Княжна II

      

март 1995

             Космос перестал скрывать своё пристрастие к кокаину так давно, что «картина» закидывающегося Холмогорова уже не вызывала особого всплеска эмоций, как то было в прошлом ноябре.              Вытянуть его с откровенно скользкой дорожки, выложенной белым порошком, бригадиры пытались почти год. Пытались, причем, разными способами: Фил на себя примерил роль мозгоправа, который Косу объяснял, что друг губит себя, что ему этого всего не надо, и, вообще, он всем им потом «спасибо» скажет, когда бросит каждый приём пищи завершать дозой, и поймёт, что делал с собой. Саша ничего не говорил, выбрав поучительное молчание за лучшую «технику».       Пчёлкин же намеренно Холмогорова называл «торчком» и «нариком», не упуская ни одной попытки Коса задеть. Вдруг, думал, подобная манера «диалога» Холмогорова задолбает, и он, если не бросит, то хоть сократит частоту и объём доз.              Но всё без толку. Путем развивающейся не по дням, а по часам зависимости, Холмогоров перестал даже искать примерно ровные и чистые горизонтальные поверхности и выкладывал дорожки кокса прямо на своей ладони, с неё же и снюхивая наркоту.              И в какой-то момент они все втроем опустили руки — мол, хрен с тобой, надоело уже тебя, Косматый, спасать. Фил, Белый и Пчёла углубились в навязанную тем мутным ФСБ-шником сделку с чеченами, на родине у которых вовсю летели свои и чужие головы, и не принимали истеричных «праведных» речей ужратого в сопли Космоса во внимание.              Когда в тренировочном амбаре, в котором могли разворачиваться самолёты, Кос сидел на танке и выстраивал на фронтальной стороне ладони новую дорогу, Фил с Пчёлкиным уже не обращали на звуки «пылесоса» внимания. Больше их интересовали мишени, расположенные на расстоянии добрых семи, а то и десяти метров; тестируя оружие, какое должны были передать Исмаилу, — главному с «той» стороны — бригадиры вместе с тем тренировали и меткость, в их деле игравшую далеко не последнюю роль.              Валера зарядил полностью пистолет — красивый, под серебро — и на вытянутой руке, даже глаза себе не прикрывая, выпустил всю обойму в мишень. У Пчёлкина ничего не ухало, не ахало в груди от звуков выстрелов; выработал, так сказать, иммунитет. Он разложил на столике с жестким брезентом заместо скатерти автомат — куда более серьезный и массивный, если сравнивать с тем же пистолетом, тестируемым Филом.              Сорок седьмой Калашников… Классика и красота! Пчёлкин наполнил магазин патронами — хоть как-то ему в жизни пригодились практические уроки ОБЖ, за которые у него в аттестате была одна из немногочисленных пятёрок — и наперевес с заряженным автоматом направился к стрелковой позиции. Валера уже стоял у небольшой подзорной трубы. Удовлетворенно хмыкнул.              — Чего там, Фил, сколько в центр?              — А сам посмотри! — позвал его Валера. Хорошенький «Макаров» он убрал в ряд к другим пистолетам, уже прошедшим «тест-драйв», и, посмотрев на обилие огнестрелов, хмыкнул.              Да, у чеченов… намерения серьёзные. И ружья не менее… достойные.              Филатов плечи размял круговым движением. И смех, и грех. И в прямом, и в переносном смысле.              Пчёлкин на ходу поправлял ремень автомата, и тут, мать твою, как из-под земли, на пути у него вырос Космос. В руках у Холмогорова была его излюбленная деревянная коробочка, изнутри обитая бархатом и в себе держащая слишком тупое, чтоб порезаться, но достаточно острое, чтоб сформировать «дорогу», лезвие, «ноготочек» с коксом и металлическую пластину. С неё Кос снюхивал по большим праздникам, все чаще в небрежности отдавая предпочтение обычному столу, даже без клеёнки.              Неповоротливый, с заторможенными рефлексами, Кос не успел отойти в сторону. Бригадиры друг на друга наткнулись плечами.              Совершенно синхронно обернулись и не менее одинаковыми взорами обменялись, что осталось загадкой, как друг друга не спалили дотла. Витя выразительно дёрнул предохранитель, не упустил возможности, уходя, завернуть так, что снова плечом стиснул Коса в сторону.              В спину ему долетел какой-то неразборчивый бубнёж, но Пчёлу не особо это тронуло за живое; равно, как слону дробина, ругательство Холмогорова к самому Космосу же отскочило рикошетом.              — Ну-ка, чего там у тебя… — проговорил Витя, вставая к своей позиции. Чуть прищурился и явно увидел на мишени пять точек от выстрелов — три в круге, подписанным цифрой восемь, одна в «девятке», одна в самом яблочке.              Пчёлкин в одобрении отпятил нижнюю губу и, ухватываясь удобнее за АК-шник, кинул:              — Неплохо!              — Вот так мы и будем разбираться со всякими америкашками, которые на нас чего-то там вякают, — уверил не ясно кого Филатов.              Витя до того, как первый выстрел сделать, успел хмыкнуть, мол, будь Валера президентом заместо Ельцина, бухающего по-чёрному, может, страна их бы стала главным зверем на политической арене. А когда почувствовал в плечо отдачу оружия, уже не смеялся. Ухо малость закладывало, но Пчёлкин и к тому уже привыкать стал. Потому и стрелял, не меняя прицела. Стрелял, не морща нос от запаха пороха, щекочущего ноздри.       Стрелял, будто сам пулю мог схлопотать, если б в «десятку» не попал.              Бах, бах, бах!.. Фил покачал головой, в перерывах между выстрелами выдохнул в почти что искреннем восторге:              — Ну, что за экземпляр!.. — но Валеру не услышал ни стреляющий Витя, ни Кос, проверяющий свой старенький, но верный ТТ-шник. Выстрелы оглушали так, что волей-неволей пропадало дыхание в каком-то неясном рефлексе, до объяснения которого ещё не дошли врачи, и слух возвращался лишь, когда прекращалась пальба.              