Княжна II

      — Я ухожу.              Заявление по громкости своей можно было бы сравнить с грохотом молнии, от которого обычно вздрагиваешь, вскидываешь голову, пытаясь на небесах встретить белые молнии.               Анна не шелохнулась, чуть ли не смертными грехами себе пригрозив в случае, если дёрнется слишком явно и резко. Подняла взгляд на говорящего поверх стёкол своих очков. И подумала сначала, что зрение за секунду упало настолько, что картина перед глазами пошла размытыми пятнами, а самой ей увиденное померещилось. Но потом, когда на стол упало заявление о добровольном уходе, опустившееся к обилию иной Аниной документации первым пожелтевшим берёзовым листом, поняла — не казалось.              Тарасова, стоящая над её столом, держа осанку, сдержанно произнесла:              — Подпишите.              И не ясно стало, просила она или указывала. Анна, слыша, как в левом ухе что-то запищало, простреливая, взглянула внимательно на актрису. То ли для неё этот день стал настоящим праздником, то ли попросту привычными сделались шмотки, бросающиеся в глаза ластящимися, будто стекающими по телу тканями, но Тарасова одета была, как на красную дорожку.              И взгляд — гордый, самоуверенный — прямо будто специально для камер был подготовлен, которых у Пчёлкиной в кабинете было мало. Точнее, одна, под самым потолком.              Режиссёр взяла в руки договор. Пробежалась глазами по небольшому тексту, главную суть которого можно было вместить в одно предложение: Анна Григорьевна Тарасова хотела уйти с «Софитов» по собственному желанию.              И что-то Ане напомнила эта ситуация. А именно — прошлый март, который ознаменовался громким, скандальным уходом Дианы Лариной, своим психозом круто подставившей чуть ли не всех: актёров, зрителей и, в первую очередь, помощника театрального режиссёра, на которого тогда упали проблемы по поиску замены.              В тот миг бывшую Князеву потряхивало, но то режиссёр скрывала за пустым лицом, словно об уходе Тарасовой была предупреждена заранее. На самом же деле откровенно хотелось придушить стерву, которая весь год ставила себя выше всех, кого только встречала на пути. И позволяла это только потому, что её кто-то старательно пропихивал.              Имя «мецената» Анна знала — вероятно, Кордон позаботился. Самого Вагнера купил, купил продажное издательство. А теперь разыскал для Тарасовой лучшее место?              И, что, ему не жаль всех затрат? Думает, окупится?              Пчёлкина поклясться могла, что лицо подставила под смачный плевок — вот как было мерзко. В прошлом году её заставили взять в основной состав актрису, которая для Анны была лучшей из худших, а спустя год сука, потрепав вдоволь нервы режиссёру, Призовину и всей труппе, уходит? И опять — в период подготовки премьеры, которая и без того рушилась по частям, отказываясь складываться в достойный спектакль?              Подстава, из года в год повторяющаяся, на глазах Пчёлкиной превращалась в закономерность.              Анна взяла ручку в ладонь. Хрустнула пальцем. Стало ещё гаже — признавать, что Тарасова была одной из главных надежд грядущей премьеры, не хотелось совершенно. Но посмотреть в глаза правде была обязана.              Актриса, ни то посчитав тишину за немой вопрос, ни то решив пустить в Пчёлкину одну из последних отравленных стрел, дёрнула подбородком к режиссёру и добавила:              — Мне здесь больше делать нечего.              — Давно планировала? — спросила Анна, решив, что злобы и крики оставит в стенах кабинета, когда Тарасова уйдёт. Настолько унижаться перед сукой, чтоб перед её глазами истерить, она явно не планировала.              Возлюбленная Кордона усмехнулась вдруг уголком губ, накрашенных в перламутр, и ответила так, что Пчёлкина, хоть и сидела в кресле, почувствовала, как стала падать куда-то в пустоту:              — Сегодня утром всё поняла.              Это был не столько удар под дых, сколько внезапная и хорошая оплеуха, после которой одинаково жжёт и щеку, на которую пришелся удар, и руку, какой та самая пощечина и делалась. Анна сжала сильно-сильно челюсти, в прямом и переносном смысле прикусывая язык; левая нога, перекинутая через колено, в напряжении закачалась.              Девушка просила, чтоб только носок туфли ударился о ножку стола. Это её бы выдало с головой.              — Я благодарна «Софитам» за данный опыт, — защебетала вдруг Тарасова.              Пчёлкина подняла глаза. Щёки тёзки пошли складочками от сдерживаемой всеми силами улыбки. И в такт её словам кулак режиссёра сжался, пластиковый корпус затрещал, что Пчёлкина бы не удивилась, если б синяя паста потекла по пальцам, кляксами падая на заявление актрисы.              — Но в театре у меня нет никакого роста, Анна Игоревна. Меня ждёт киностудия…              — Меня не интересует, куда ты планируешь идти.              Ответ был резким и прямым — прямо-таки удар хорошего боксёра, каким раньше слыл Филатов. И Анна ни капли не пожалела, что рот Тарасовой заткнула. Кудрявая чуть ли не впервые посмотрела так, что могла, наверно, с кулаками кинуться, но взгляд Пчёлкиной, в тот миг обжигающий и морозящий одновременно, остановил.              Похожий актриса наблюдала прошлым вечером, в казино, у человека, который ей представился «китом-убийцей».       У говорящего были глаза… будто льдины. Очень цепкие. И у режиссёра… похожие.              По лицу Тарасовой пошла рябь, — поджались губы, сразу же расслабляясь, дёрнулись брови, глаза прикрылись — потом она, проглатывая оскорбление, на которое сама была горазда, кивнула:              — Разумеется, — и повторила, снова дёрнув подбородком. — Подпишите заявление.              Пчёлкина метнулась взглядом по листу. В заявлении стояло шестое марта, та же дата была на листках отрывных календарей. Анна, чувствуя себя так, словно подписывала акт о капитуляции, поставила подпись рядом со своими инициалами.              Тарасова протянула руку за листом, сияя изнутри и не пытаясь того скрывать.              Режиссёр открыла тумбу своего ящика и убрала заявление внутрь.              — Получишь, когда отработаешь две недели.              Произведённый эффект был выше всяких похвал. С лица актрисы сползла гримаса заносчивости, словно на только-только дописанную картину плеснули ушатом воды, и остатки былого творения Боттичелли потекли по щекам Тарасовой. Заместо заносчивой самоуверенности во взгляде выступила злоба, какую возлюбленная Кордона пыталась прикрыть вежливой улыбкой, но та скорее походила на оскал гиены.              