Записки психопата

Учёба началась не самым лучшим способом. Сегодня на уроке мне показалось, что у меня случился инсульт. У меня онемела половина лица и рука, я вдруг потеряла возможность концентрировать зрение на вещах и начала видеть мерцающие блики, как которые я видела, в детстве, когда сильно тёрла глаза. Буквы в учебнике стали путаться, я потеряла возможность читать, а когда вышла в туалет, поняла, что едва контролирую своё тело и не могу никуда позвонить, так как и заговорить не могу. Я была уверена, что у меня инсульт, даже пыталась поднимать руки и вытаскивать язык, я безумно испугалась, когда вспомнила, что я страдаю мигренями, и всё встало на свои места. Такое непросто забыть, но дело, видимо, в том, что приступы у меня случаются раз в пару лет, её не было с подросткового возраста, и я, почему-то решила, что больше её и не будет. Я взяла такси на расстояние километра до дома, кое-как доползла до постели, закрыла все шторы, легла и начала плакать. Это было не специально, просто боль при мигрени настолько чудовищна, что всё, что ты можешь делать - лежать и плакать. Она сжимает голову металлическим ободком, а в месте пульсации и источника боли, будто бы вбивают раскалённые гвозди. Хоть от этого, в принципе, есть лекарство, у меня его не было. Приступ можно было облегчить только рвотой, но в этот раз мне не помогло. Оставалось только лежать и ждать, пока он закончится, а на это обычно уходили часы. При мигрени действительно невозможно ничего делать: любой свет и звук причиняет тебе адскую боль, как и любое движение. Спустя четыре часа, когда мне стало чуть полегче, я попыталась выйти на улицу. Я сползла с кровати на пол и медленно поползла в сторону коридора. С трудом оделась и вышла, верящая, что свежий воздух мне поможет, я делала около десяти шагов и садилась на бордюр. А когда боль начала отступать, у меня вдруг снова онемело лицо, и я с ужасом осознала, что у меня начинается второй приступ подряд. Сил плакать не было, но я плакала. А еще через часа 4 это закончилось, и меня опять накрыла сильная злость и боль. Дело в том, что это напомнило мне мой последний приступ, в школе. Помимо того, что меня все травили и презирали, там еще, ко всем радостям, была дедовщина. Взрослая, 18-летняя девушка пыталась меня строить и сделать своей слугой, потому что я была её младше. Но моё сердце сжималось не от этого, а от того, что она была моей помощницей и переводчицей, и когда я, при поступлении в этот ад, попросила её предупредить учителей о том, что у меня мигрень, она решила, что такой болезни не существует. Что ада, который я описала, не существует. Она сказала, что у неё тоже, бывает, болит голова, и она из этого не устраивает цирк. Такая удивительная невежественность, перерастающая в жестокость - этой фразой можно описать всю мою школьную жизнь. Когда у меня, всё-таки, случился приступ, я не могла ничего объяснить, поэтому я просто лежала на полу в классе, пока все смеялись и с отвращением проходили мимо меня. Но не это пробуждало во мне такую дикую ярость, не чужая жестокость и не чужое невежество, а я сама. То, что я не отстояла себя и своё тело, что я в очередной раз предала себя в угоду подстраивания и попытки понравится людям. С другой стороны, это будучи взрослым человеком и будучи далеко от всего этого, легко так рассуждать. А тогда я просто пыталась выжить. Мне стоит перестать винить себя за желание приспособиться, возможно, что мне только это и оставалось. После приступа мигрени, я решила, что в плане паршивых впечатлений, мне терять уже нечего и решила проверить страничку бывшей девушки своего друга, чтобы поднять себе настроение тем, что она страдает. Хотя я ожидала, что мне будет неприятно, и у меня мерзко сосало под ложечкой, я была крайне удивлена увидеть, что они снова вместе, пока он последние пару недель убеждал меня, что они больше не вместе. Тем не менее, на её страничке красовалось их общее фото и поздравление с годовщиной отношений. Меня вдруг накрыла такая волна отвращения к его предательству, мне стало так одиноко и обидно, что я просто написала ему, что рада, что он, наконец-то, нашёл себе девушку, достойную его, и... я заблокировала его. По какой-то абсолютно идиотской причине мне казалось это правильным. После этого я разрыдалась какой-то ненормальной, неугомонной истерикой, я была уверена, что соседи вызовут полицию, потому что я выла и выла и не могла успокоиться. Я выплакивала не только его (как мне казалось) предательство, нет, абсолютно не