Пчёла нажал ещё раз на курок; тихий щелчок уведомил об опустевшей обойме. Он вздохнул в напряжении, прищурился и выдохнуть смог, когда увидел четыре дыры в десятом кругу. Остальные пули из автомата попали в девятый «сектор», густо-густо его испещрив.              Витя даже тому не улыбнулся. Потому, что не ждал другого результата — ведь «иного» результата быть в принципе не должно было, если учесть, сколько времени он проводил в этом ангаре или на других «испытательных полигонах»!..              А проводил Пчёла в них любой час, свободный от Ани, переговоров с чеченами, с Кавериным, невесть каким образом из частника, дающего крышу рэкетирам, выбравшегося в приближенные одного из рулевых ФСБ-шников. Снова и снова стрелял, тренируя глазомер, который, как думал до того, довёл до близкого, если не к «идеальному», так к «хорошему».              В ближней стрельбе до трёх метров Пчёла действительно стрелял так, что мог дать фору какому-нибудь Робин Гуду. Но какой толк от такого умения? Любой бы смог… А вот на расстоянии… всё было в разы и разы хуже. В первое время автомат так дёргался в руках Вити, что он прицел-то заново наводил по десятку секунд, что в условиях не тренировочных для Пчёлкина было бы роскошью, какую ему бы никто и ни за что не дал.              Потому стрелял. Много. Долго. Старательно.              И плоды были. Срывал Витя мишени, в которых пули попадали, как минимум, в седьмой «сектор». Если так прикинуть, то Пчёла, если б в реального человека стрелял, мог… пробить выстрелом лёгкое. Или через бок пустить пулю, что тоже было более, чем весомо — ранение Белова в восемьдесят девятом году до сих пор было хорошим наглядным — и, Слава Богу, живым — примером.              Кос за их спинами вдруг дёрнул свой пистолет, проверяя наличие патронов — что он, в конце концов, белый ворон, пострелять с братьями не может? Но обойма маленького «ТТ» встретила пустотой. Холмогоров сам того не заметил, но лицо его, исхудавшее от частого употребления порошка, сложилось в «рожу мамонта»; где пули? Ведь точно пистолет заправлял…              И тут, как догадкой, мелькнула фамилия человека, в ангаре не присутствовавшего, но по вине которого они втроем и «тусовались» в забытом Богом селе, меткость тренируя:              — Белый, сука, ненавижу.              Фил с Пчёлой обернулись на поданный голос и сразу поняли всё: агрессия на всех и вся, на весь блядский мир была одной из первых стадий, исправно наступавшей у Коса после только-только принятой дозы. Надо было бы уже привыкнуть, что Холмогоров, новую дорогу занюхав, вдруг становился самым умным, а все вокруг него, повинуясь законам прямой пропорциональности, тупели.              И Витя привык. Равно как и к тому, чтоб кидать в ответ на праведно-ядовитые фразы Космоса не менее колкие реплики:              — Понеслась, — чуть закатил глаза, обращаясь будто к Филу, но на деле к Косу. — Он скоро кусаться начнёт.              — Чё-чё?! — сразу же взвихрился Кос таким рычанием, что, будь на месте Пчёлы та же Бричкина, несчастная возлюбленная несчастного нарика, то обязательно бы забилась в угол. Что с Людки взять, девка ведь…              Витя в спокойствии двинулся с автоматом к «складу», откуда думал взять новый огнестрел. Громко ответил:              — Через плечо!..              Зашел в полутень, куда-то за мишени. Не оборачивался, но уже успел выучить дальнейший ход действий на зубок — Кос подошёл к Валере, встающим на пути Косматого преградой, за плечи его взял жестом бухого отца, сыну читающего нравоучения только в том состоянии, когда язык от водки немел и не поднимался, и забубнил из разряда: «Ну, сука Белый, сука, ты же сам это понимаешь!..». И Витя мог дать кисть на отсечение, что вот прямо так Холмогоров и говорил.              Бинго. За спиной, за шагами, отдающими тихим эхом от стен из металлических листов, Пчёла услышал:              — Фил, ну, ты-то понимаешь, что наш товарищ же чмо, ну!..              В крови у Пчёлкина вместе с эритроцитами циркулировал порох, а в глотку ему сунули только-только заправленную газом зажигалку — иначе Витя не понимал, как под лёгкими всё схлопнулось в злобе, как в первый раз. Кос столько раз такие речи толкал, что Саня, который, казалось, только-только согласился оружием торговать, снова уходил в какие-то совершенно неясные и ненужные сомнения, чем Пчёлу бесил до судороги в пальцах.              Ну, блять, вот сколько времени они потеряли, пока Холмогорова окончательно за пояс не заткнули, а этот торчок все ещё успокоиться не может!..              — Базар фильтруй, алё!              Вскрик отскочил эхом от стен ангара, без труда долетел до Космоса. Тот в ответ, недолго думая, пистолет направил в сторону мишеней, за которыми Пчёла ходил.              Фил за запястье схватил Коса, словно думал, что ТТ-шник, несмотря на пустую обойму, в Витю выпустит не один и не два патрона.              — Космос, завязывай.              Кос, разумеется, не послушал — ну, куда там? Он только свободной ладонью пихнул Валеру в плечо, кинул куда-то в полутень, в которой едва ли сокол мог разглядеть силуэт Пчёлы. Что уж говорить было про Холмогорова, ловившего очередной приход?              — А ты молчи, чеченский прихвостень! — завёл старую шарманку Космос. — Я знаю правду, потому что ты и твой корешок, Белый, пошлёте оружие тем, кто мочит наших пацанов.              