Пчёлкина всеми силами сдержалась, чтоб не расхохотаться актрисе в лицо.              — Какие… две недели?              — Если ты захотела уйти, то стоило перед тем, как ставить мне условия, почитать трудовой кодекс, — пояснила Анна и сняла с переносицы очки. Мир заплясал, она зажмурилась.              — Там чёрным по белому написано, что ты обязана отработать две недели, за которые тебе должна найтись замена.              Вместо какого-либо ответа, на который бывшая Князева смогла бы придумать более колкую реплику, Тарасова вдруг посмотрела прямо в лицо Ане. А потом… рассмеялась смехом, который на постановках чаровал присутствующих.              Пчёлкиной хохот актрисы казался схожим со скрипом несмазанных качелей.              — Вы шутите? — спросила, когда грудь, показывающаяся из красивого декольте, перестала содрогаться. — Это вы вспомнили о законе?               — Не припомню, чтобы тебя кто-то обманывал за время работы, — Анна пожала плечами в сдержанности, которой от себя откровенно не ждала. Нога раскачивалась всё быстрее, и, кажется, двигалась уже больше по привычке, инерции.              — Все, наоборот, только шли тебе навстречу. Начиная от одного твоего появления в труппе и заканчивая каждой выходкой.              От тона по полу почти что стелился туман, и без того мёрзлые окна скрыли «пейзаж» парковки за рисунками тонкой изморози, когда Пчёлкина указала:              — Поэтому смени тон.              Сосуд терпения, который балансировал на грани заполненности с того момента, как Тарасова переступила порог «Софитов», вместил в себя последнюю каплю. И после каждой стычки, спустя пару часов, когда Анна остывала, часть содержимого чаши будто выпаривалась, давая ещё возможность актрисе нервы истрепать.              Но, видимо, кончилось. Тарасова — прекрасная и незаменимая по мнению журнала «За кулисами» — планировала покидать театр. И, может, высказывать актрисе всё, что у Пчёлкиной за этот год под рёбрами накипело, она не планировала, но осадить — впервые за всё это время — хотела точно.              У одной из главных звёзд «Софитов» и без того слишком долго были развязаны руки, а вместе с ними — и язык.              В ответ на этот указ по лицу Тарасовой снова прошлась точно рябь, и путём чудесных метаморфоз бывшая Князева увидела, прочла в зрачках тёзки крепкое матерное — причём, прочла почти что по буквам. Пчёлкина брови не вскинула, когда Анна, сохраняя последний оплот самообладания, в напускной вежливости проговорила:              — Анна Игоревна, у меня после праздника съёмки в Подмосковье. Я не смогу задерживаться в театре больше, чем… на день.              — Твои проблемы, — хмыкнула Пчёлкина и, поняв быстро, что что-то не складывалось в словах Тарасовой, уточнила ни то у неё, ни то у самой себя: — И, раз у тебя уже съёмки на следующей неделе маячат, то почему решение уйти из театра тебя озарило лишь сегодняшним утром?              Если бы в кабинет зашёл кто, то не смог бы вздохнуть без конвульсий — воздух электролизовался по секундам. Чем дольше был обмен взглядами двух Анн, тем сильнее гудел цоколь лампочки в люстре под потолком, готовый взорваться, если не сейчас, так через миг.              Тарасова молчала, но смотрела и дышала так, что напоминала режиссёру быка с корриды.              На периферии сознания мелькнула усмешка, что Князева сегодня очень удачно надела малиновый, почти красный жакет.              — Вы не смеете меня задерживать, — проговорила белокурая так, что каждое слово отдавало по ушам каким-то металлическим лязгом. В ответ бывшая Князева, чувствуя, как забивались мышцы плеч, едва мотнула головой:              — Конкретно сейчас — нет. Но в ближайшие две недели жду на репетициях.              И это было шагом на тропу открытой войны, переросшей из стадии тихой взаимной неприязни в прямые плевки ядом. Пчёлкина догадывалась, что ступала, если не на гранату, то в медвежий капкан как минимум, но отступать было уже поздно.              Пойти на попятную равносильно поднятию белого флага, цепляться дальше — то же самое, что танцевать канкан на минном поле.              И, в конце концов, разве цеплялась? Нет же. Только себя защищала, свою честь, достоинство и самолюбие, которые проплаченная Тарасова и без того круто под себя подмяла.              — Я приду, — пообещала Аня, вдруг закачав головой. Но кивки стали настолько частыми и короткими, что могло показаться, будто она была совсем неподвижна. — Только вот приду я с адвокатом.              «И я, кажется, даже понимаю, кем будет этот юрист, и каким способом — а конкретно, каким количеством купюр — он будет решать вопрос»              — Приводи, — кивнула Пчёлкина в барской манере, позволив себе лишь губы поджать на какой-то миг. Пальцы нашли подвеску амулета, чуть оттянули. Аня вслушалась в короткий глухой шелест металла о металл, старательно подстраивая пульс и очередность мыслей под размеренный шорох, захотела уже разворачивать Тарасову, посчитав разговор оконченным.              Только вот актриса вдруг усмехнулась, обращая к себе внимание, и думы, и без того не идущие под одну гребёнку, перемешались, как по нажатию кнопки. Аня взгляд подняла на тёзку, когда та, блеснув белыми зубами, как волчица перед выпадом, проговорила. Медленно, почти нараспев:              — Я понимаю, что и вы, в таком случае, не придёте одна. Ведь вы тоже далеко не беззащитны. Но подумайте, Анна Игоревна, все ли «ваши» люди придут вам на помощь, когда это потребуется?              С такой интонацией, таким взглядом задают риторические вопросы. Режиссёр посмотрела на Тарасову, и серебряная пчёлка в пальцах показалась раскалённой. Актриса усмехнулась опять, когда на шее у Анны от каких-то догадок — близких, но мутных, таких, какими могли бы показаться буквы при дальнозоркости — шипастая лоза закружилась, обнимая.              Бывшая Князева пообещала себе, что, если голос дрогнет, вырвет гланды голыми руками, и уточнила:              — Всё сказала?              Тарасова в ответ вздохнула так сильно и глубоко, что выдох коснулся даже щёк Аниных. До того, как режиссёр приказала ей проваливать, актриса развернулась и с резвостью, спешностью, которую Пчёлкина наблюдала только на сцене, вышла из кабинета.              Задрожал косяк. А вместе с ним — и что-то в голове, горле и всём Анином теле.              Пальцы в судороге потянулись за сигаретой.              

