Хожу по лезвию ножа

После дневного сна голова непривычно тяжёлая, веки налиты свинцом и чувствуешь себя грязью, размазанной по коврику в прихожей. В мыслях бушует пустота, а разнеженный мозг, по ощущениям напоминающий желе, отказывается принимать хоть какие-то решения. Где-то в квартире кто-то из моих ближайших родственников негромко выругивается, вероятно, желая просто выплеснуть эмоции, а не донести до меня свои претензии. Широко зевая, поднимаюсь с тёплой постели, расставание с которой равносильно смертной казни, и иду проверять, не убился ли человек, находящийся, вероятнее всего, на кухне, от переполняющих его неординарных чувств. Сонные глаза пытаются отказаться от идеи сфокусироваться на окружающих предметах, но я не оставляю им шанса. Шаркая мягкими домашними тапочками, я приоткрываю дверь на кухню и заглядываю в помещение: хмурый свет частично освещает стол и стулья, на одном из которых сидит мама. Её руки держатся за корни волос, локти стоят на столе, плечи опущены, и весь её вид говорит о том, что она опустошена. Я аккуратно ступаю по кафелю кухни, стараясь быть как можно тише, и медленно подсаживаюсь к ней. Мама резко дёргает одной рукой, но я успеваю услышать сдавленный всхлип. Становится не по себе. — Мам, что случилось? — удивляюсь собственному голосу, но не подаю виду. Из-за переполняющих меня эмоций звуки из моего горла вырываются хриплыми и тихими, более походящими на шёпот. — Лиза. Бедная моя девочка! Бедная, бедная… Бедная. — Слова женщины встают на повторе, и та скатывается в беззвучную истерику, начиная трястись, шатая стол. — Бедная. Бедная. Бедная Лиза!* — Так, объясни, что конкретно случилось. Я не смогу тебе ничем помочь, если ты не обрисуешь мне ситуацию. Если тебе сложно говорить, то просто кивай, когда мои слова начнут соответствовать произошедшему, хорошо? — Дождавшись повторяющегося несколько раз кивка, я продолжила: — Что-то случилось с Лизой. Это произошло в её школе? — Женщина, поджав губы, кивнула. — Это случайность? — Глаза матери наполнили слёзы. — То есть, это сделали специально, а значит, это сделал кто-то, верно? — Она сжалась в комок и заплакала горько, как может плакать только мама, по-настоящему любящая своего ребёнка. — Боже, она жива? В ответ лишь звенящая тишина. Мама подняла на меня взгляд. Пустой, идущий от сердца, откуда вырвали что-то важное, дорогое, самое сокровенное. Мне в одно мгновение становится понятно всё. Слишком сильная грусть, не та, к которой я привыкла, поднимается откуда снизу, своими когтями царапая и поглощая мою плоть. Горький комок встаёт около горла и мешает сглотнуть вязкую слюну, несущую в себе весь смысл происходящего. — Она в больнице. Мне сказали, она может не выбраться. Саша, она может умереть прямо сейчас! — Будто очнувшись ото сна, мама резко поднимается со стула, направляясь в прихожую. Я задумчивым взглядом наблюдаю, как она спешно одевается, шепчет, как мантру, одну-единственную фразу и пытается трясущимися руками открыть дверь. Я даю себе десятисекундную передышку и повторяю действия мамы. Только мои движения чёткие и ровные. Вот именно моей истерики сейчас не хватает. Потом, всё потом. Мы вылетаем на лестничную клетку, мама несколько раз тыкает кнопку лифта, пока я закрываю дверь. Оставшееся время до прибытия кабины я ищу такси. Когда мы выходим из подъезда, машина уже ждёт нас. — Здравствуйте, детская городская больница номер четыре.