Фил, чьему терпению мог позавидовать самый несчастный великомученик, облокотился поясницей о столик со «стволами». Сказал, в который раз примеряя на себя роль бесплатного психиатра:              — Космос, ты не прав, — Валера такие вещи элементарные разжевывал, наверно, только Кирюхе, которому полтора года было. Не осёкся, даже когда Холмогоров, озираясь затравленным, но оттого и взбешенным животным, в него стрельнул взглядом, полным молний. — Ты сам знаешь, как всё срослось…              Пчёлкин же, плюя на толерантный разговор с существом, которое уже год назад для него перестало быть человеком, махнул рукой:              — Фил, чего ты с ним вообще разговариваешь?! — и, пройдясь между двумя мишенями, посмотрел на Коса, напоминавшего сутулую собаку: — Слышь, ты, толстовец! Ты сам эту тему нарулил, а теперь в лом, что тебя с неё подвинули?              — Да потому, что войны не было!.. — уже заезженным до дыр аргументом пояснил Кос. — И вас ещё не обрезали ваши корешки, понял?!              Вслед вопросу Пчёле в спину долетел выразительный звук цоканья языка, который был ответом Космоса на его же вопрос; мол, можешь не отвечать. Витя, так и не дойдя до склада, обернулся резко, чуть не потеряв равновесие на песке, что под ногами стелился неустойчиво.              В голове — миллионы формулировок с примерно одинаковым содержанием. С кем, блять, Кос его сравнил только что? С шахидом, что ли?! И кто бы, сука, говорил!..              В шее взорвались нервные окончания, когда Витя воздуху больше набрал и гаркнул более, чем лояльное:              — Да пошёл ты, козёл!..              И это стало спичкой, брошенной в бак с керосином. Точнее, сразу в два бака. Холмогоров с места сорвался, будто был бешеным псом, спущенным с поводка и свободным к погоне. Пчёла шаг сделал, моля только, чтоб Косу мозгов хватило не рыпаться, а ему самому грех на душу брать не пришлось и драться с дурнем.              Но, о каких мозгах была речь? Валера поторопился за Космосом, но тот уже был готов кулаками махать:              — Чё ты сказал, блять? — спросил, в ор срываясь сразу же. — Иди сюда, хули убегаешь?!              Пчёлкин не думал и мига. Бросил хорошенький автомат на песок, руки себе освобождая, и, развернулся, успев только рукава рубашки быстренько закатать.              — Ну, чего? Ты драться хочешь?              — Сюда иди, бля!!!              Сцепились. Пчёла первым удар сделал, на ходу замахнувшись и попав ровнехонько в челюсть, завалил Коса на песок. Но удержаться сверху не вышло — Холмогоров вился ужом, в захват взял Витю, и какие-либо попытки хорошей драки оказались бесполезны. Стало возможным лишь по песку кататься, пыль поднимая. Он руки сжал на шее у Коса, думая придушить; у Холмогорова рефлексы обычно притупленные в тот момент обострились, ставя драку выше сохранности своей головы.              По гладко выбритой скуле Пчёлкина махнул чужой кулак. Кожа сразу загорелась; что кровь потекла, Витя не верил, недостаточно серьёзным был удар для рассечения. А кожу содрать вполне мог.              — Сука!!! — звучало сразу два, а то, кажется и три голоса; Валера на упавших кинулся, принялся за плечи хватать в попытке разъединить. Но было поздно — оба загорелись. И плевать на песок, что лез в глаза, рот и нос, на штанины глаженных брюк и рукава чистых рубашек.              Только б всю дурь из головы Космоса выбить — не разговорами, так кулаками.              Пчёлкин ни то ударом, какой не особо обдумывал, ни то помощью Филатова, умудрившегося между ними пролезть, но перевернулся наверх. Зарядил кулаком; перстень, который после свадьбы с Аней на другой палец переодел, был неким кастетом, но не на четыре фаланги одевающимся, а на одну. И дал, дал по лицу. Невесть кому — было уже плевать; Фил, при всём уважении, знал, куда подставлялся.              Но попал всё-таки по Косу. Дыхание пропало, уступая место какому-то дикому рычанию; слова отдавали свистящими звуками, подбивая сильнее ударить. Плевать. На все плевать. Ещё один удар, давший по скуле, сменился на оборону, когда Холмогоров, прорычав что-то неразборчиво, ногой дёрнул, спихивая Пчёлкина обратно на песок.              — А-ну харе!!! — приказал Филатов.              Едва драчуны друг от друга оттолкнулись, Фил воспользовался мгновенной паузой и кинулся к Холмогорову. Почти за шиворот он Коса оттащил, и Пчёлу такая избирательность на миг отрезвила.              Мол, смотри, Валера за психа конченного, размахивающего кулаками, не тебя, а нарика считает.              «Что я, ровня ему, что ли?» — спросил у себя Витя. Вопрос оказался риторическим; пульс давал в виски так, словно его кто-то намеренно пытался Пчёлкину прощупать, а слюна превратилась в пену, пузырями оседающими на нёбе и корне языка.              Он сплюнул под ноги Косу. Крови на песке не оказалось, уже неплохо. Перевёл мощными вздохами дыхание, смотря, как Холмогоров, продолжая резанной свиньей верещать, пытался из захвата вырваться, но против бывшего боксёра не попрёшь — Фил держал намертво.              К Валере чувствовалось уважение, к Косу — максимальное презрение.              Грёбанное позорище.              Филатов взглянул на него так, что одновременно и осуждал, и успокаивал. Будто говорил: «Ну, чего ты с ним дерёшься, что с Коса взять сейчас?», а сразу следом добавлял: «Нормально всё, иди. Ещё глотки друг другу сейчас перегрызёте…». Витя в ответ только выдыхал резко, что для его слабоватой дыхалки были крутым испытанием, но только так мог себя удержать, успокоить и остудить.              Что-что, но с Валерой цепляться он явно не хотел. А за пару ссадин извинится завтра, когда кровь перестанет кипеть так, как сейчас паром дышит.              И Пчёлкин, убрав с лица растрепавшиеся колтунами волосы, подхватил автомат.              Развернулся, уже плюя на склад и целый ящик ружья, который ещё хотел проверить. Надо в Москву двигать, скоро пробки начнутся на Аминьевском шоссе, толкаться на развязке с Ленинским проспектом совершенно не хотелось.              Вслед ему от Космоса донеслось визгливое:              — Ссыкло!              Пчёлкин ничего не ответил.              