***

             Призовин был в такой ярости, что Аня, если б не знала причины его громких ругательств, сотрясающих стены кабинета, то напугалась бы натурально.              Михаил Янович был близок к тому, чтобы рвать, метать любого, кто ему бы хоть слово сказал, но это и не удивительно — неприязнь помощника главного режиссёра к Тарасовой самим Мишей нисколько не скрывалась. Благим матом при труппе он её, разумеется, не крыл, но не ограничивался в презрительных взглядах, обращенных к актрисе.              — …терпеть невозможно! Если для неё театр был «перевалочным пунктом», то нахрена она из кожи вон лезла так, всех под себя подгибала?! Ещё был бы талант, а так! Спеси больше!!! — расхаживал туда-сюда перед её столом Призовин, напоминая Пчёлкиной, за какие-то секунды до его прихода успевшей выкинуть сигарету с окна, разъяренного тигра.              Она была готова подписаться под каждым его словом кровью. И, вероятно, сама бы поорала вместе с помощником, разрывая вместе со связками какие-то там документы — нужные и не очень — в ошметки.              Но была одна проблема: Анна Игоревна перебесилась до прихода Миши. Злость оказалась сильным горючим, но оттого, что вспыхнула резко, так же быстро и испарилась, заместо себя оставив выжженный пеплом вопрос:              Что делать дальше?              Кастинг был худшим вариантом — в прошлом году на пробах Аня не нашла ни одной достойной кандидатки. Девочки со второго состава «тягость» роли звезды не потянут; посетить репетицию «запаса» и выбрать среди девочек замену Тарасовой равносильно холостому выстрелу. Исакова, хоть и старательно плещет ядом в спину «примы», до уровня «основы» никак не тянет, а Алёна Громова, та, которая должна была выйти заместо Ани на ноябрьской премьере, вероятно, испугается упавшей на неё ответственности, отчего на сцену её придётся толкать чуть ли не силой, но то — тоже не вариант…              Рассуждения шумели в голове роем, который слышался обычно на пасеке, и не стихли ни при разговоре с Призовиным, больше напоминающим длинный яростный монолог Миши, ни при тишине кабинета, ни при пути до дома.              На улице было холодно, весной и не пахло. По ощущениям были хорошие минус восемнадцать, совсем не идущие в сравнение со вчерашними десятью ниже ноля. Анна, когда вышла на порог «Софитов», колонн которого уже коснулись опускающиеся на Москву сумерки, поёжилась; порыв ветра, кусающий и режущий холодом глаза, скользнул за ворот утеплённого пальто.              Пчёлкина руками зажала горло и грудь, чтоб совсем точно не задубеть, и направилась по только-только подтаявшему льду на парковку театра.              «Вот, чёрт возьми, кто меня дёрнул так легко одеться?»              К величайшему счастью Анны, сзади «Софитов» уже стояла знакомая машина. Чёрный «Ford» тарахтел не выключенным мотором, на переднем сидении виднелся силуэт Уса. Режиссёр, не зная, хвататься за ворот, сумку, или руки раскидывать в стороны, чтоб равновесия не потерять, поспешила к автомобилю. Села и ничуть не согрелась.              В машине было так же холодно, не спасали ни работающий двигатель, жгущий под капотом бензин, ни закрытые окна. Анна выдохнула; изо рта вырвалось облачко едва-едва видимого пара.              Усов обернулся коротко, повернул ключ зажигания и принялся выруливать в парковки. Звучно поздоровался:              — День добрый, Анна Игоревна! Ну и погодка!..              — Это точно, — проговорила негромко и, максимально телом подбираясь, запахнула пальто. Прижалась плечом к стеклу, за которым виднелись включающиеся фонари и крупные сугробы.              В прошлые сезоны зима была не такой холодной и отступала рано — уже в феврале температуры постепенно, но регулярно шли на увеличение, отчего рано-рано, уже в начале марта, по подоконникам стучала капель. Шестое марта девяносто пятого года скорее напоминало январь. Ни намёка на ближайшее потепление, ни одного градуса, приближающего значение ртутного столба к нулевой отметке.              Никита вывел авто на Ленинградское шоссе, ещё не заполненное большим количеством автомобилей. Темнеющее небо принимало свет фонарей, отражающийся от сугробов, скинутых по обе стороны от дороги, и казалось фиолетово-серым. С облаков, тонких, как перо, сыпался такой же мелкий, уже откровенно надоевший снег.              Анна понять не могла — так холодно было на самом деле, или ей, наоборот, было очень жарко под рёбрами, отчего март на контрасте озноба казался особо мёрзлым?              За окном — снег. В голове — мысли. И там, и там бардак.               Планы рушились, как крошился замок, каким-то образом выстроенный из сухого песка. И без того Пчёлкина тихо злилась, поджимая губы, на труппу, что не получалось ничего, так ещё и Тарасова своим уходом поставила в колеса даже не палки, а копья. Искать замену ей среди всего запасного состава, в котором актёры, несмотря на многочисленные старания Анны Игоревны и Михаила Яновича, преимущественно прохлаждались, хотелось ещё меньше.              Раздражало. Ужасно. До скребущегося нёба, расчёсанных ладоней и тайком выкуренной сигареты, количество которых в пачке понемногу, но близилось к нулю, приближая покупку нового блока.              Ус чуть убавил радио, этим не уменьшая шума в Аниной голове, и спросил, обращаясь не столько к Пчёлкиной, сколько к её отражению в зеркале заднего вида:              — Анна Игоревна, вы домой сильно торопитесь?              — В чём дело?              — Да мне в конторе надо один документик забрать, — махнул рукой Никита куда-то вперёд, пропустил перестроившуюся газельку. — Там быстро, минутка буквально. Но если вам срочно надо!..              Анна в ответ закачала головой, мол, езжай на Петровку. Дырявая память Усова была меньшей из проблем Пчёлкиной на тот момент, отчего и не раздражала так, как раздражало творящееся в театре и за его стенами безумие.              Она даже что-то хорошее умудрилась найти в поездке в офис — может, увидит кого-нибудь из бригадиров, а то после Нового Года у них работы стало столько, что Пчёлкина никого, кроме мужа, и не видела особо. Разве что с Филом пересеклась где-то неделю назад — в гостях у Томы и Кирюши была и у самой двери столкнулась с Валерой. Он с ботинок снег стаптывал, а Анна горло обматывала шарфом, оттого обменяться успели лишь парой фраз о погодке.              «На крайний случай, поднимусь к Люде. Попрошу кофе сделать. А то как-то совсем промозгло» — подумала Аня, в ответ на рассуждения свои только дёрнув бровью. Никита нечто одобрительное в простом говоре, напоминающим Пчёлкиной деревенский манер, ей сказал, благодаря, и прибавил газу.              Зимняя резина, шипами скрипя по льду и снегу автомагистрали, сильнее зашуршала по дороге. Чёрный «форд» обогнал пропущенную, серо-коричневую от грязи газель и устремился к центру города, в котором дороги краснели сигналами светофоров и миганиями задних фар.       

