. Уилл не создавал свой собственный костюм. Он просто позаимствовал чужой. Как назвать оборотня, который сохраняет внешний вид, меняя лишь душу? Ганнибал лениво задается этим вопросом, и из его ментальной картотеки неспешно вычеркивается имя Уилла. Он хмыкает, расслабляя пальцы и снимая напряжение с плеч. – Малы, — соглашается он. — Но, боюсь, не равны нулю. Уилл замирает, и Ганнибал уже почти ожидает увидеть серебристую вспышку металла боковым зрением, но... ничего не происходит. Уилл не пытается напасть на него, не пытается избавиться от человека, который якобы только что стал для него самой серьезной угрозой. Вместо этого он просто смеется, легко, ясно и почти восторженно. — Мне ведь не придётся ловить другую попутку? Он произносит это так, будто уже откуда-то знает, что Ганнибал передумал, и Лектер не видит смысла притворяться, что это не так. – Мой дорогой мальчик, последним, что ты бы увидел, стал бы салон этой машины. Уилл сдвигается, расслабляется и полностью поворачивается лицом к Ганнибалу, скрестив ноги под собой. Он не пристегнут ремнем безопасности — если бы Ганнибалу вздумалось ударить по тормозам, он пробил бы лобовое стекло Бентли собственной головой. Ганнибал намеренно запрещает себе думать о том, почему он слегка сбавляет газ, снижая скорость. – Тогда нам стоит познакомиться еще раз, — ухмыляется Уилл, и когда Ганнибал смотрит на него, то видит, что лед в его взгляде успел смениться тихим внутренним огнем, жарким, сдержанным и опасным. Ганнибал, несмотря на все свои подсознательные выводы, чувствует себя заинтригованным. — По-настоящему познакомиться, я имею в виду. "Ганнибал" ничего не говорит мне о том, кто ты такой на самом деле. Звук собственного имени в тихом, низком рокоте голоса Уилла заставляет волосы на затылке Ганнибала встать дыбом. Каждый его инстинкт вопит, что этот человек опасен, что ему нужно вести себя крайне осторожно, но впервые за долгое время Ганнибал действительно ощущает себя заинтересованным чем-то кроме своей работы. – Газеты всегда до ужаса драматичны, — говорит он, чувствуя, как приподнимаются уголки рта. – В них меня прозвали Чесапикским Потрошителем. Тишина опускается на салон Бентли, и Ганнибал ловит себя на мысли о том, не окажется ли это слишком для странного существа на его пассажирском сиденье. Серийный убийца? Приемлемо. Серийный убийца, которого подозревают в том, что он забирал трофеи и поедал части тела своих жертв? Это уже перебор. Но Уилл не отстраняется и не отшатывается с плохо скрываемым отвращением. Он просто задумчиво хмыкает, глядя через лобовое стекло на дорогу. – Похоже, мне стоит купить лотерейный билет, — бормочет он почти про себя, а затем добавляет уже чуть громче. – Ты был в моем списке весьма долгое время. Ганнибал выжидательно приподнимает бровь. Видимый образ Уилла не вызывает ассоциаций с линчевателем. Он не похож на убийц, что утоляют свою жажду, преследуя тех, кто сделан из того же теста, но Уилл уже успел доказать, что его трудно прочесть. Поэтому Ганнибал пока воздерживается от поспешных выводов. – Должен ли я быть польщен или обеспокоен тем, что включен в этот твой список? – Говорят, подражание — самая искренняя форма лести. – Которую посредственность может заплатить величию. Это остальная часть фразы, – Ганнибал делает паузу. — А ты не похож на посредственность. Уилл закатывает глаза. – Да-да, все склонны забывать концовку. Да и ребята из ФБР пока что сподобились только на то, чтобы оскорблять меня, называя банальным подражателем. Однако пока они гоняются за собственным хвостом в попытках меня вычислить, я готов смириться с подобной характеристикой, даже если такие прозвища – дурной вкус. — У тебя проблемы со вкусом? Ганнибал едва слышит задушенный смешок Уилла из-за рокота двигателя Бентли. – Мои мысли часто невкусные. — Как и мои, — хмыкает Ганнибал, сглатывая, когда его рот внезапно наполняется слюной. — Они считают, что ты кому-то подражаешь? – Подражание — это самое близкое к пониманию. – Ассоциации приходят быстро. На этот раз улыбка Уилла острая. — Как и лесть. Какое-то время Ганнибал вообще ничего не говорит, позволяя своим наблюдениям уложиться в голове. Уилл уникален, не похож ни на кого, с кем Ганнибал сталкивался ранее, и это заставляет его колебаться. Неспособность предсказать, как кто-то отреагирует на него, одновременно освежает и пугает. — Меня назовут Мимиком, — произносит Уилл, вздохнув, – когда они наконец признают, что я существую. Ганнибал, конечно, уже слышал о нем. Джек Кроуфорд вызывал его для консультации по ряду дел, приписываемых другим серийным убийцам (включая, что доставило ему отдельное удовольствие, два дела об убийствах Потрошителя), и в ходе этих расследований всплывали самые разные имена. Мимик беспокоит Джека по той же причине, что и Потрошитель — у него нет подписи, нет различимой модели поведения, нет типажа. Его места преступлений являются почти точными копиями работ других убийц, из-за чего его практически невозможно прочесть. – Твой дар — эмпатия в чистом виде, не так ли? Ты можешь принять любую точку зрения, надеть и снять чужой образ мыслей, словно предмет одежды. Уилл в ответ подозрительно сощуривается. – Верно. Позволь узнать, чем ты зарабатываешь