***

             Анна была зла. Потому что, если не всю, то бо́льшую часть актёрского состава «Софитов» после новогодних праздников будто подменили.              В январе Пчёлкина ещё списывала всё на «раскачку», на не отпустившее пятидневное похмелье. Но вот зима — пока что только календарная — кончилась, февраль передал — тоже исключительно формально — бразды правления марту, а труппа что на репетициях, что на постановках напоминала тучу сонных мух.              Вагнер уже задавал вопросы, что происходит. А Анна, не догадываясь, что отвечать, до боли кусала внутренние части щёк, активно в мозгу перебирала варианты более достойных замен честному: «Я не знаю». Не знала, но труппу старалась защищать. Хотя, вероятно, выходило гадко; списывала на тяжелую обстановку в обществе, на инфляцию, на переживания актёров о военной ситуации в Чечне, на, мать твою, даже холодную погоду.              Кристиан слушал, даже не кивая и не улыбаясь. И Анна, продолжая лепетать оправдания, какие её саму бы никогда не растрогали и не убедили, чувствовала, что готова была провалиться сквозь землю.              Гендиректор предлагал созвать кастинг, отчего Пчёлкина отказывалась так горячо — точнее, обжигающе холодно, — словно Вагнер ей предлагал абсолютное безумство, какое в голове Аниной было чем-то абстрактным.              Она не могла воедино выстроить актёров, её знающих около полутора лет. Если бы новые люди пришли, то всё бы пришлось начинать сначала.              А Анна не была близка к такой отчаянности, чтоб полностью идти ва-банк.              Потому перед репетицией исправно выкуривала вишневую сигарету в кабинете, сочтя никотиновую зависимость, наличие которой все ещё отрицала, самым лояльным проявлением своей слабости. Докуривала до фильтра, выбрасывала бычок на парковку и, вместе с вкусно пахнущим дымом, оставшимся запахом в волосах, в тканях одежд и мыслях туманом, выходила в зал сдержанной, строгой начальницей.              Свою «политику» Аня за глаза называла «политикой классного руководства»: сама ругала, но другим не позволяла. И сравнение ей нравилось своей точностью; ведь перед Вагнером выступала с такими речами, что адвокат какого-нибудь Люцифера или Вельзевула мог позавидовать. А с труппой говорила, сменяя кнут на ремень с большой пряжкой.              Ничего. Никакого прока. Февральская премьера, которую труппа ставила с шестого января, отгремела с грохотом проржавевшей машины, что была едва-едва в состоянии проехать два километра, а бо́льшие расстояния покоряла лишь с безумным тарахтением карбюратора.              Иными словами, отыграть отыграли, но, когда Аня в день премьеры, десятого февраля, впервые со своего балкончика увидела, как люди с зала вышли ещё до конца первого акта, то поняла: пьеса вышла настолько отвратительной, что гости не собирались её досматривать.              И тогда она, наверно, впервые с января девяностого года, почувствовала, как сердце разбилось. Максимально клишированная, избитая фраза, которую, когда слышишь, толком даже не воспринимаешь, не вдумываешься в услышанное, — вот до какой стадии приелось выражение — но иных слов Пчёлкина тогда подобрать не смогла.              Боль в грудной клетке ощущалась именно битым в пыль сердцем, осколки которого вонзались в лёгкие, мешая дышать.              Легче не стало, когда после вежливых оваций оставшихся в зале людей Аня в кабинете стыдливо расплакалась жестом маленькой девочки.              Пчёла успел к жене зайти до того, как девушка опомнилась и провернула ключ в замке. Обнял, подставляя супруге простреленное плечо, слушал её до тех пор, пока бывшая Князева не стихла, а если и позволяла словам с губ срываться, то уже не переживания свои мужу высказывала, а говорила тихие-тихие благодарности.              Что рядом оказался. Не осудил за потёкшую тушь и причину, по которой нижние веки сделались тёмными. Что в висок целовал жестом, внушающим слепую веру в лучшее, но руками сильными за плечи держал крепко, так, что Аня осознавала — с поддержкой мужа она могла выстоять против всего. Даже против собственных мыслей.              Февральский «триумф» стал ударом под дых, пощечиной, если угодно. Но Анна ни того, ни другого стерпеть не смогла и не собиралась. Потому, как проклятая, гоняла себя, а вместе с собой — и труппу, добиваясь от них результата через пот, кровь и слёзы.              После продолжительных репетиций Призовин язык мог на плечо закидывать, что уж было говорить про актёров… Но Пчёлкина снова и снова репетировала один прогон за другим, собирая постановку по частям, доводя картину до идеальности, а актёров — до усталости.              В какой-то момент Анна, на сцену смотря, на которой труппа, ещё полгода назад играющая так, что Станиславский мог хлопать стоя и голос срывать в криках: «Браво, бис!», подумала, что в этом всё и дело. Актрисы и актёры устали, запыхались, запутались, нуждались в перерыве, поблажке.       Но отчего? За какие заслуги им давать «фору»?              Этого Пчёлкина понять не могла. Потому и созывала репетиции каждый день, за исключением воскресенья.              