***

      Никита затормозил во внутреннем дворе, расположенном по новому адресу конторы. В окружении других чёрных автомобилей иномарка Уса не казалась особо выделяющейся, а если чем-то и бросалась в глаза, то лишь заниженным клиренсом; отчего в тот день во дворе на Петровке было много внедорожников, за рулем которых можно было проехать через густой вечнозелёный лес, какой растёт только в тропиках.              Парень выдернул ключ зажигания из машины, кинул их во внутренний карман дублёнки и спросил:              — Здесь останетесь?              — Пойду, поздороваюсь с кем-нибудь, — качнула головой Анна. Ветер, кинувший в стекло горсть колючего снега, загудел по замёрзшему водостоку, словно хотел заставить передумать.              Пчёлкина, только сильнее надвинув толстый платок на голову, положила ладонь на ручку двери; в конторе хотя бы батареи топят, а задубеть в выключенной машине Усова явно в Анины планы не входило.              Водитель её только пожал плечами и выскользнул из «форда» вслед за Пчёлкиной. Казалось, совсем не мёрз, и ботинки, больше напоминающие офисные туфли, не мокли от снега.       Теплолюбивая Анна поёжилась — как мысленно, так и на самом деле — и направилась к железной двери.              — Три-семь-один-«вэ», — донёсся голос Уса из-за спины. Вслед комбинации Никита добавил более, чем очевидный комментарий: — Код от домофона!              Анна вбила номер, а когда дверь открылась, и на неё дыхнуло теплом натопленной комнаты — пусть даже вахты, самой сквозящей части всей конторы — то дыхание само по себе перевелось какой-то дрожью. Сидящий на КПП мальчишка, только поднявшийся на ноги, чтоб спросить грозным голосом: «Кто?», от вида вошедших сразу же присел обратно — Уса знал, а он бы точно левых барышень в контору бы не привёз.              Пчёлкина поспешила по ступеням до того, как Никита раскрыл рот и подсказал, где Аня могла найти двоюродного брата, мужа или Люду. И только, вроде, хотел помочь, как жена Виктора Палыча поднялась на пролёт и скрылась из поля зрения водителя.              Лишь блеклая тень мелькнула на ровной светлой стене, прежде чем Анна окончательно скрылась в глубине конторы.              Было тихо. И даже не в том смысле, что обычно в офисе бригадиров все ходили на ушах, громко смеясь, ругаясь не в обиду и куря в кабинетах. Просто всё то время, что Анна шла по коридору, в котором до того была лишь единожды, она никого не встретила. Даже двери бухгалтерий, где вечно чаи гоняли, были закрыты.              Наглухо, будто никто не сидел за ними, и оттого шаги по ковровым дорожкам звучали громко, пусть и глухо.              Пчёлкина невольно подумала, что вся контора — начиная от бригадиров и заканчивая «шестёрками» — уехала куда-то, оставив за старшего только сопляка на контрольно-пропускном.              Она развязала шарф на голове, когда увидела ближе к концу коридора очередной проём, отличающийся от других не только открытой дверью, но и табличкой, на этой самой двери висящей. Чуть меньше, чем полгода назад Анна, только на указатели и опираясь, вошла в приёмную Саши, в которой сидела на извечном своём месте Люда, исполняющая такие же извечные обязанности из разряда «подай-принеси-свали».              И Пчёлкина поторопилась. Подошла к порогу и раньше, чем успела осмотреться, позвала:              — Люда, ты…              Но не договорила. Потому, что отвела взгляд откуда-то из пустоты, осмотрела приёмную. И почти натурально остолбенела.              В приёмной, которая после каморки на Цветном бульваре казалась Бричкиной настоящими хоромами, стало тесно от количества присутствующих в ней человек. «Гости» сидели на диване, в креслах, подпирали спинами стены, обитые хорошими деревянными досками. Один мужчина даже на подоконнике расположился.              И, может, к обилию посетителей Анна привыкла быстро. В глаза бросалось другое. Их национальность.              Все до последнего — выходцы с Северного Кавказа. Смуглая кожа, чёрные густые волосы, колючая даже на вид щетина присутствовала у каждого, а у кого-то переходила в не менее колючую бороду. Ане, у которой на миг сердце провалилось куда-то в глубину грудной клетки, куда ни один медицинский инструмент не дотянется, казалось, что мужчин, сидящих в приёмной у Люды, как через принтер пропустили — вот как они были между собой похожи друг на друга.              Пчёлкина не считала себя нацисткой, ни в коем случае. Только вот новости, звучащие из большинства телевизоров и радиоприёмников, в последнее время очень уж часто упоминали о боевых действиях на территории Чеченской республики. И, слыша эти новости изо дня в день…              «Полвека назад фашистов перебили, а этих горных козлов не можем!..» — бубнил в экран телевизора Павел Викторович, когда сын со своей женой к ним приезжал. Ирина Антоновна, у которой и без того сердце за последнее время ослабело сильно излишними переживаниями по поводу и без, скупо плакала по молодым мальчишкам, погибших под Грозным.              «Ведь совсем юных отправляют… По возрасту все — как Витенька, а то и младше, Господи, горе-то какое… Когда же кончится кошмар этот?!» — стенала свекровь.              Анна позорно для самой себя проглатывала язык, не зная, какие её слова какую реакцию повлекут.              Витя в такие моменты переключал канал или радиоволну с новостной на развлекательную; под веселые горлания «Ace of Base» говорить про резню на Кавказе уже не выходило.              Один из горцев, на Анну смотрящий, — а таких была вся приёмная — к девушке в относительно вежливом поклоне дёрнул головой.              — Ас-саляму алейкум, милочка.              Ни то дело было в численном большинстве мужчин, ни то в исконно мусульманском приветствии, но Пчёлкина отчего-то напугалась. Кровь сменила движение своей циркуляции, пошла по венам обратно к сердцу и, кажется, из-за обилия своего стала стекать с нёба. Отчего, всё-таки, появился во рту железный привкус? Иначе объяснить это Аня не могла.              