500° по Цельсию

07:47. Глаза Фёдора разлепились медленно, будто склеенные тягучим сном. Он тихо поднялся с кровати, стараясь не нарушить тишину, что висела в номере. Осаму ещё спал крепко, лицом в подушку, один взъерошенный локон спадал ему на лоб. «Пиздец. Тридцатое декабря. Надо придумать, что будем жрать завтра, и еду заказать — готовить мне лень», — мысленно пробормотал Федя, опускаясь на стул с уже остывающей кружкой чая. Лондонский утренний свет, бледный и зимний, пробивался сквозь шторы, рассеиваясь по комнате. За полчаса он примерно прикинул меню и стоимость, хотя понимал — спросить у Дазая всё равно придётся. Хотя… навряд ли тот внесёт что-то разумное. «Я в шоке. Блять, это просто словами не описать. Я с этим… ну, не важно, познакомился всего четыре месяца назад. Он учится у нас, сука, всего четыре месяца. У меня из-за него проблем в жизни накопилось больше, чем из-за Коли за все годы дружбы. Но… не могу отрицать, что без него было бы скучнее. Хоть какой-то просвет в этой чёрной дыре». Фёдор тяжело вздохнул, ощущая странную горечь на языке — от чая или от мыслей. В этот момент Дазай заёрзал на кровати, словно почувствовав взгляд, и наконец проснулся. Он приподнялся на локтях, глаза были затуманены сном. — Который час? — голос хриплый, невыспавшийся. — Примерно полдевятого. — Фёдор хлебнул чаю, наблюдая, как шатен с трудом отрывается от подушки. — Фух. Навряд ли тебе не похуй, но после завтрака я ухожу. Вернусь… не знаю когда, — вяло поднялся с кровати Осаму, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Отлично. Делай что хочешь. Только три вопроса. — Фёдор поправил прядь волос за ухо, взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. — Первый — ты хотя бы в Лондоне останешься? Осаму кивнул. — Идёшь с кем-то? Снова кивок. — Завтра вечером ты будешь тут или куда-то уйдёшь? — Тут буду, — Дазай залил в чашку кипятка, растворимый кофе зашипел, распространяя горьковатый аромат. — Понял. Значит, что жрать будешь? — бровь Фёдора поползла вверх. — Что будет, то и буду. Если надо чего-нибудь купить — скажи, куплю, — глотнул кофе парень, морщась от крепости. — Не надо. Значит, будешь есть то, что будет. Не понравится — твои проблемы. — Договорились. После завтрака Федя остался в номере, а Осаму ушёл, как и обещал. Вообще-то сначала он шёл забрать одну вещицу — подвеску с шармиком в виде белой крысы. Зачем? Да он и сам не понимал. Просто хотел. Это было странно. Всё, что с ним происходило в последнее время, было странно. Но об этом позже. На встречу шатен шёл с девушкой. Встречу можно было бы назвать свиданием, но сам парень так не считал. Как они вообще познакомились? В каком-то магазине — он уже даже не помнил, в каком. Просто помог ей выбрать цвет платья, потом как-то так вышло, что попросил номер «на всякий случай» и предложил встретиться — чисто из вежливости. Ну, вот и вышло. — Хэй, привет. Отлично выглядишь. Прости, что заставил ждать, — натянуто улыбнулся шатен девушке, которая уже ждала его у входа в кафе. — Приветик! Да нет, ничего, я сама только пришла. Ну что, куда пойдём? — Думаю, можем зайти сюда? — получив кивок, они вошли внутрь. Интересных разговоров не получилось. Она оказалась слишком скучной для Осаму — даже для простой дружбы. Всё время говорила о себе, подругах, родителях… В общем, ничего толкового. Разошлись они достаточно быстро, но несчастные два часа тянулись будто вечность. В конце концов шатен сослался на внезапную спешку и ушёл. Он побрёл по улице один, зашёл в первую попавшуюся забегаловку, взял картошку фри. На телефоне было как раз то время, когда они обычно шли бы на обед. Юноша хотел написать однокласснику, что не придёт, но так и не сделал этого. Ведь… «он или уже давно