Привет. Меня зовут Лера. Мне 17. Я главная сучка!

Достаю телефон, и делаю довольное лицо, Гоше даже изображать довольное лицо не надо, он по жизни такой, ну кроме того, когда мне плохо. Фоткаюсь и заливаю на основную страницу в «Instagram». Пусть все знают, что мне нормально. Хотя, по-моему люди не тупые, не, конечно они тупые, но нестолько, как я про них думаю. Все сейчас понимают, что максимально хреново и все плохо, все также плохо, как у Ванг. Хотя, наверно у неё все-таки хуже, я по крайней мере не притворяюсь мужиком, будучи женщиной. Странная она. Но суть одна, у нас обоих все плохо. Вопрос только, кому сейчас хуже. Мне или ей? Одинаково. Одинаково хреновая жизнь. Как я заебалась. Телефон неожиданно звонит. Мама? Гоша нахмурившись смотрит на меня. Я отвечаю. — Лера, слезла с крыши и домой. — Воу, ты стала, настолько продвинутой, что видишь мои фотки? Окей, — я опускаю Гошу на пол и нехотя слезаю с крыши. Такси, что ли хотя бы вызвать. Да тут идти минут двадцать. Тем более октябрь последний день очень теплый на удивление. Гоша только идет впереди меня. А я медленно плетусь за них, смотря на рыжее солнце, которое заливало крыши своим ярким светом. Телефон еще пару раз пеликает, но игнорирую наверняка СМС от мамы, я скоро буду, буду. Мимо меня проходят мои сверстники радуюсь жизни, жалко, что я не могу сделать тоже самое. Но им видимо очень хорошо. Свидетельствующие в руках банки энергетиков и вейпа об этом громко кричали. Я подхожу к своему дома, когда телефон в очередной раз начинает звонить. Мам. Поднимаюсь на лифте и стучусь. — Привет, — скидываю стрипперы и смотря ей в глаза там беспокойство и тревожность за меня и за мою жизнь в целом, видимо она испугалась, что это фото было что-то типа предсмертным, учитывая мой передоз недавно. — Лер, я испугалась, — она говорит немного с укором, но больше с испугом, таким прям таки материнским. — Я знаю, мам, знаю, — по обыкновению закатываю глаза и прохожу в кухню. — Поговорим? Вижу её удивление, а сама понимаю, что наверно сама хотела поговорить, но не решалась ко мне подойти, боялась, что я снова начну орать и все-такое, нет не буду. Ха, она подготовилась. Даже ужин передо мной стоит. Даже горячий. — Лер, — начинает она, смотря в пол и теребя край своей домашней футболки. — Я хочу обсудить, что с тобой произошло, и как нам вообще теперь со всем этим жить, потому что я… — Тебе тяжело, мам, я это понимаю, — закусываю губу и сталкиваюсь с её недоумением. — Я вижу, как тебе тяжело после того нашего первого адекватного разговора за семнадцать лет, понимаю, что тебе страшно наверно за меня и все такое. И мне тоже тяжело, мам. Нам обеим тяжело. Но я хочу, чтобы ты понимала, я осознаю, как тебе тяжело было и сейчас. И наверно, сколько всего за эти четыре года произошло, — черт, что я несу? — Лера, я… Прости меня, мне правда было тяжело, я ведь все видела, но пыталась не замечать. Лера, плевать, что мне было тяжело, родителям всегда нелегко со своими детьми. Но тебе было, намного хуже, чем мне. Я все видела, но пыталась сделать вид, что ты не принимаешь, но от этого не кому не было проще. Мне тяжело, тебе тяжело. Но сейчас не важно, что мне, важно, что я не смогла тебя поддержать, остановить, забить тревогу вовремя, отправить на лечение, чтобы все не скатилось в то, что произошло за эти два месяца, Лер. — Мам, я все понимаю. Я не сержусь, я понимаю. Просто, давай сейчас дл себя уясним. Нам обоим было тяжело все эти четыре года. И сейчас мы это понимаем и мы готовы друг другу помогать, делать все, чтобы сейчас не кому из нас не было тяжело, — крепко обнимаю её и ухожу в свою комнату. Кажется в первые за семнадцать лет поняла, что маме было также тяжело, как и мне. Знаете, сейчас разговаривая с ней я поняла, что она говорила все искреннее, и ей правда было страшно и не уютно все мои четыре года. Теперь я понимаю, что она сидела на форумах в поисках возможно пресловутой поддержке, чтобы ей там хотя бы словами помогли, ну возможно советам, но наверно это было второстепенным для неё. Она наверно просто банально не знала, как ко мне подступиться. Я начиная с пятого класса показала, что трудный подросток готов, уже тогда я выставила колючки дикобраза и не давала ей даже подходить ко мне. Наверно поэтому она не