Голову, с которой она только-только сняла платок, зажгло.              — Добрый день, — проговорила всё-таки, но стены будто были обиты, как в психлечебнице, тканью, большую часть её слов проглотив. Люда скопившуюся в горле слюну сглотнула и то громче.              Взгляды девушек пересеклись в каком-то понимании. И Бричкина, за Анну хватаясь, как утопающий хватался за соломинку, подскочила на месте и, согласно обязанностям своим, старательно захлопотала:              — Анна Игоревна, вам чаю сделать?              Она почти согласилась, вспоминая, что, вообще-то, внутрь зашла, лишь бы отогреться. Остановило осознание, какое могла сравнить с шаровой молнией — если скажет «да», то Люда быстренько смоется в подсобное помещение, где чай будет делать с час, а Пчёлкиной придётся её ждать в окружении горцев.              И, вероятно, это было проявлением самого низа — или правильнее будет сказать, верха?.. — Аниного страха, раз она спешно мотнула головой. Отрицательно.              Пчёлкина почти успела прочитать, как в глазах Бричкиной метнулось разочарование. И раньше, чем почувствовала угрызения совести, на плечо с тяжестью какого-нибудь Арарата упала ладонь. Анна вздрогнула, крик проглатывая, как лечебную пилюлю.              Где-то над ухом у неё раздалось прогоготавшее:       — Оп-па, какие люди на б-люди!.. Ваше режиссёрское Величество!..              И в завершение приветствия Космос вдруг оставил на холодной щеке Ани, что ни то до сих пор согреться не могла, ни то, напротив, заново изморозью покрылась, поцелуй. Крепкий, звонкий, влажный.              Анна ожидала громкого аха от Людочки, до сих пор склеивающей разбитое Косом сердце, но вместо того почувствовала, как неприятные мурашки пошли по лицу, шее. Под кожей точно ползали личинки; что за фамильярности, в конце концов?!..              Бывшая Князева едва сдержалась, чтоб Холмогорова, соскучившегося так явно, не оттолкнуть от себя за грудки. Остановили, вероятно, только взгляды сидящих в приёмных горцев. И взоры отнюдь не добрые — скорее, злые. Близкие к раздраженным.              И тогда что-то сконтачилось в голове у Пчёлкиной — да с силой такой, что можно было бы зарядить половину от резервных аккумуляторов всей столицы. В черепной коробке осталось лишь два вопроса. Ответа на них Анна не знала, а когда мысли сталкивались друг с другом, то посылали по рукам неконтролируемую дрожь.              «Для чего под кабинетом Белова сидели чеченцы?» и «Почему Космос не с остальными бригадирами?».              Заместо Пчёлкиной действовал кто-то другой, в этом сама она могла поклясться на всём содержимом кошелька. Но играя так, что могла дать фору той же Тарасовой с Лариной, девушка обернулась к Космосу.               Протянула сладко, так, чтоб прям бальзам на уши, а вместе с тем — и на душу:              — Космос! Ну, ты совсем пропал, ни слуху, ни духу от тебя, — и приподнялась на носочки, хотя и этого было мало, чтоб дотянуться до плеч Холмогорова.              Эффект был достойным: Кос, хоть и поржал, смехом своим напоминая гуся, но больше ничего не сказал. Даже руки — длинные, как коромысло — он развёл от удивления в стороны.              Аня, довольствуясь реакцией Коса, взяла его под локоть. Продолжила лепетать ласково, но быстро:              — Пойдём, поговорим, а то, говорю же, совсем на дно ты залёг у меня…              — Да как тут не залечь!.. — вдруг вскинулся Холмогоров.              И стало нечем дышать — вот как уплотнился воздух от одной этой фразы Космоса. Кто-то из горцев приподнялся, и кожа хорошего дивана под мужчиной скрипнула в отличном предупреждении.              Космос, дурень, на чеченцев смотрел так смело, словно под рубашкой у него был бронежилет.              — Пойдём, Кос, расскажешь всё… Пойдём, — продолжала Анна, тянула за локоть прочь, подталкивала в спину, желая только от порога отвести мужчину. Дальше, в коридоре, обещало стать проще.              Вытолкать такого высоченного и отчего-то неповоротливого Холмогорова было сложно, но Пчёлкина каким-то образом справлялась. Ни то тяжесть, чувствуемая между лопаток, подгоняла, ни то какое-то смутное сомнение торопило. Кос путался в собственных ногах, всё пытался на Аню обернуться, что-то сказать:              — Ань, да там на ушах все ходят!..              — Иди-иди, Космос, сейчас расскажешь, — только убеждала бывшая Князева и толкала дальше, вниз по лестнице, не забывая придерживать за ворот рубашки, чтоб Холмогоров на ступенях не оступился, не полетел кубарем вниз. Хотя, вероятно, и не удержала бы Коса, если б он всё-таки решил рёбрами пересчитать все выступы.              У контрольно-пропускного пункта Уса уже не было. Где его носило, Анна не знала, но не стала останавливаться. Только молодой мальчик, все тот же, который её встретил на входе с глазами большими, снова с места подскочил. Но не остановил. Даже слова лишнего не сказал, когда Пчёлкина нажала на кнопку, открывающую железную дверь, и окончательно вытолкала Космоса, бубнящего что-то в вполне оправданных ругательствах, на зимнюю улицу.              Мёрзлый ветер ударил по лицу, снежинки пустил в волосы, не укрытые тёплым платком, но Анна не спешила одеваться. Только по ступеням, пошедших корочкой льда, спустилась к Косу, который в окружении чёрных «геликов» будто терялся.              — Ты чё творишь, Аньк?! — спросил он у неё, нос потёр и посмотрел так, словно Пчёлкина его разбудила, на лицо плеснув целое ведро холодной воды. Девушка только ближе подошла и, шипя так, что ветер не смог перебить, в ответ проговорила:              — Это я должна спрашивать. Что происходит?              — А чё происходит? — вдруг усмехнулся Кос и взгляд его, что из растерянного за мгновения какие-то становился злым, снова поменялся и сделался весёлым.              