догадался, или даже не обратит внимания на моё отсутствие». Так он просидел ещё около часа. Остатки картошки давно остыли, а парень всё смотрел в окно, за которым уже начинало темнеть, окрашивая небо в свинцово-сизые тона. — Пора собираться, — пробубнил себе под нос Дазай и поднялся. Выбросив бумажку в мусорный бак, он вышел из заведения и медленно поплёлся к отелю. Настроения не было. Руки горели, как никогда. Жил бы он один — мог бы хоть в футболке ходить, но показывать изуродованные неудачным прошлым руки Фёдору было последним, чего хотел бы Осаму. На самом деле это касалось не только Феди, но его — в первую очередь. Основная часть шрамов и свежих порезов на руках, а также несколько на ногах, была нанесена два года назад, когда родители парня разводились. Юноша понимал, что это предельная глупость, что смысла в самоповреждениях нет, но в тот момент другого выхода не нашлось. Дазай был в отчаянии, а позже не смог отвыкнуть. Однако последний год он явно продвинулся — сейчас последний срыв был ещё в мае. Полгода — это уже рекорд. Шатен искренне гордился этим, но что-то подсказывало, что если он не найдёт другого способа снимать стресс, скоро сорвётся снова. И хуже всего было то, что об этом некому рассказать. Он не был тем, кто нуждался в поддержке, но держать всё в себе и придумывать вечные оправдания для длинного рукава даже в +35° — невыносимо. Эти мысли крутились в голове, пока он шёл по заснеженным улицам обратно. Федя за день не делал ничего, кроме перевода, но успел целиком главу с нуля — это было похвально. Однако как только ручка двери дёрнулась, период его продуктивности на сегодня был окончен. Шатен не выглядел радостным и вообще не походил на человека, только что вернувшегося с гулянки. — В ванную не входить, — это было единственное, что он проронил, снимая верхнюю одежду. Фраза прозвучала странно, но Достоевский послушался — наткнуться на то, чего видеть не должен, он точно не хотел. Осаму вышел примерно через час, сменив бинты на свежие. Кожа дышала легче, и это не могло не радовать хоть немного. 19:36. — Есть смысл что-то спрашивать, или ты не собираешься отвечать? — не отводя глаз от книги, спросил Фёдор, сидевший на кровати. — Думаю, второе. Я устал, — слегка солгал юноша, поднимаясь. Он подошёл к столику, где стоял чайник, и нажал кнопку. Прибор тихо зажужжал, заполняя тишину монотонным гудением. — На вторую кружку воды хватит? — Да. Через минуту раздался щелчок. Дазай залил в чашку кипяток, оставив чай завариваться и остывать, затем улёгся на кровать недалеко от читающего одноклассника. Федя как раз закончил главу и закрыл книгу. Поднялся, залил себе воду и тоже оставил кружку остывать. — У тебя бинт на правой руке размотался. Нет крепления? — его голос разрезал тишину ровно и спокойно, будто он комментировал погоду. Мир для Осаму рухнул в одно мгновение. Сердце забилось с бешеной скоростью, руки задрожали мелкой, предательской дрожью, в глазах потемнело. Он медленно поднял глаза на брюнета. Тот казался совершенно невозмутимым — будто ему и правда было всё равно. Но почему тогда самого Дазая так трясёт? Почему он не знает, что сказать, что сделать?.. Он начал истерически посмеиваться — тихо, срывающимся звуком. Сначала Фёдор лишь настороженно покосился в его сторону. «Мало ли, может, как обычно, строит из себя шута». Но когда через несколько минут Дазай не перестал, смех стал хриплым, надрывным, глаза остекленели, дыхание превратилось в серию коротких, беспорядочных всхлипов, — стало не до шуток. Фёдор быстро набрал в стакан холодной воды и вернулся к однокласснику. Предварительно смочил собственную руку. — Дазай. — Кареглазый на миг затих, и в этот момент Достоевский коснулся его лба ледяными