Хожу по лезвию ножа

Тусклая лампочка больничного коридора раздражающе моргает, усиливая надоевшую головную боль. От непрекращающегося волнения канатами сводит ноги. В зловещей тишине, кажется, можно услышать сердцебиение двух людей, сидящих в приёмном отделении. Женщина на вид лет тридцати пяти-сорока устало опирается головой на руки, подставив колени. Рядом с ней, пытаясь успокоить явно подавленную женщину, сидит девушка лет четырнадцати. Молодое лицо обрамляют пышные волосы цвета вороньего крыла, под медовыми, почти жёлтыми зрачками залегли глубокие тени. Веки прикрывают глаза, за которыми пульсируют кровеносные сосуды. Убогие часы показывают время: 20:08. Медсестра на посту сочувствующе косится в их сторону, попутно размышляя, как сейчас состояние малышки. В помещение влетает красный мужчина. Его волосы практически стоят дыбом, капилляры глаз полопались в некоторых местах. Зрачки бегают из стороны в сторону, пот стекает по вискам, а влажные руки сжимают тёмное пальто и коричневый рюкзак. Он подлетает к сидящим с немым вопросом в глазах, а встретив грустный взгляд дочери, лишь слегка приобнимает их и садится рядом, выжидающе стуча каблуком одной из его лакированных туфель. Я очень устала. Мы сидим уже несколько часов, а вестей из операционной, где находится Лиза, до сих пор нет. Когда мы только примчались в больницу, мне наконец удалось узнать, что случилось. Оказалось, мама всё неправильно поняла. Какой-то богатый мажор толкнул Лизу на физкультуре. Сестра выбрала занятия с боксёрской грушей, так как бокс привлёк её больше, чем гимнастические упражнения. Зажравшийся идиот толкнул Елизавету в грушу, а груша — в стену. Как итог —сотрясение с кровоизлиянием, в качестве последствий — кома, инвалидность и, в худшем, хотя кому как, случае, смерть. Начитавшись про геморрагические инсульты в интернете, я дрожала как осиновый лист. Жизнь стремительно менялась, как краски закатного неба, с каждой секундой разрезать кожу запястий хотелось всё больше, а из заветных дверей никто не выходил. Сонливость накатывала волнами, как море, на котором мы ещё этим летом отдыхали всей семьёй, руки слабели, отказывались слушаться, а уставший организм не хотел подчиняться мольбам не засыпать. Сквозь мягкую дремоту я услышала негромкие шаги. Вся семья тревожно вскочила. Папино пальто упало на пол. — Я не могу пока ничего сказать. Мы прооперировали нужный участок, всё прошло хорошо, но узнаем, что будет дальше, только когда она проснётся. Я понимаю, что вам очень тяжело и хочется её увидеть, но она в интенсивной терапии. Вас пустят только завтра. Поезжайте домой, выспитесь, а завтра мы уже дадим вам точный ответ. — На протяжении всей речи мы кивали, до сих пор не веря, что это горе посетило нас. — Доброй ночи. — Врач удалился обратно. Речь, заставлявшая бурлить адреналин в крови, поставила маму в ступор. Папа обнял её, прижимая такие же, как и у меня, чёрные волосы к своей груди. Мир вокруг плыл, я плохо улавливала смысл всех слов врача, но последняя фраза впечаталась в сознание. Как он вообще может так говорить?! Как у него хватает наглости пожелать нам доброй ночи, если, пока он будет сладко спать в кровати или вкусно ужинать со своей женой (у него было кольцо на пальце, которое он во время своей пылкой речи активно крутил, привлекая моё внимание), вся наша семья будет убиваться и тонуть в горькой правде? Как он может говорить нам о чём-то добром, если ничего хорошего нет и не будет? Пребывая в своих мыслях, я игнорирую тихие переговоры родителей. Я поднимаюсь, внимая немым молитвам отца, аккуратной хваткой поднимающего меня с сиденья. Он протягивает мне деньги, из-за чего я впадаю в ступор (Серьёзно? Какой раз за этот день?). — Мы с мамой останемся здесь, вдруг врачи всё же разрешат ненадолго увидеть её. Поезжай домой, покушай и ложись спать. Тебе завтра в школу. Будь умницей. Серьёзно? Нет, серьёзно? Ладно, хорошо. Замечательно. Спасибо за прекрасное наставление. Лучше действительно пойду домой, тихо-мирно вскрою вены, и не будет у вас ещё одной дочери. Круть. Прекрасно. Смысла спорить не вижу, брать такси — тоже. Поэтому, открывая карты в разряженном телефоне, я выхожу из здания больницы. Мобильник тупит не хуже моего мозга, а уставшие ноги ноют, прося пощады. Не обращая внимание на нарастающую боль, запоминаю маршрут и иду в нужном направлении. Тихие ночные дворы пугают своей чернотой, чья-то собака жалобно воет, ветер колышет кроны деревьев, редкие прохожие угрюмо спешат в тёплые квартиры, а я наконец осознаю весь ужас ситуации. Истерика настигает меня за поворотом в неприметный двор. Я прислоняюсь к стене какого-то дома и сползаю по ней вниз. Слёзы, как водопад, непрерывным потоком льются из моих глаз, и хочется кричать на весь город, чтобы выплеснуть свою боль. Исключительно на инстинкте самосохранения добираюсь до дома и, лишь закрыв дверь, на ходу стягивая куртку, бросаюсь в комнату. Металл лезвия охлаждает разгорячённую чувствами кожу. Слёзы опять застилают взгляд и, не глядя, кромсаю запястье в надежде избавиться от всего, что накопилось за эти часы. Старые шрамы и порезы уже не видны за морем крови, и через несколько секунд, когда под рукой образовывается приличных размеров лужа, я наконец осознаю, что происходит. Дрожащей рукой пытаюсь закрыть раны, но сквозь пальцы просачивается алая жидкость. Паника накрывает с головой, и солёная влага, стекающая с моих щёк, неприятно щиплет места порезов. Бегу в ванную, включаю ледяную воду и, смывая быстро набирающуюся кровь, вытаскиваю из аптечки бинт. Перематываю руку достаточно туго и, смыв остатки крови, оседаю на пол. Болезненная пульсация яро даёт о себе знать, перед глазами мелькают чёрные точки, и сон закрывает усталые веки. Продремав минут десять, может, двадцать, я нахожу в себе силы и иду убирать кровь. Справившись с этой задачей, принимаю душ и залезаю под тёплое одеяло. Всё будет нормально.