Записки психопата

Жизнь как-то сильно изменилась, и я не заметила этого. Но у меня что-то произошло со сном: я перестала спать. Не совсем, конечно, но я перестала спать ночью, начала засыпать только под утро, когда надо вставать на пары. Приходилось спать днём или прогуливать, но даже так я не спала больше пары часов. Иногда мне удавалось заснуть ночью, но спустя какое-то время я всё равно просыпалась. Просыпалась... это стало ещё сложнее. Я открывала глаза, первые пару секунд проходили нормально, пока я не вспоминала кто я, а потом на меня падала такая тяжесть, будто бы кто-то уронил мне пианино прямо на грудь. Я задыхалась от беспричинной боли и практически физически чувствовала это. Я стала забывать есть, аппетит совсем пропал, я потеряла пару килограмм, хотя и так была худой. Я начала часто, беспричинно плакать и испытывать какое-то бессилие. У меня больше не было ресурса даже встать с кровати, а еще не было мотивации. Больше ничего не имело смысла, я даже не смотрела на других людей и перестала смотреть на себя в зеркало, ведь это вызывало у меня острый приступ слёз из жалости к себе и печали. Сейчас я знаю, что со мной случилось, но тогда я этого не понимала. Ведь это состояние не пришло в одно мгновенье, я плавно перетекла в него сама. И я не могла проанализировать все эти пункты, ведь я не заметила, как изменилось моё настроение, сон, аппетит и всё остальное. Я сидела в пустой аудитории, пила воду и невидящими глазами смотрела в темноту за окном. Было уже относительно поздно, но мне так сильно не хотелось двигаться: честно говоря, мне просто хотелось не быть. Мне было до ужаса одиноко и немного холодно. Так странно, что в коридорах, несмотря на вечер, то и дело ходили студенты. Казалось бы, вот они, люди, на расстоянии пару шагов, пройди, познакомься, заговори и вытащи себя из этого. А я не могу. Я даже не смотрю на них, как и не смотрю в окно, а смотрю куда-то внутрь себя, где мерзкие, черные мысли опутывают моё сердце и мозг. Кто-то внутри меня противно нашёптывал мне о том, что я ничтожество, что мне незачем жить, что меня никто не любит и никогда не полюбит, что я невидимка, и что я всю жизнь буду чудовищно одинока и несчастна, а поэтому мне стоит всё это прекратить сейчас и избавить себя от мучений, а весь мир от очередной бессмысленной обузы. В телефоне у меня играл новый плейлист из дум-метала. Ничто так не отражало мою хандру как этот жанр, его песни окутывали меня своим мягким погружением в бесконечную колыбель, оплакивающую саму себя. Одна песня, полная сожалений, перетекала в другую и редкий скрим в плейлисте выпускал наружу всю эту подавленную боль. В этот момент у меня завибрировал телефон - это был один парень, с которым я давно была знакома заочно. Уже некоторое время мы переписывались, потому что мне казалось, что он может меня понять. Я давно знала его, он был из неблагополучной семьи и из страны третьего мира. Он плотно сидел на наркотиках, и по всем этим причинам мне казалось, что он мог бы понять мою боль. Мы переписывались ни о чем, я не знала, как именно мы должны были бы стать друзьями и начать переживать свои проблемы вместе, но мне было чуть-чуть легче от того, что я вообще хоть с кем-то общалась. К тому же, меня влекло то, что он был наркоманом, а мне всегда хотелось попробовать настоящие наркотики: я лишь когда-то в детстве курила травку и не поняла её эффекта. А мне хотелось сбежать от этого мира в какое-то другое измерение галлюцинаций и мира моих фантазий - так, мне казалось, работают все наркотики. *** Я практически ни с кем не общалась и даже не смотрела на людей, но мне важно подчеркнуть, что я никогда не была скромной. И ещё то, что это ни в коем случае не делает меня плохим или неправильным человеком. Я уже ясно дала понять, что в школе меня травили вообще все, но не объяснила почему: это была международная школа, где все остальные люди были с другого конца планеты, и у нас была безумно разная ментальность. За мои открытые взгляды, открытую одежду и открытое сердце все восприняли меня и стали называть никак иначе кроме как “шлюхой”. Я до сих пор чувствую необходимость оправдаться, поэтому уточню, что я была девственницей. Вот какой у нас ужасный мир: я говорю, что меня травили за то, что я была “шлюхой” и при этом я обязана защищаться, ведь многие обратят внимание не на коллективную травлю ребёнка, а на именно это уродливое слово на букву “Ш”. Хотя эта гиперфиксация на половых органах женщины, и их посещаемости, она абсолютно безумна. Почему мы до сих пор живём в мире, где это до так важно? Это же не определяет ничего, не влияет ни на что, мы уже не в том веке, где любой секс вёл к беременности. Единственная причина гиперфиксации на девственной плеве (которая, кстати, порвана с рождения девушки) - это мужской эгоцентризм и отношение к женщинам как к вещи, которую не хотят покупать б/у, как к своему придатку, показателю своего статуса, к чему угодно, но не как к человеку. Ведь, в отличие от выдуманной науки - телегонии, в реальности сперма других мужчин никак не повлияет ни на тебя, ни на девушку, ни на ваших детей. Она лишь повлияет на самолюбие жестокого мужчины, который не ценит в женщине ни характер, ни