пальцами. — Пей. Тот замотал головой, уже не смеялся, но дышал тяжело и прерывисто, будто ему не хватало воздуха. — Пей, говорю. — Федя присел рядом, поднёс стакан к губам шатена и слегка надавил на спину. Тому не оставалось ничего, кроме как с трудом, но глотнуть. Потом ещё. И ещё. Но пульс всё так же бешено колотился, и Достоевкий даже сквозь одежду слышал, как бьётся чужое сердце. Осаму пытался взять себя в руки, но ничего не выходило. Это была паническая атака — чистой воды, и он это понимал, но понимание лишь усугубляло беспомощность. — Смотри на меня. — Фёдор поставил стакан на комод, но остался на полу рядом. Его проигнорировали — шатен бегал глазами по комнате, словно ища выход там, где его не было. — Смотри на меня. — Федя встряхнул его за плечи. — Пожалуйста! Он переместил руки на щёки кареглазого, заставив того встретиться с ним взглядом. Наконец это сработало. Дазай уставился в сиреневые глаза перед собой, пытаясь сконцентрироваться только на них. Вышло. Как только Фёдор это понял, он убрал руки, но взгляд не отводил. Нужно было держать того в фокусе, занять сознание чем-то внешним. В тишине, прерываемой только неровным дыханием Осаму, они просидели ещё минут три. Постепенно шатен начал успокаиваться, дыхание выравнивалось, дрожь стихала. — Живой? Воды? Чего-нибудь ещё? — обеспокоенно изогнул бровь брюнет. Дазай лишь отрицательно покачал головой. — Из… — Федя прикусил язык и глубоко вдохнул. — Прости. Я не думал, что ты так заведёшься. — Если бы он умел краснеть, щёки уже пылали бы. Достоевский ненавидел извиняться — для него это было словно подставить горло лезвию. Шатен продолжал молчать, но взгляд его стал мягче, хоть и оставался озадаченным. — Я… — голос Осаму прозвучал хрипло. Он прокашлялся и продолжил: — Сам не думал. И… — потёр переносицу. В голове крутилось столько мыслей одновременно, что удержаться от лишнего было почти невозможно. — Давно ты знал? Делать вид, что ничего не произошло, было бы просто глупо. Осаму приподнял рукав и поправил бинт, с которого всё началось. Крепления и правда не было. — А… ну, — изогнул бровь Фёдор. — Где-то в октябре, вроде. Случайно заметил впервые. Даже не помню, где и когда именно. — произнёс он осторожно, подбирая слова. — Ого. Ну, с моей стороны было глупо думать, что от тебя вообще можно что-то скрыть, — обречённо прикрыл глаза шатен. — И ты даже не будешь ничего спрашивать? — Это не моё дело. Меня не касается. Если хочешь — конечно, можешь рассказать. Но сомневаюсь, что у тебя есть такое желание. Мы ведь даже не друзья. — последнюю фразу он произнёс очень тихо, почти шёпотом, и в голосе прозвучала неуверенность, которую он сам, наверное, не ожидал услышать. — Да… верно, — поджал губы Дазай. — Э-э, н-ну… — Фёдор мысленно дал себе третью пощёчину. — Я могу дать крепление, если надо? — сглотнул. — Да, было бы неплохо. Федя поднялся с пола и направился к своим вещам. Бинт нашёлся быстро. Он снял с него одно крепление и протянул шатену. — Спасибо. — Может, они и были совершенно разными, но проблема у них была общая: благодарность и извинения ощущались как публичное обнажение души. — Мг. — Фёдор скрылся за стеной и ушёл в ванную. Там он сполоснул лицо и уши холодной водой, удивляясь, что вода не испарилась мгновенно — голова горела невыносимо. Стало чуть легче. Выйдя, он наткнулся на одноклассника, который сидел в кресле и уже разматывал бинты на руках, готовясь закрепить их по-новому. Дазай поднял глаза. Фёдор мгновенно отвёл взгляд, будто увидел что-то запретное, но удержался от комментариев — даже от тех, что вертелись на языке. Вечер они провели в гнетущей тишине, каждый погружённый в свои дела, но мысли обоих безостановочно возвращались к тому, что произошло.