знала, что делать, когда я в первый раз пришла домой нанюханная и явно с сигналами, что в четырнадцать лет трахнулась. Мне кажется она все видела, я конечно понимаю, что в мои шесть лет можно было не замечать да и легко было отмахнуться, типа у детей серьезных проблем не бывает, но тогда мне кажется она все просекла и поняла. Я помню, как в то утро, когда я вернулась домой из ночного клуба, она усадила меня перед собой и попыталась поговорить, осторожно поговорить, попытаться выяснить причину. Но я тогда просто наорала на неё и чуть не полезла на неё. Вероятнее этот мой шаг оттолкнул её от каких-либо дальнейших действий. Я сама тогда похерела её старания. Я ведь хотела, чтобы она как-то обратила на меня внимания, на то что произошло, но по итогу я сама её тогда послала, прямым текстом. Вот максимально. Я сама тоже приложила руку ко всему этому. Я могла попытаться когда-то её выслушать, когда она говорила. Мы по сути обе виноваты. Но теперь я осознаю, как ей было больно смотреть на это, но она не знала уже все, как исправить и только в моём одиннадцатом классе, она попыталась, потому что я сама начала идти на встречу. Мы обе все запороли в наших отношениях. Я отвергала её в моменты её попыток понять меня, а она очень сильно закрывала глаза на все это. Но сейчас мы готовы. Готовы заново начать работать над своими отношениями. И все изменить. Утром просыпаюсь с конкретной целью. Извиниться перед матерью Соней. Я хочу, чтобы она все поняла, что я уже не такая, я пытаюсь типа че-то понимать, осознавать, ну может выходит откровенно хреново, но я пытаюсь. В шкафу нахожу короткое платье оверсайз, да у меня даже такие вещи есть. Оно было полностью черным с огромным белым полумесяцом черные тонкие колготки с дырками. Ошейник. Тяжелые ботинки. Отлично, теперь нужно выяснить у классухи адрес, я сомневаюсь, что она осталась у мамы. В школе прихожу чисто, чтобы узнать адрес, уроки я отсиживать не собираюсь, меня все равно не отчислят, наверно. А даже, если так, то просто вложу деньги, которые я откладывала на победу в «Битве Экстрасенсов» в какие-нибудь курсы и буду спокойно зарабатывать, да звучит максимально отстойно, учитывая тот факт, какой у меня могла быть жизнь не спали меня Мыр. — Мне нужен адрес матери Сони, — говорю я классухе, даже не сказав ей ради приличия «Здрасьте», а хотя, зачем, как будто она хорошо обращалась со мной в этом году, чтобы я к ней нормально относилась, да пошла она! Она смотрит на меня совсем не добрым взглядом, и в котором прям таки читается, а не охуела ли я в край просить её адрес, после всего того, что произошло. — Не делай еще хуже, — сквозь зубы цедит она, и очень громко захлопывает крышку своего ноутбука, гордо встает и открывает дверь класса и мои придурки сразу вбегают в него. Я поджав губы пересекаюсь с его взглядом, в котором видна насмешка и победа надо мной. Тупой несовершеннолетней девчонкой, которая не смогла добиться желаемого. Отлично, значит сама! Учебники кидаю в сумку в виде гроба и громко хлопнув дверью иду к метро. У меня был один вариант, где могла тусить мать Сони. Я помню в их районе была кажется какая-то особенная стена с граффити. Да точно! Стена с аниме! Соня еще часто фоткалась на фоне её в своих далеко неудачных косплеях аниме. Либо она просто фоткала её и ставила какие-то цитаты под ней. Иногда можно было заметить кого-то из круга Сони ну тех, кто тоже был странно одет, если по честному. Только вот теперь было страшно, не факт, что я угадала. Но особо вариантов у меня не было. Спустя херову тучу времени и оказываюсь в её районе. Погода окончательно показала, что настал ноябрь и пожалела, что не надела свое теплое черное пальто и не взяла с собой кофе. Только оказавшись в районе и смотря на серые панельки, я понимаю, что совершенно не помню, где расположена эта чертова стена, и фотки когда-то сделанные Соней совсем не помогают. Совсем. Видимо придется петлять по этому каменному лабиринту. Спустя минут тридцать я нахожу эту чертову стену. И одинокую женскую фигуру. Это мама. Мама Сони. Я осторожно подхожу сзади и останавливаюсь рядом с ней, касаясь плечом. — Здравствуйте, — только тихо произношу я. Она не смотрит в мою сторону лишь осторожно и медленно отходит от меня. — Вы меня слышите? — я решила все-таки