Кнут бил, плётка щёлкала, подгоняя труппу к подготовке новой пьесы, премьера которой была назначена на конец апреля.              Анна выдохнула; глаза болели, будто зрению добавили, как в фоторедакторе, сильной резкости, отчего у всех вещей вокруг будто появился тонкий, но очень броский черно-белый контур. Сняла с переносицы «рабочие» очки, прописанные одним из лучших офтальмологов столицы с января, убрала их в футляр — портить зрение до того, чтоб носить очки на постоянной основе, хотелось меньше всего.              Мысли о театре не отпускали даже дома, когда Пчёлкина сидела в гостиной. Она, если быть совсем откровенной, не до конца поняла, как снова оказалась на диване не со старенькой книжкой любимого Буссенара в обнимку, а с листами сценария «Песен на улицах Мюнхена». Но опомнилась, когда уже перебрала заметки, сделанные чуть ли не на собственном колене.              Может, дело было в самой пьесе, которую ставили — вдруг слишком скучная, или, напротив, тяжелая для труппы? Как бы Анна не относилась к фрау фон Кох, своим поведением напоминающую ей девочку-переростка, Карла писала сценарии такие, которые труппа всегда хорошо чувствовала и понимала. А сейчас подруга Вагнера залегла на дно — что с ней стало, Пчёлкина не знала, но в близких кругах герра о Карле фон Кох не звучало ни слова.       Да уж, правду говорят — начинаешь ценить, только когда потеряешь. Сценариев фрау фон Кох это тоже касалось.              Она мыслями хмыкнула, обвела взглядом гостиную, каждый угол которой знала так хорошо, что с закрытыми бы глазами могла по ней ходить.              «Так что? Может, рассказ, права на который ты у того пацанёнка с литинститута Горького выкупила, для труппы слишком?..»              «Для них не должно быть что-либо каким-то «слишком» — осекла саму себя раньше, чем мысль успела закончить. И в знак протеста самой себе отшвырнула листы на стол.              Время близилось к восьми вечера. На газовых конфорках стояли ещё тёплые сковорода и кастрюлька. Анна есть не хотела, чувство голода перебив выкуренной у самой форточки сигаретой, и решила Пчёлкина дождаться. За окнами, запотевшими от изморози, виднелась зима, на любом календаре, на любой радиоволне, телепередаче наоборот говорили про весну; закрадывалось ощущение, что кто-то врал. Фонари, освещающие крупные транспортные развязки, своим светом делали сугробы, тающие медленно, точно нехотя, глыбами, на которые дворники и снегоуборочные машины скидывали грязный от песка снег.              Анна никогда не любила зиму. И радовать могло только, что постепенно, но дни становились длиннее. Хотя, в марте это ещё и не так сильно бросалось в глаза.              Батареи грели, как проклятые, но было холодно — по большей части, в груди. Мысли морозили, как декабрь льдом покрывал Москву-реку. Пчёлкина в задумчивости поправила плед, сбившийся в ногах комом, и чуть соскользнула вниз по дивану. Шумели цоколями лампы, чуть убаюкивая, но Анна спать не собиралась; голова от обилия размышлений, большинство которых касалось театра, напоминала жужжащий улей, и уснуть под шум этих мыслей было невозможным.              Да и, всё-таки, Пчёла должен скоро приехать…              В тот день он что-то задерживался. В принципе, как и все последние три месяца — исправно приходил позже привычных шести часов вечера.              Работа такая, Анна понимала — сама в похожей стези вертелась, крутилась, чуть ли не все силы из себя выжимая. Только вот соврала бы себе, и, вероятно, Пчёле, если б сказала, что к его поздним приходам относилась спокойно.              Нет, не спокойно. Как минимум — с напряжением, недовольством и, чего уж там, каким-то подобием жалости, которая, скорее всего, оскорбила бы обоих Пчёлкиных. Но уж слишком больно Ане становилось, когда Витя, стуча ботинками в прихожей, приходил в одиннадцатом часу вечера и вставал ещё раньше супруги, которая в мартовской утренней мгле сквозь сон едва могла увидеть стрелки на циферблате прикроватных часов на тумбочке.              Пчёла рисковал перегореть, отдыху себе толком не брал. И Анна, хмурившаяся на него за это, в то же время понимала, что сама ничем не лучше. Что сама пропадает в «Софитах» полный рабочий день, а дома вместо стареньких книжек перечитывает снова и снова сценарии, какие-то документы, отчётности…       Хоть Пчёлкина и не любила всяческие поговорки, пословицы и иные фольклорные мудрости, но мысленно усмехалась, что, мол, правду говорят: муж и жена — одна Сатана.              Дверь, как в награду за понимание и смирение, щёлкнула. Замок провернулся, являя Ане мужа до того момента, как перестал ходить наземный общественный транспорт.              Она скинула с голеней плед, поспешила в прихожую; шерстяные носки, связанные свекровью, глушили шаги и позволяли идти бывшей Князевой тихо-тихо, как не ступали даже кошки. Аня не планировала сюрпризом прыгать на спину Вите, потому, не скрываясь, вышла к нему в коридор.              