Причину этого веселья Аня понимала: Холмогоров знал что-то такое, что самой Пчёлкиной было неизвестно. Лёгкие от вздоха тряслись, словно в атмосфере не было никакого газа, кроме травящего хлора, когда она головой — настолько обжигающей, что даже ледяной — взвесила, какой вопрос Косу было важнее задать.              И на выдохе, словно боясь передумать, спросила:              — Ты почему не при делах? Где Саша, Фил, Витя? Ты почему не с ними?              И реакция у Коса была такая, что Пчёлкина на миг напугалась — не то. Спросила неправильно, нужно было про чеченцев узнавать. Холмогоров не то, что засмеялся, он с каркающим гоготом к ней наклонился и, намеренно отделяя слова по слогам, прогаркал:              — Чтоб я? С этими обрезанными? За один стол сел?! Да ни за что!!! — и по карманам себя забил. Видимо, искал сигарету, чтоб прикурить. — У меня, в отличие от прихвостней Белого, ещё осталось своё мнение. А этот, блять… Прогнулся, как шлюха последняя! — вскрикнул Кос и дёрнулся к двери, которую Аня собой прикрывала. Он рукой махнул куда-то на окна, будто думал воплями и ругательствами, напоминающими рёв, привлечь внимание прячущегося в конторе Саши.              У Ани что-то в голове похолодело странным, совершенно не приятным образом. Услышанное одновременно казалось неправильным и пугало — не столько слова Холмогорова, к ним-то Пчёлкина и могла найти какое-то оправдание, сколько отстранение Коса от дел.              Что-что, но несмотря на ссоры за всё то время, что Аня с делом бригадиров была знакома, никто из-за личных споров не уходил.              Девушка смотрела внимательно, не задавая резонного в тот миг вопроса. И только тогда бросилась в глаза незамеченная до того момента раскрашенная физиономия Холмогорова. На скуле — кровоподтёк с содранной корочкой, под глазом заплывал синяк.              И, кажется, она даже знала, кто был автором сея творения.              Кос вздохнул тяжело, словно был собакой, загнанной в упряжке до полусмерти, и потом вдруг прямо-прямо на Анну взглянул и кинул с презрением:              — Да и твой… ничем не лучше…              — Пчёла-то что сделал не так? — спросила и лишь по окончанию вопроса почувствовала, как напряглись челюсти, поджимаясь до боли в малярах. «Всё-таки, с Витей дрался».              В ответ Космос свел густые брови на переносице, словно Аня у него спросила о вещи очень простой, которую, вопреки логике, объяснять было сложно — из разряда, почему небо голубое, а трава зелёная.              — А ты, чё, не сечёшь?!              — Космос, ты всё рвался поговорить, — подметила Аня и сделала шаг по льду, сама того не замечая и не боясь поскользнуться. Вместо того она только выдохнула в метель и на выдохе сказала, как скальпелем взмахивая: — Так говори. Я слушаю.              — Не, мне, чё, по-твоему, делать совсем нехер?! — лишь сильнее взвился Космос и руками, что крючками сгибались в каждом суставе — в плече, локте, запястье — размахивал. — Вот смысл тебе объяснять чё-то? Ты ж умная, бляха-муха, Ань, ты чё, два и два сложить не можешь?              И это было пощечиной, оплеухой, затыкающей, глушащей на левое ухо. Пчёлкина не знала, на что силы свои кидать: на сохранение лица, мускулы которого оставались неподвижны, словно сплавлены были из алюминия, или на активный мыслительный процесс, на сложение двух половин одной картины. А сердце трепыхалось от рассуждений, от страха, что Космос на того Холмогорова, которого она видела в последний раз ещё в прошлом году, походил только наружностью.              Что-то не так, не так, неправильно, ошибка где-то…              — Ты, бля, только не говори мне, что не поняла! — погрозил пальцем Космос, шаг к ней сделал. Чуть не поскользнулся на льду, но успел руки раскинуть в стороны.              Анна заметила, что не сама, а на каком-то инстинктивном, необъяснимом уровне от шатающегося Холмогорова попятилась.              — Я потому что не поверю тебе, Аньк, уж кто-кто, но ты-то должна понять, что муж у тебя — шкура продажная.              — Рот закрой.              Прошипела змеей, а в глазах Коса, вероятно, вообще прослыла ядовитейшей гадюкой. И хотя после собственного указа что-то внутри оборвалось подкрадывающимся осознанием, Анна не думала терпеть оскорблений супруга. Тем более, от кого? От Космоса, друга лучшего его?              Бред… Весь этот бред.              Холмогоров глаза раскрыл так широко, что Аня не смогла в них не посмотреть. И заметила вдруг, что зрачок тёмный был таким широким, что даже терялся на фоне радужки.              — Тебя, чё, тоже эти шахиды завербовали? Ты за них? — спросил Кос громко, словно от опьянения оглох на оба уха. В глазах всё на миг скрылось чёрными мушками, закрывающими обзор.              Аня поняла. Но признать того в слух не смогла. Только взгляд вперила в Холмогорова, и мужчина, вероятно, подумал, что она ответить пыталась согласием.              — Блять… Я думал, хоть ты чё-то там понимала.              — Космос.              — А, может, тебе просто голову задурили? — спросил вдруг в надежде Кос и схватился за её ладони.              Ледяные пальцы Холмогорова казались практически трупными; Аня, и без того мёрзнущая до боли в горле, которая завтрашним утром грозила нёбо сделать красным, едва удержалась, чтоб мужчину не толкнуть на покрытый ледяной коркой асфальт.              — Пусти меня, Кос.              — Анечка, милая… — шепнул вдруг так любовно, как, наверно, даже Люда не слышала никогда, и подался к лицу её своей разбитой физиономией близко. Выдох дошёл до Аниного носа. Перегара не было, и это ещё сильнее Пчёлкину покоробило.              Если Космос не пьян… то почему говорит так, как будто не в себе?..              — Давай я тебе всё объясню, а? — предложил бригадир, уже совершенно не злой от необходимости «чё-то там кому-то» разъяснять. Его рука легла на плечо, погладила. Аня дёрнулась, словно вместо пальцев у Холмогорова были связывающие её верёвки.              — Ведь я знаю… Ты-то мозговитая, тебя не проведёшь… Тебе наврали просто, и потому ты ошибаешься. Пчёла, по-любому, лапши на уши навешал…              Она язык прикусила, чтоб не сказать, что Витя вообще молчал, её в дела свои не посвящая. Не столько потому, что переживала, как бы Кос в другие дебри не ушёл, а потому, что осознала — молчанием этим Пчёлкин скрывал свою работу, к сути которой Аня, как думала, привыкла. Смирилась.              Сердце провалилось куда-то в пустоту, откуда сразу же вернулось с застрявшей в плоти тупой иглой.              Кос по голове её погладил, рукой мёрзлой спустился к нижней челюсти и, ласку завершая, повернул Аню в бок. Взгляд девушки встретился с рядом припаркованных автомобилей с высоким клиренсом; зарегистрированы машины были в двадцатом регионе — ну, никак не Москва.              — Видишь? Это машины не наши, — вслух проговорил её мысли Холмогоров. — Мы на таких не ездим. Это автомобили наших «дорогих гостей», которых Белый, сука, встречает с таким почётом, что они уже перестали чувствовать себя гостями. Короли, сука, гор!..              Аня молчала. Кос вдруг запахнул на голове её платок — словно думал, что так Пчёлкина думать быстрее начнёт — и продолжил шептать быстро, горячо, но шептать о вещах таких, от которых под рёбрами становилось холодно. Равно как на вершине Эльбруса.              — Знаешь, откуда они родом? С Чечни. А знаешь, что там происходит сейчас? Знаешь, конечно, не в изоляции же ты живёшь…              Он задавал вопросы и сам же на них отвечал. Разговор переходил в монолог, а Космоса делал всезнающим рассказчиком. Бывшая Князева только губы поджимала, понимая, что если б и попыталась Коса осадить, то ограничилась бы лишь беспочвенными грубостями.              И оттого хотелось плеваться.              — А там, Анька, война — хер знает, гражданская или обычная, но война… А чтоб воевать, оружие надо. А берётся оно, на всякий случай, если ты забыла вдруг, по теневым каналам. А в Москве, Анька, эти каналы — наши!!! — гаркнул, будто Пчёлкина собственноручно отгружала одну партию «стволов» за другой, и за плечи её схватил.              Хват Космоса почувствовался сразу во всём теле — на горле будто удавка, органы напомнили ком жвачки, липкой, почти пузырящейся, и в голове взорвались щепотками пороха нервные окончания, ни то один, ни то с десяток. Конечности перестали чувствоваться, и не ясно, мёрзли руки-ноги от снегопада, или дело было в осознании происходящего.              Мелькнула мысль, что Кос, если не успокоится, на эмоциях может её кинуть на землю. И Аня рискует тогда упасть так, что костей может не собрать.              Она выставила руки перед собой, чтоб мужчину близко не пустить. Но это его не остановило. Он только сильнее вперёд подался, напоминая пса бешеного на цепи:              — Понимаешь теперь?! — проорал Космос так, что удивительным показалось, как с окон конторы не показались хмурые лица бородатых горцев. — Они оружие посылают тем, кто мочит наших пацанов. Чечены вообще на всю голову отмороженные, Аньк, они своих-то зарезать могут, а русских ребят всех подряд из стволов дырявят! Из стволов, которые суки твои, Белый с Пчёлой, чуть ли не подарочными ленточками им перевязывают!..              — Космос, пусти меня, — проговорила с сердцем, пульсом, дающим особенно сильно в плечи, в которые Холмогоров вцепился насмерть. Будто вырвать хотел пояс верхних конечностей из Аниного скелета.              Она на миг представила такую картину. Всё внутри перемешалось, как тасовалась колода игральных карт.              — Чё «пусти», чё «пусти», Ань?! — тряхнул в руках, как куклу тряпичную, что осталось загадкой, как голова с шеи её не отлетела в сторону. — Чё, не нравится, не красиво выходит?! Да ты хоть правде в глаза посмотри, может, образумишь кого!..              «То-то же, образумишь… Ты, видимо, сделать ничего не смог, раз тебя за порогом оставили» — почти выплюнула Пчёлкина, но снова прикусила язык вплоть до кровавого привкуса на языке.              Отчего-то чудилось, что Космос, если вещь неугодную услышит, замахнётся. Без задней мысли.              И хоть думать, рассуждать осторожно, что Холмогорову больше понравится услышать, Анне не нравилось, подставляться под кулак Космоса хотелось ещё меньше.              — Кос, это — не моя стезя, пойми, — качнула головой Пчёлкина, а сама упёрлась руками в замёрзшую грудь Холмогорова, которого рубашка с пиджаком явно бы от мороза не спасли. — Ты…              — Что «я»?! — взвыл до чувства банального страха, возникающего от громкого крика, поселяющегося паразитом под рёбрами. — Я, Аньк, глаза тебе на правду открыл, а ты, бля, прямо как шакалы эти, язык в жопу засунула?!              Она не знала, что ею двигало, но глаза старательно вперила прямо в лицо Космоса. И хоть оно в тот момент так и пы́хало жаром, гневом, который, казалось, мог в любой момент выплеснутся невесть чем, Анна продолжала смотреть.              Вплоть до тряски связок в горле, до взрыва нервов.              — Блять, Анька… Ты чего? — проморгался Холмогоров и уточнил кричащим шепотом, будто у него голос за эти минуты разговора сел разрядившейся батарейкой. — Ты, блять, совсем не понимаешь?! Или тебе муженек так сильно мозги прополоскал, что у тебя мнения своего не осталось?              — Ты так говоришь лишь потому, что моё мнение не совпадает с твоим?              Говорила так, словно на деле позицию Коса не разделяла. Иными словами, блефовала. Отчаянно. У Космоса были факты и доказательства, у Ани — ничего, за исключением острого языка, который в тот миг, вероятно, стоило прикусить, и прямого взгляда.       И то — ничто в сравнении с аргументами Холмогорова, подкрепленных злобой, как императорской печатью.              — Если у тебя конфликт с ребятами, то не надо меня перетаскивать на свою сторону, — проговорила Анна, а сама тряслась. Было холодно — так, что хотелось в калачик сбиться, отползти к ближайшей стене и там сложиться в три погибели, чтоб хоть чуть согреться. На деле же Пчёлкина, перебарывая себя из последних сил, отчеканила:              — Это — твои проблемы, что ты не смог их переубедить. И только твои проблемы, что ты не смог смириться с положением, в которое тебя загнали.              — Вот именно, «загнали», — не стал вдруг отрицать Космос. — Как козла, Ань, загнали. И загнал Пчёлкин — ты, бля, слово в слово, как он говоришь, знаешь это? Точно тебе он мозг промыл…              — Хватит стрелки переводить, Кос.              — …Ты, вообще, знаешь, как он перед этими черножопыми стелется? Чуть ли не в рот им заглядывает, я тебе Христом клянусь! Обрезали уже, не иначе.              Только Аня суть слов его поняла, как Кос сильнее руки сжал на плечах, сводя лопатки ей сильно вместе, — показалось, будто тугая водолазка в рукавах тихо треснула — и спросил вдруг стихнувшим голосом, которым посвящали в великие тайны:              — Чё, Ань, приятнее-то хоть с таким?.. — и пальцами соорудил ножнички. — А-то, мало ли, ты скажи, вдруг я тоже захочу… как ты там сказала, «конфликт с ребятами» решить?              Стоило дать пощёчину. Стоило прокричать неподходящее ей ругательство и пешком уйти, плюя на добрые три километра, что были до дома, и снег, мерзко режущий лицо с глазами. Но Аня отчего-то посмотрела прямо в лицо Косу.              И совсем внезапно, странно, выбивая из-под ног землю, а из лёгких воздух, Пчёлкина сложила, как Холмогоров и хотел, два и два.              — Космос… Да ты под кайфом!..              Она своим словам удивилась не меньше Холмогорова. Удивилась, захотев вдруг рассмеяться с того, как всё лежало на поверхности, даже не намекая, а в открытую говоря о наркотическом опьянении Коса. Ведь всё было, как на ладони: резкая смена настроения, агрессия, тёкший нос, зрачки, расширившиеся до такой степени, что радужки не видно…              Желание глотку рвать смехом пропало в тот же миг, когда Кос, явно не готовый к такому контр-выпаду, отпустил ей плечи. Заместо него пришло осознание — тяжелое, как чёрный смог над сибирским городом, и давшее особенно сильно куда-то под ключицы. Туда, где пальцы Холмогорова остались вмятинами.              Космос — наркоман. Он торчит на игле. Или на порошках, в такие тонкости Анна не хотела углубляться. Было достаточно осознания, что мысли в голове Холмогорова подчинялись не ему самому, а какой-то лютой химической формуле, сложенной в наркотик.              Она не сдержалась, рассмеялась, словно сама каждый приём пищи завершала беленькой дорожкой. И, мама, как захотелось Холмогорову дать по лицу!.. До боли сердца, до скрипа челюстей ударить прямой ладонью по щеке.              Сильнее лишь хотелось верить, что всё сказанное Косом — фантазия, сотворенная трудами экстази, или чем он там «заправлялся». Но Анна не могла. Ведь видела своими глазами целый конвой автомобилей с Чечни, видела их пассажиров в приёмной у белой, как полотно, Люды. И, мать твою, Сашу не увидела, Витю…              Они переговоры вели, пока Холмогоров, голос срывая, ей причинно-следственные связи объяснял. И слова его, вопреки опьянению самого Коса, были более, чем трезвы.              К сожалению? Да, вероятно, к ебейшему сожалению.              Вдруг дверь, впускающая и выпускающая из конторы, раскрылась. Высокий звоночек весело отскочил от мелкого снегопада, резанул слух. Кос вскинулся, напоминая резвостью кролика, на которого велась охота; Аня бы не удивилась, наверно, если б Холмогоров дал дёру.              Она обернулась к порогу.              На нём возвышался Максим Карельский, вооруженный до зубов в любой будний день. У телохранителя Белова взгляд, как сканером, прошёлся по внутреннему двору, особенно зацепился за пару, стоявшую неподалёку от входа.              Аня разлепила ссохшиеся за миг губы ровно в тот миг, когда Карельский сделал к ним шаг:              — Максим, Космос малость устал… — и бригадира сдала с потрохами. — Позаботься, чтоб он пришёл в себя.              — Ты с кем здесь? — спросил телохранитель Сашкин в привычной строгости, которую оставлял лишь в редкие выходные и праздники. Пчёлкина шаг назад сделала, когда Карельский каким-то уж слишком крепким и сильным — но, чего уж там, отныне более, чем понятным — захватом взял Коса за локоть, в состоянии скрутить бригадира в крендель.              Анна прикусила язык, когда Холмогоров вскрикнул раненой птицей.              — С Усом проезжала.              Макс хмуро кивнул, и лицо у него сделалось таким строгим, что Аня онемевшими от мороза кончиками пальцев почувствовала, как ей на подушечки прикрепили датчики детектора лжи. Карельский смотрел прямо. Бывшая Князева, запахиваясь в пальто жестом пойманной за руку любовницы, лица старалась не менять — чтоб Макс и не понял, что именно она от Космоса узнала.              На душе будто насечки, одну за другой, делал кто-то, сердце превращая в папье-маше. И хотелось только одного — курить. Много, жадно, в попытке заполнить дыры пеплом и дымом сигарет.              Знала бы она сегодня днём, когда Тарасова ей оказала медвежью услугу, что такое перед ней вскроется… Приберегла бы последнюю в пачке на более весомый «случай».              Карельский дёрнул Коса к ступенькам. Под недовольный его бубнёж, сопровождающийся попытками вырваться, Макс коротко Ане пообещал:              — Уса к тебе сейчас спущу, подожди минуту.              — Я сама дойду, — отрезала она в ответ и до того, как успела передумать пешком идти почти три километра, как откуда-то из глубины конторы к ней побежал, закидывая язык на плечо, Никита, развернулась.              Её ждала почти получасовая дорога по дорогам и тротуарам, по бокам которых росли грязные сугробы, но даже то было предпочтительнее поездки на чёрном «форде» Усова.              Ане нужна была тишина. Даже такая, которая бы прерывалась шумом города в час-пик. Нужно было одиночество и мартовский собачий холод, душащий опаздывающей весной и сгущающий темень на небосклоне.              Пчёлкина завязала на ходу платок и поспешила скрыться прочь.              Как там говорили? Клин клином вышибают?              Хотелось бы верить.