это, а своё одиночество, свою пропасть между другими людьми и вообще всю боль, которую я держала в себе последние годы. Я не могла успокоиться, как эта боль не могла закончиться, там было слишком много ран от бессмысленной жестокости и тупой несправедливости, от дегуманизации меня, от моей изолированности, от этого креста, который я несу непонятно за что, для чего и почему. Впервые за несколько лет я взяла бритву и порезала свои руки. Я оставила штук 20 неглубоких, ровных порезов, из которых капельками текла кровь. Только тогда я успокоилась и поняла для себя одну вещь: у меня нет пути назад не потому, что меня сломали и уничтожили, а потому, что я не хочу это забывать. Я страдаю от одиночества, но это не значит, что я хочу завести себе друзей и парня. Кажется, больше всего на свете я хотела упиваться своим одиночеством и лелеять свою боль до конца времени. Я поняла, что бросить своего друга из-за его отношений, почти не касавшихся меня - это не акт наказания его, это повод для акта наказания себя и причинения себе боли. Вот он, мой женский мазохизм, о котором, вероятно, и говорил Фрейд. И я говорю, что я поняла это, но не так, что это промелькнуло мыслями в моей голове, я поняла это подсознательно, я, конечно, не признавала этого до самого конца. *** Утром следующего дня я проснулась совершенно без эмоций. Мне не было жаль ни моих саднящих рук, ни моего вдребезги разбитого сердца от потери единственного близкого мне человека. Я, как мне и следовало, пошла в университет и высидела урок интеллектуального права, в котором я ничего не понимала, но в этот раз мне было всё равно. Пряча руки, я чувствовала себя намного живее, хоть и была будто восковой фигурой. Мне казалось, что я храню в себе какой-то важный секрет, и это делало мою жизнь насыщеннее. Тогда во мне что-то сломалось, но я не понимала этого, и я не понимала, какой именно секрет я в себе несу. Наверное, именно в тот момент на остатках моих гниющих чувств завелись эти опарыши навязчивых мыслей и ужасных решений, от которых я не смогла избавиться. Я разговаривала со своим другим другом, и от этого стало ещё противнее. Я только что прочитала книгу про то, как ребенка похитили на 8 лет, и всё это время истязали, я только что порезала руки, я только что прекратила общение с человеком, который был мне важнее всех, но общение с этим другом всё равно было самым гадким событием этих дней. Не могу даже объяснить, что именно в его общении вызывало у меня такое отвращение, но я ясно чувствовала его подлую насмешку в каждом его слове. Я пожалела, что говорила с ним, но была рада поговорить хоть с кем-то кроме своего отражения в зеркале. Просыпаться стало ещё тяжелее - теперь я вообще не видела в этом смысла. Я просыпалась, открывала глаза и закрывала их снова, в надежде уснуть. Засыпала, просыпалась опять и закрывала глаза и так до того момента, пока не понимала, что я уже точно не усну. Наверное, к счастью, я начала спать меньше - то есть как нормальный человек, 7-9 часов. Я, правда, теперь постоянно просыпалась посреди ночи и утром, но это было мне привычно. Пока я была в отношениях, я так привыкла к тому, что ночью мой бывший парень желал мне смерти, что он выдрессировал меня каждую ночь стабильно просыпаться в панике и проверять телефон. Мне понадобилось долгое время, чтобы избавиться от этой привычки. И, хоть сейчас, я не просыпалась в страхе и не проверяла телефон, пробуждение посреди ночи было для меня привычным. Мой аппетит тоже стал спадать на нет, и я снова начала питаться как нормальный человек, за исключением того, что мне приходилось немного насильно себя кормить, потому что желание есть стало пропадать. Мне стало как-то не по себе: не грустно, а, скорее, тошно от своей жизни, она стала терять смысл и терять краски, стала более блеклой, и я делала вещи больше по инерции, чем из-за какого-либо интереса. Если быть откровенной, я не ограничилась тем актом селфхарма, я стала повторять это. Не потому, что я пыталась или хотела себя убить, нет, причина была абсолютно другой. Физическая боль как-то ослабляла моральную, помогала мне моментально успокоиться и давала моему мозгу дозу своеобразного лидокаина, отрезвляющего и замораживающего все мои эмоции. Это давало недолгий покой, хотя я и в целом была спокойна, просто было ощущение того, что я встала в болото, и, хотя меня никуда не затягивало, выбраться из этого болота я тоже не могла. Я даже не слушала, что мы проходили на уроках. Я приходила их отсидеть, параллельно читая