Но вместо мужа увидела его потрепанную версию:              — Это что такое? — спросила с порога Аня, и голос, с которым вопрос задала, вдруг очень напомнил ей интонацию мамину. Екатерина Андреевна похожим тоном разговаривала, когда к ним прибегал Сашка, на тот момент учащийся ещё в младшей школе, в запылившейся курточке-пиджаке, красным пионерским галстуком, с шеи съехавшим куда-то за воротник рубашки, и значком с лицом Владимира Ильича в кармане брюк.              В тот день Пчёла напоминал Ане любящего помахать кулаками школьника, каким, вероятно, и был на самом деле, но каким его тогдашняя Князева не помнила. Волосы, что каждое утро Витя привычно укладывал каплей геля, передними прядями лезли в глаза, рубашка была вытянута из брюк, и на её черной ткани отлично виднелась пыль.              Когда к ним на Введенского забегал Сашка, Аня, заполняющая обычно прописи, не понимала, чего мама так удивлялась съехавшей набекрень пилотке Белова, почему ругала за растрёпанный вид. Мол, что такого — мог упасть, а мог поцапаться с кем, мальчишка ведь… А теперь Пчёлкина Екатерину Андреевну понимала прекрасно. Вплоть до пропавшего голоса и глаз, выступивших на выкат.              Пчёла в ответ на вопрос только, молча, снял с себя утеплённое пальто. Скинул ботинки; те ударились о пол так, что на коврик отскочили брусочки снега, втоптавшегося в подошву.              Аня, о проблемах в театре забывшая, только рот раскрыла, руки чуть вскинула:              — Пчёлкин, в чём де?..              Договорить не успела. Муж подошёл, губами прижался к Ане так, что она в поцелуй едва пропищала окончание своего вопроса. На кончике языка появился привкус табака, к которому ей самой было уже не привыкать, но у Пчёлкиной всё равно ноги подкосились — что устоять, что на пол рухнуть стало одинаково тяжело.              Девушка на носки привстала, увлекаемая в поцелуй, как водоворотом. Она бы губы расслабила, голову откидывая в ладонь Витину. Только запах песка, кажется, проникший всюду, не позволил раствориться во внезапной крепкой ласке.              — Привет, — совершенно буднично проговорил Витя, губ её толком не отпуская. За талию обнял, на полную стопу поставил так, что у жены пятки глухо по паркету стукнули, и чуть в сторону её подвинул.              — Ты ела?              — Тебя ждала, — ответила Аня, мокрые от поцелуя губы невесть зачем поджимая.              В напряжении подобрались нервы. Ослабевшее за последние два года зрение стало сильнее от прищура зелёных глаз девушки, когда Витя, направляясь в ванну, кинул с недовольным цоканьем языка:              — Ань, мы, вроде, разговаривали на эту тему. Ешь без меня, сейчас дел невпроворот, я к ужину не успеваю…              — Вить, в чём дело?              Он зашёл в ванную и до того, как успел дёрнуть изнутри шпингалет, Анна положила пальцы на косяк. Теперь, если бы и захотел закрыться — не смог. Что-что, а жене пальцы щемить, ломать явно не думал.       Влажный воздух ванной комнаты душил; Пчёла посмотрел на супругу чуть исподлобья.              Ласково, но настойчиво сказал:              — Малыш, я сейчас.              — Верю.              Аня быстро поняла — всей правды она из мужа не вытянет. Узнает часть, и то в самом лучшем случае. И хотя это и раздражало до желания ладони в кровь расчесывать, Пчёлкина смирилась. Может, слишком быстро смирилась, но она подошла ближе, за спиной своей оставляя захлопнувшуюся дверцу, и принялась снимать с Вити рубашку.              Жест, в мужском понимании, вероятно, значил непрозрачный намёк, — хотя, почему только в мужском, в женском, скорее всего, тоже… — но Аня явно тогда не думала о кусающих поцелуях куда-то в ключицу. Сжала челюсти, за зубами удерживая язык и вопрос из разряда: «Где ты так перепачкался?».              Ведь Пчёлкин всё равно не ответит.              — Ань, — позвал Витя, держа за запястья, что были в его кулаках всё равно, что спички.              Бывшая Князева в ответ мотнула головой, мол, тихо, и продолжила одну за другой расстёгивать пуговицы. Под взглядом его внимательным, немигающим, ощущающимся так же, как чувствовался, наверно, лишь пласт калёного добела железа, жена пояснила:              — Постирать надо.              — Аньк, тут по мелочи…              — Пчёлкин.              Одну фамилию его — и её собственную тоже — она произнесла с нажимом, от которого Витя, вероятно, взорвался бы. Но на жену нельзя. Она у Пчёлкина одна такая, любимая, хорошая, тем более, хрупенькая такая… И, может, тонка лишь телом, а мыслями ещё не известно, кто из них сильнее будет, одного сложения Аниного хватало, чтоб Пчёлу остановить.              Одного тела — за глаза. Что уж было говорить о любви к Незабудке?              Витя вздохнул так глубоко, что полоска её обручального кольца задела обнажившуюся грудь. Потом руки развёл чуточку, по бокам себя хлопнул и на выдохе кинул:              — Настырная, а!..              Аня усмехнулась, невесть что и кому этой улыбкой говоря, и стянула с покатых плеч рубашку. Коротко осмотрела ткань в поисках дыр. Смяла, не жалея уже рукавов и воротника — всё равно снова после стирки гладить — и бросила в барабан стиральной машинки, стоящей у стены ванной.              