на жизнь, Ганнибал? – Когда-то я был хирургом. – А сейчас? Ганнибал вздыхает. — А теперь я практикующий психиатр. Уилл с отвращением фыркает, откидываясь на сиденье. — Не подвергай меня психоанализу , — ворчит он. – Я тебе не понравлюсь, когда буду подвергнут психоанализу. Он говорит по опыту, это ясно как божий день. Ганнибалу становится интересно, насколько значительную часть детства Уилл провел, курсируя между разными врачами и пытаясь разобраться, что с ним не так. И ему чертовски любопытно, докопался ли кто-нибудь из них до правды, до природы неприятного дара, которым обладает Уилл. Он снова смотрит на Уилла, на острые углы, которые тот больше не скрывает, и думает, что, скорее всего, не нашлось абсолютно никого, кто оказался бы настолько заинтересован, чтобы заметить что-то необычное. Пока не стало очень поздно что-либо с этим поделать. — Прости, Уилл, — произносит Ганнибал, удивленный искренностью в собственном голосе. – Я не могу отключить свою наблюдательность так же, как и ты не можешь отключить свою. После паузы Уилл вздыхает. – И что, ты действительно целыми днями торчишь в кресле и задаёшь людям вопросы типа "Что вы чувствуете по этому поводу?". — Среди прочего, — кивает Ганнибал. — Серьезно? Ганнибал сворачивает на свою улицу и позволяет тишине повиснуть между ними в течение нескольких секунд, во время которых он паркуется на подъездной дорожке. Если Уилл и замечает, что они не в самом Балтиморе, если его это и беспокоит, то он ничего не говорит. Он просто сидит рядом, снова выжидательно растянувшись на пассажирском сиденье авто Ганнибала и всем своим видом демонстрируя право там находиться. Право, которое пока ничем не подкреплено. – Иногда, — добавляет Ганнибал, — я также консультирую ФБР. Уилл резко меняет позу, и Ганнибал подспудно напрягается, готовясь защищаться. Но все, что его пассажир делает – это стаскивает перчатки и наклоняется через центральную консоль. Уилл тянется к щеке Ганнибала и гораздо деликатнее, чем можно было бы ожидать, поворачивает его голову до тех пор, пока они не встретятся глазами. Кроваво-ореховые радужки сливаются с льдисто-синими. — О Боже, — шепчет Уилл, и в его голосе звучит практически благоговение. Его глаза скользят по лицу Ганнибала, словно считывая, впитывая, а затем закрываются на какое-то мгновение. Его ладонь, прижатая к щеке Ганнибала, смещается к затылку. — О Боже, — повторяет Уилл. – Боже, это прекрасно. Его голос меняется, совсем чуть-чуть. В нем возникает оттенок, акцент, шуршаще смягчающий согласные, которого раньше там не было, и который отлично знаком Ганнибалу. Лектер сдвигается, пытаясь сильнее развернуться к нему, и ногти Уилла тут же резко и безжалостно впиваются ему в затылок. — Не двигайся, — бормочет Уилл. — Не… не шевелись. Я не могу отделаться от ощущения, что ты собираешься убежать. — Почему ты так думаешь? В ответ Уилл издает хрипловатый смешок, его пальцы дергаются и впиваются еще сильнее. Ганнибал чувствует, как в бороздах, оставленных его ногтями, набухает кровь, и ему интересно, как сам Уилл отреагирует на нее, когда снова станет собой. — Потому что все вокруг для тебя лишь потенциальные жертвы, – Уилл больше не смотрит на него, но Ганнибал все еще может видеть мягкий изгиб его рта, трепет ресниц на его щеках. Он улыбается про себя, упиваясь тем, что чувствует. – А добыча должна убегать. Но ты... ты не добыча. Тебе не нужно беспокоиться о шорохе в кустах, если ты находишься на вершине пищевой цепочки, если ты знаешь, что во мраке все будет бежать от тебя, а не за тобой. – ФБР также находится на вершине этой пищевой цепочки, — отвечает Ганнибал. Это вызывает у Уилла еще один смешок, в этот раз более резкий. — И ты оказываешься рядом каждый раз, когда они подбираются слишком близко, не правда ли? Сбиваешь их с пути, чтобы обезопасить себя. Чертовски умно, – Уилл качает головой, и его пальцы скользят по затылку Ганнибала, размазывая кровь. Его голос падает до легкого шепота. – А потом… потом ты выходишь и просто забираешь этих… этих жалких свиней и… и возвышаешь их до уровня искусства. Это то, чего они еще не поняли, не правда ли? Что ты создаёшь картины не только для себя, но и для них тоже... Позволяешь им стать чем-то куда большим после смерти, большим, чем вся их предыдущая жизнь. Даешь им изменение. Становление... Уилл легко проводит рукой по затылку Ганнибала, оставляя липкие пятна крови там, где его пальцы касаются кожи. Пока Ганнибал молча наблюдает, поведение Уилла снова меняется, возвращаясь к той версии, что жаловалась на отношение к нему ФБР. Когда он произносит следующую фразу, в его голосе снова отражается Юг. – Им никогда тебя не поймать, — говорит он, а затем шутливо касается носа Ганнибала указательным пальцем. — И меня им не поймать тоже. Ганнибал издает долгий, медленный вздох. – Похоже, у нас куда больше общего, чем мы оба могли ожидать. Уилл широко улыбается, а затем переводит взгляд на дом Ганнибала. – Есть и существенные отличия. Это твое логово? Ганнибал кивает в знак согласия. — Ты собираешься пригласить меня войти? Грубый мальчик –думает Ганнибал – Грубый, но такой интересный мальчик. — Я приготовлю нам завтрак, — говорит он, и улыбка Уилла становится совершенно дикой.