уточнить вариант помешательства и сумасшествия никто не отменял в нашем случае. — Слышу, я не глухая, — говорит она тихо. — Я хотела сказать, что мне очень жаль. И попросить у вас прощение, — слова застревают в горле, я прямо чувствую, как воздух заканчивается и я не могу произнести это одно несчастное слово, но она наверно и сама понимает, что я имела в виду и что хочу сказать. — Мне от тебя ничего не надо, — в этот момент сердце забилось быстрее, что она давно простила, забыла, поняла. — Ты не думала об этом, когда издевалась над моей дочерью, и когда ты напугала её моим погибшим сыном в то первое сентября. Ты не думала о её чувствах, что и как ей. Больно не больно. С чего я теперь должна думать о тебе, и как тебе больно? Ты одиннадцать лет не думала, я тоже не думаю, и не думала. Единственное, о чем я думаю. Что ты лишили меня последнего ребенка. За это спасибо не скажу. Поэтому нет, я даже слышать ничего не хочу о тебе и о твоих извинениях, извиниться надо перед живыми, а не перед мертвыми, теперь уже поздно. Ты сама во всем виновата. Не думай, что я тебя прощу. Я тебе больше скажу, я слышать и видеть такую мразь, как ты не хочу, — она разворачивается и уходит, а я так и остаюсь стоять. Я не ожидала такой реакции. Я думала она меня поймет, что мы с Соней в какой-то степени были одинаковы, я думала, что она возможно даже ждет моих извинений. Но нет. Они теперь не кому не нужны. Я почему-то была уверена в другом. Я знала, что ее мать вероятнее всего меня ненавидит, но… Не настолько. Я уже жалею, что решила приехать сюда. Правильно классуха номер не дала, знала, что будет хуже мне и ей. Хотя, я опять думаю о себе. Наверно надо думать о ней. О ней. О ней, я все время сейчас думаю о ком-то, обо мне кто-нибудь волнуется? Нет! А ну да, всем похуй! Почему никто не думает, что мне тоже больно! Почему все так зациклены на себе, что не в состоянии меня услышать! Хотя, я же не слушала. Но никто не отменяет той боли, которая во мне сейчас была. Я знала, что мне будет проще, если мать Сони меня услышит, это было бы своеобразной победой за все, что произошло. Но чуда не было. Я не понимаю, с чего я вообще решила, что заслуживаю прощения. Я, столько дерьма сделала, я не знаю простила я бы я сама себя за это. Но ответ пришел быстро. Не простила бы. Вспомнился случай, когда я встречалась с теми уродами из своего детства, простила ли я их за тот год унижений и буллинга? Нет, конечно, и не собираюсь. Простила ли я Макара за домогательства? Нет! Потому что такое нельзя прощать! И сейчас я в той же самой ситуации, меня нельзя прощать. Хотя, я могу быть исключением из правил, я ведь все осознала, я поняла, какой сучкой я была, наверно только за осознание прощают. И у меня оно было, но никто не хотел этого делать. Потому их раны были слишком глубоки, по сравнению с тем, что я чувствовала находясь в школе. А боль, я как Соня не испытывала, я испытывала чувства власти и собственного достоинства. Только, как мне теперь жить непрощенной? Хотя, стоп. Отец! У неё есть отец! Это мой последний шанс! Шанс на прощение! Я возвращаюсь домой ближе к двенадцати, уроки в школе еще идут, надо бы сегодня Вике написать спросить, как дела. А-то у нее всегда какой-то треш в жизни, прям, как у меня. Гоша активно лезет ко мне и утыкается в бок. Потом вертит головой и смотрит в окно. Снег? Нормально до ноября, хотя, завтра все растает, потом обязательно дождь, и буду я на своих каблуках, кататься по асфальту, очень весело. Захожу на фэйк страницу, на которой вчера разместила свой фик. Да, как я и ожидала ни черта, круто. Блять! Меня даже тут не читают! Я понимаю ещё Фикбук аудитория не слишком умная, но в «Instagram» я думала она поумнее. Ключевое слово «Думала». Нет, я понимаю, что вы сейчас скажите, что я не умею ждать, и что как можно чего-то добиться за один день. Но самое смешное я добилось! Я добилось клиентов и приемов относительно быстро. Ну, как, платишь деньги, выставляешь антураж, и все, эти тупицы бегут к тебе, как чайки. А тот нихрена подобного! Я понимаю, там не читали из-за большего объема, тут уже объем убрали! На текст от силы одна минута! Я даже картинку добавила! И нихрена! Просто! Правильно мама говорит, что я со своего писательства никогда ничего получать не будут, издадут