А сама провела руками в лёгкости, какой стоит поучиться бабочкам, по груди мужа, кончиками пальцев едва касалась, ища синяки. Но жутких красных гематом, в ближайшие времена обещавших сменить один цвет на другой, не нашла. Всё, за что мог взгляд зацепиться — прошлогодний шрам на плече, оставшийся от пули-дуры Луки.              Аня задумалась, и венка на шее колыхнулась в такт её глотку. Пчёлкин в ответ только сильнее голову наклонил, думая ей в самые-самые глаза заглянуть, и сказал вещь, которую произносил уже до этого:              — Видишь? Сказал же, нет ничего.              И враньё его — как на лицо. И в прямом, и в переносном смысле. Муж чуть губы поджал, и Аня уже успела этот жест изучить — привирал. Да и на скуле была содрана кожа, обещавшая по законам физиологии скоро покрыться струпом.              Пчёлкина коротко брови нахмурила в размышлениях, до которых Вите было не дотянуться, и по истечении нескольких секунд решительно толкнула мужа в сторону бортика ванной.              — Сейчас буду, — пообещала и вышла.              Пчёлкин выдохнул — ну, в самом деле, настырная!..              В глубине квартиры хлопали дверцы шкафчиков, журчала вода, наливаемая в стакан, а Витя смотрел на себя в зеркало, запотевшее в самых углах. Муть по краям рамы напоминала белую виньетку. Он не кричал на кухню жене. Дождался, когда она появилась опять на пороге, ничуть не обманывая, — Аня суммарно и на минуту не отлучилась — и попытался за бёдра её обнять, не пустить слишком близко к лицу своему.              — Не надо, Анют. Царапина же, по фигне…              — Вить, не дёргайся, ладно? — спросила снова так, что захотелось глаза закатить, а потом ей руки исцеловать. Невозможная, просто невыносимая в своей ласковой сдержанности! Если такая действительно существовала.              — Раз «по фигне», то мне не сложно.              Она смочила диск в кипячёной чистой воде, чуть отжала. Провела по скуле, промывая, с небольшим нажимом проводя. Неприятное давление на содранную кожу вынудило поджать губы в откровенно пацанском жесте, за который Вите сразу же стало стыдно — что он, в конце концов, сопляк хныкать?       Анна наградила его проверяющим взглядом, от которого у девушки органы в грудине перетасовались. Сам Пчёлкин глаза прикрыл.              В следующие разы, когда жена вымывала из царапины мелкий мусор по типу пыли, песка и капель растаявших на его щеках снежинках, Витя мускулами лица не дёргал. Только крепче руки сжимал на бёдрах Аниных.              Девушка молчала. Самое важное лежало на поверхности — Пчёлкин подрался. Действительно, вспомнил детство и с решил помахать кулаками. С кем? — вопрос, хоть и интересующий серьёзно, на тот момент стал вторым, не таким важным. Из-за чего? — вопрос, интересующий ещё сильнее, но по важности вообще третий.              Она только промакивала сухим бинтом маленькую его ранку, не стоящей, наверно, такого внимания. Молчала, не спрашивая, молчала, настойкой календулы дезинфицируя и заживляя.              Пчёлкин почти шикнул, но вовремя сцепил зубы. Пальцы — крепкие, знакомые до равных нежности и похоти — крепче сжались под ягодицами Аниными. Она под давлением чуть вперёд толкнулась, чуть на груди не заваливаясь к мужу.              — Вить, не дёргайся, — напомнила ему, а сама свободной рукой приобняла за шею, чтоб проще было держаться.              Пчёла почти огрызнулся, напоминая, что, всё-таки, щипало, но вовремя вспомнил, что ему не Фил и не Людка рожу настойкой мазали. Жена, в конце концов, лечила, а не «абы кто».       — Ладно, — но с усмешкой безобидной, ставшей для них нормой ещё в девяносто первом, добавил, поглаживая ей ноги: — Ты только подуй.              До уха долетело хмыканье Анино, и, если б глаза приоткрыл, увидел, как уголки губ потянулись вверх в несимметричной улыбке, что так и подмывало кинуть какую-нибудь колкость. Но Пчёлкина дёрнула только щекой и, снова прижимая бинт к подбитой скуле, послушно подула.              Витя стал вдруг напоминать довольного кота, а когда Аня свободной рукой в спутанные волосы ему зарылась, почесывая кожу головы, и протянула, как нараспев:              — У кошки боли, у собачки боли… — то совсем расплылся.       Пчёла почти фыркнул, но недовольство переросло в смех. И он, посмеиваясь на вдохах, руки переложил на талию супруги, к себе дёрнул так, что она прижалась тесно-тесно. Чуть в ванную не рухнули с бортика, но девушка, ахнув, успела руку выставить, облокотиться о стену, выложенную кафелем.              — Витя, блин! — выругалась в сердцах. — Ну, на спину не заваливайся! Костей бы не собрали!              — Да ладно тебе, — мысленно махнул рукой, а сам лицом ткнулся в изгиб её шеи. Пахла Аня книжными бумагами, вишневыми духами и… какой-то странной горечью. Но Пчёле нравилось.              — «Да ладно тебе», — повторила, носик хмуря. Распрямляться стала, за собой поднимая и Витю. Потом неспешно высвободилась из рук так, словно скользила в них; пальцы Пчёла гладили, в то же время цеплялись на одежду, изгибы, будто рыболовными крючками.              — Аня.              — Больше нигде ничего нет? — спросила, осмотрела плечи, спину. — Руки, ноги, голова целы?              