какую-то жесть вроде “охотника за разумом” или “дороги великанов”. Недавно я так же прочитала “дар страха” и сделала спонтанный, необычный вывод. Я вдруг поняла, что убивать для людей гораздо естественнее чем не убивать. Если даже отбросить тот факт, сколько людей сидят в тюрьме за убийство, стоит подумать о почетной и героической службе в армии, суть которой в убийстве. И у скольких государств есть армия, люди в которой действительно воюют? Это миллионы безнаказанных убийц, которые ходят среди нас и считаются абсолютно нормальными людьми. А вся наша история, написанная кровью, войны сменялись другими войнами, кровавые диктаторы и короли сменялись святой инквизицией, которая сменялась охотой на ведьм, которая сменялась серийными убийцами, которые сменялись рабовладельцами... какой процент людей, за всю историю человечества, умер от насильственной смерти? Более того, мы ведь все допускаем убийство в качестве самозащиты. Это даже как-то эволюционно неправильно выбрать смерть вместо убийства. То есть, по сути, как писалось в этой книге, любой из нас способен на убийство. И тем не менее, это кажется нам самым страшным поступком, который мы можем совершить. Почему-то наши моральные устои определяют убийство как самую чудовищную грань, перейдя которую, уже не сможешь вернуться, но наша история определяет убийство как очень привычный способ решения проблем, сексуальной разрядки (а я не поверю, что рабовладельцы и инквизиция не получали сексуального удовольствия от пыток и убийств) и заработка. И всё же я не понимала ничего в войне. Я не понимала почему она приводит меня в такой животный ужас, и я не понимала, почему кого-то она не приводит в ужас. У меня замирало и сжималось от боли сердце, когда я думала про каждую отдельную жизнь, положенную на спасение своего народа. Это ведь был целый человек, а целый человек - это бесконечно много. Он родился в муках женщины, которая не спала ночами, лечив его и пев ему колыбельные. Он вырос в лишениях нескольких взрослых, положивших всю жизнь, чтобы его вырастить. Он мечтал, он любил и был любимым, у него были цели, у него была личность, был характер, был бесценейший опыт, он был целой вселенной. А потом его взяли и уничтожили за цель, которая через десять лет превратится в пыль. За его смерть потом извинятся, поймут, что они были не правы, но они, они уничтожили не человека - они уничтожили целый мир, взрощенный с любовью и нежностью. И самое страшное, что это не один мир, не одна вселенная, их миллионы. И как люди, устраивающие войны, спят по ночам? Мне кажется, что вся их жизнь должна быть одним бесконечным пробуждением в холодном поту и осознанием того, что это не сон, что они чудовища, вырезающие целые миры. Они часто руководствуются верой, но понимают ли они, что они так безумно далеко от Б-га? Б-г - созидатель, он создал наш мир, он подарил каждого ребёнка, которых они вырезают десятками и сотнями. Война — это самое жестокое оскорбление Б-га, которое только возможно. Однажды я была в Боснии и Герцеговине. Безумно красивая страна, каждый дом в которой изрешечен следами от пуль и взрывов. Я была там в музее геноцида, и я видела братскую могилу, в которой была старая игровая приставка. Меня тогда будто бы ударило током, я никак не могла соединить в своей голове эти два явления: игровая приставка и братская могила. Я не могла поверить, что в век приставок людей еще могут истреблять и вырезать в таком количестве, что их даже не смогут похоронить отдельно. Я не могла понять, как страна, находящаяся так близко к моей, как европейская страна, как мой мир, в котором есть цивилизованная Европа и игровые приставки, как мой мир может вообще коснуться понятия геноцид. Я до сих пор не могу поверить, что это произошло. Что людей, родившихся чуть южнее меня и чуть раньше меня, вырезали. Это ведь практически я. Не повези мне родиться позже и севернее, меня бы могли расстрелять, заморить голодом, забить насмерть. Как..? Как это возможно? Как это позволительно? Как кто-то может принять такое решение - развязать войну? А как все остальные в мире могут спокойно жить, пока других уничтожают как насекомых? Как весь мир может делать свои дела, придумывать нфт, покупать платья, делать завивку и не задыхаться от боли и скорби и осознания того, что в нескольких тысячах километров от нас находится самая настоящая бойня... Что же будет лежать в музеях нынешнего геноцида? Аирподсы, найки, новые Нинтендо? Я не хочу больше видеть ни одной братской могилы в своей жизни.