максимум одну книжку и все, и на это я не проживу. Что читать меня по жизни, только какие-то мои друзья. А у меня всего двое, и то Вика не читает, а насчет Оли не знаю, а Саша наверняка послал всю эту херню. Ну че, неплохо начинала. Не знаю, меня все задолбала, я не вижу толка пытаться что-то делать. Четыре года пытаюсь, а толку ваще ноль. Читают всех, кроме меня! Моя графомания не кому не нужна! Может блять сюжет уже попроще сделать? Не знаю, наверно не кому не сдалась моя история про детский дом и всякие проблемы, которые я параллельно поднимаю там, типа сексуального насилия и буллинга и остальной херни. Короче надо писать проще и наверняка сокращать все эти страдания персов. Не кому ничего не нужно. Заебали все! Вечером я стою в коридоре больницы, смотря на табличку с цифрой тридцать шесть. И не могу просто зайти внутрь. Сегодня нашла какого-то психолога, ваще левого, который просто указал, что работает с детскими травмами. И сейчас я понимаю, что просто не могу войти в кабинет сесть напротив этой женщины и начать выливать на нее все свои проблемы. Я слышу, как тикают часы. Стрелки доходят до шести. Ровно в это время у меня прием. Дверь открывается и на меня смотрит психолог. Женщина лет сорока в каком-то строгом темном костюме. — Вы Валерия, которая ко мне на шесть записана? — смотрит прямо в глаза, как будто в душу, и такое впечатление, что читает, читает, как открытую книгу. — Нет, я просто кабинет нужный не могу найти, — глаза начинают бегать, смотрю то на стены, то на диван, то на потолок. — Не знаете, где тут кабинет терапевта, — резко выдает мой мозг. — Терапевта? — она смотрит на меня, как на реальную больную. — Внизу, где указана, где, какие врачи расположены, — по-моему она поняла, кто я и сейчас пытается так то ли остановить, то ли что? — Спасибо, — резко разворачиваюсь и быстро-быстро бегу вниз по лестнице, а потом и из больницы. Я не могу. Просто могу. Я не могу рассказать о том, что было у меня в детстве, как такое рассказать? Я понимаю, что психолог наверняка слышала всякую дичь за свою жизнь и похуже меня, но это не делает ситуацию для меня проще. Какая мне разница, что кто-то говорил ей прям конкретную дичь в отличии от меня? Мне почему-то кажется, что вся история, которую я хочу рассказать просто насквозь пропитана каким-то отвратительным запахом. И что, если я буду её рассказывать, то мы просто задохнемся в её кабинете. Мне кажется, что она также меня осудит, как все в этом ебучем мире. Меня практически никто не поддержал, когда эта история всплыла. Ну, как в детстве там поругались и все, пришли к воспитательницам, те поохали, на мальчика даже не покричали, а просто поговорили смотря суровым взглядом и все. И потом мама с тринадцать добавила, что это оказывается простая невоспитанность. Невоспитанность?! Да это мразь мне жизнь сломала! Из-за него я такая! Из-за него я нюхала амфетамин! Она был первым человеком, который просто обесценил все мои какие-то переживания. А потом Олеся, как мне казалось лучшая подруга, сказала, что ниче такого нет, и со всеми такое было, но с ней почему-то. Сучка. Я не верю, что психолог не поступит также, да это человек с образование, адекватный, вроде бы. А у меня доверия уже нет. Не к кому. Я поняла, что об этом надо молчать, чтобы не было больнее потом. Как мне вообще ей это рассказывать? Я же сама по сути виновата в этом. Меня же никто силой не заставлял этого делывать. Меня просто просили под угрозой стянуть одеяло и в последствии ора воспитательниц, и все. Я по сути сама выполняла его желание, а значит и сама виновата. Я вроде где-то частью своего мозга понимаю, что нет, я не виновата, но большая часть орет, что я виновата. Что только я в этой ситуации плохая. И мне тупо страшно, что психолог подтвердит мою догадку. Что да, я действительно сама виновата, у меня ведь был выбор, оставить все, как есть, или играть по его правилам. Я выбрала второе. Значит виновата. Значит возможно даже развязала руки его будущей распущенности. Возможно из-за меня он пошел дальше. Все из-за меня. Я сама во всем виновата. Я сажусь на скрипучую качель и замерзшими пальцами пишу и Саше одинаковое сообщение. — Я приняла, — и указываю адрес, через полтора они оба на месте и смотрят на меня встревоженными взглядами.