чувства, ни даже внешность, а лишь свою возможность покорить её и овладеть её, ни с кем не деля. Прекрасная мотивация для отношений, если ты питекантроп. Да и неужели вы думаете, что девственность прекрасна? Свои ужасные пятилетние отношения я начала девственницей. Первые два года я просто не могла её лишиться, а, когда лишилась, я ничего не понимала в сексе. Я не знала, что мне нравится, и что не нравится, я просто лежала и потихоньку приобретала отвращение к сексу как таковому. А ещё все эти пять лет я с тоской думала о других мужчинах, что мне никогда не прикоснуться к другому, не быть с другим, даже не попробовать. Я не изменяла, но ужасно страдала, что не могу изменить. Разве такой любви вы хотите? Я не верю, что я одна на свете такая испорченная, разрывалась от любопытства. Суть всего сексизма, как говорят мужчины, в заботе о женщинах. Ведь в их представлении мы такие идиотки не способные даже выжить без мужских наставлений и руководства. На самом деле они переносят на нас всю ответственность за своё безумие. Он тебя избил? Ты наверняка его вывела из себя. Он изменил? Так ты запустила себя, сходи на кулинарные курсы и курсы минета. Тебя изнасиловали? Спровоцировала короткой юбкой. Конечно, мужчины также бывают жертвами абьюза, как был мой друг, и мужчин тоже обвиняют. Жертва всегда виновата. Наверное, это защитная реакция. Люди находят объяснения того, в чём жертва ошиблась, и успокаивают себя, что они так не будут себя вести. А возращаясь к мужской “заботе” - так этот контроль вызван не заботой, это безумно сладкое чувство власти, опьяняющее и головокружительное. Что может быть приятнее, чем быть чьим-то господином? А ведь идеальная женщина, по сути, рабыня и ходячий парадокс: она должна быть идеальной любовницей, будучи девственницей. Должна хранить себя всю жизнь, но отдаться именно тебе без разговоров. Должна быть невероятно красивой и невероятно скромной. Должна быть очень умной, но не умнее своего мужчины. Должна быть сильной и безумно инфантильной с ним. Конечно, этот выдуманный продукт фансервиса мечта не всех мужчин на планете, но, к сожалению, многих. Мужчины говорят, что у женщин к ним тоже завышенные требования - это, пожалуй, тоже правда. Но от мужчин женщинам нужны, в основном, деньги. И я почти уверена, что эти рыночные отношения придумали не мы. Тысячелетиями секс и любовь покупались мужчинами, разбивая сердца миллионам женщин. И вот когда мы решили воспользоваться этим инструментом, нас обвинили в меркантильности. Когда женщина решила распоряжаться тем единственным ресурсом, который у него когда-либо был, с выгодой для себя, общество забилось в истерике. В общем, я никогда не хотела, чтобы меня считали скромной, потому что я была феминисткой. Феминисткой с бальзамом для губ, полным коллагена, но тем не менее. Я не хотела быть удобной и приятной, особенно после того, как меня растоптали просто за то, кем я была. И поэтому не думайте, что я не занимаюсь сексом из-за своей высокой морали. Я не занимаюсь сексом, потому что я антисоциальна. *** Мы проходили деликты в англо-американской правовой системе, но мне, хоть и было интересно, было также практически физически больно сконцентрироваться. Было даже практически физически больно выпрямить спину и поднять голову, поэтому я сидела за партой с кривой спиной и листала ленту. Я думала о том, почему мне так сложно быть женщиной в физиологическом плане. Меня тошнило от мысли от проникновения в меня чем-то, кроме полового члена. Я тяжело переносила менструацию (которой, у меня, кстати, практически не было), я знала женскую физиологию, но мне всё равно было противно прикасаться к себе в это время, будто бы у меня была какая-то открытая рана. Роды, беременность, вынашивание ребёнка и кормление его грудью вообще вызывали у меня отвращение и ужас. Может быть, меня так затравили, что подсознательно я уже не хотела быть женщиной? Ведь все ужасы, которые со мной случились, случились со мной потому, что я была женщиной. Из-за того, что я пережила, я так же не могла открыто показывать свою сексуальность: я выглядела скромной, но, как я уже сказала, причина не была в какой-либо врождённой скромности, а, скорее в том, что я не могла нормально социализироваться и была абсолютно забитой. Самое забавное то, что в итоге единственным проявлением моей свободы стал мат. Я имею в виду, матерные слова. В своей школе я боялась лишний раз заговорить и, конечно, в самом начале травили меня и за мою обычную речь, в которой нередко проскакивали грязные слова. В итоге я надрессировалась говорить тихо, скромно (опять) и коротко. А когда я вышла оттуда, почему-то, мат стал для меня олицетворением свободы и бастионом спасения. Я могу не использовать его, но не хочу. Теперь, когда я ругаюсь, я получаю ни с чем несравнимое удовольствие от осознания своего освобождения, ведь никто мне ничего не говорит. А если кто-то и делает мне замечания по поводу некультурности речи, я моментально закипаю и срываю на него всю свою злость. Но даже в случаях таких замечаний, это больше просто совет, а не приказ, ослушавшись который, меня морально уничтожат. Поэтому для меня очень важно, как ни странно, говорить, используя матерные слова.