Он качнул головой, взглянул так прямо, что не потребовался бы полиграф — все в глазах прочесть можно было. Девушка вернула ему внимательный взор, словно глазками-лазерами с «минус»-полтора думала под кожей увидеть синяки, какие бы к завтрашнему дню зацвели на теле мужа хризантемами, но по итогу поверила. Сама не услышала, как выдохнула, развернулась, бросила использованные ватные тампоны и бинты в урну.              Пчёлкин немытыми пальцами пытался коснуться щеки, но рану саму не тронул. Только чуть ниже коснулся. По мышцам, проходящими под содранной кожей, почувствовались его касания рябью мелкой боли.              Аня ополоснула ладони. Витя на спину её, облаченную в тёмный халат до колен, посмотрел так, словно ему этикет запрещал заглянуть в отражение зеркала над раковиной, а оттуда — в лицо супруги.              — Что, не спросишь ничего?              — А ты ответишь? — спросила в ответ Анна, даже не подняв взгляда от сырых ладоней.              От услышанного вопроса, явно риторического, захотелось усмехнуться так, что бывшая Князева могла бы в недовольстве руки скрестить, но Пчёлкин сдержался. В который раз за эти три — или когда он там домой зашёл?.. — минуты.              Рука сама по себе сжала переносицу, глаза зажмурились. Просто… устал. Спать хотел. Или проголодался. Или всё сразу, оттого и зубоскалит почти на всё. И супруга тут явно ни при чём. Не она же, в конце концов, Косу в ноздри наркоту пихает? Не она же тянет сделку до невозможного? Не она, разумеется…              Он поднялся с бортика ванной и, чуть за спиной её покачавшись, как для «морального устрашения», обнял Аню за талию. Господи, худая какая!..       Подбородок Пчёлы ровнехонько в изгиб её шеи ткнулся, нос — в пряди, ещё малость сырые от недавнего душа.              — Анют, а ты знаешь, что я тебя люблю?              — Догадки были, — хмыкнула ему в ответ и, прижавшись спиной тесно к груди его, развернулась. Поясница уткнулась в холод раковины, а сама Аня на Витю посмотрела. И только, казалось, стало легче дышать в душной ванной, так ранка — незаметная для любого случайного прохожего, с которым Пчёлкин мог столкнуться на улице, в подъезде или ещё где-нибудь — бросилась в глаза.              Она положила руки сырые на грудь ему, забыв, что забыла ладони вытереть. Витя втянул воздух так, будто к нему приложили лёд; Аня почти рассмеялась, но вместо подобия хохота откуда-то с горла вырвалось сухое хрипение. Будто киноленту зажевало в старом проекторе.              Догадываясь, что ответа всё-таки не получит, Пчёлкина попытала удачу и тихо уточнила:              — Вить, ты только скажи мне… У тебя всё хорошо?              — Нет, — качнул он головой и раньше, чем в голове у супруги вспышкой электричества мелькнули одни из самых дурных «мотивов» его проблем, Витя наклонил голову, посмотрел привычно исподлобья, но с лаской, и моргнул: — Мне супруга в ответ на моё чистосердечное признание не сказала ничего!..              Ане хотелось дотянуться до почти опустевшей пластмассовой бутылочки шампуня и дать ею Пчёлкину по голове.              – Балда! — воскликнула, по итогу глаза раскрыв шире, и в угрозе покачала небольшим кулачком из пальцев-спичек. Пчёла покачал головой, поцокал языком; от очередного возмущения его остановили Анины губки, всё-таки погладившие его скулу, от неё скользнувшие к уголку рта и дальше.              Мужчина в ответ только вздохнул осторожно и кончиками пальцев ткнулся в позвонки девушки, к себе ближе её утягивая, но не сильно больно. С ней любое движение, касание, порожденное даже страстью, разжигавшейся от одного правильного взгляда, старался делать осторожным.              И, вообще, другой человек рядом с ней. Ему такое говорили другие. Пчёла сам это за собой замечал — слишком трепетным для среднестатистического мужчины, слишком чутким для любого криминального авторитета становился, когда в его руке была рука Ани.              Но, если так подумать, с кем ещё быть «не таким», как не с ней?              — И я тебя люблю, родной, — шепнула ему Аня в губы так, что захотелось невероятно взвалить её на плечо себе и унести к ближайшей горизонтальной поверхности. Распластать жену на ней не столько с желанием одежду сорвать и стать единым целым в, вероятно, самом зверском смысле этого высказывания, сколько в мечте губами ей шею до кашля расцеловать, защекотать.              Она разрушила фантазии одним уточнением, звучавшим всё так же ласково, но спрашивающим вещь совсем не желанную для него тогда:              — Но, если серьёзно? Всё в порядке?              Пчёлкин в ответ только отодвинул от лица её, по форме напоминающего строго обсеченный алмаз, прядь. Потом ещё раз; что-то внутри, что-то из жизненно важных органов, трещало швами и мышцами, когда он, прикинув мысленно, понял, что в порядке было не всё.              Работа шла медленно. Космос откровенно бесил тем, что палки в колёса вставлял своими финтами, на которые его толкал кокаин, а ситуация в Чечне не терпела долгого размышления. Всё разом.              Пчёлкин дёрнул щекой жестом небрежным, какой для Ани должен был сойти за успокоительное, и, руки спустив на шею жене, уверил бывшую Князеву:              — Прорвёмся, малыш. Поужинаем?