Rette mich / Спаси меня

      — Зачем ты спустился?! Я бы принес все наверх, — Ромка подлетел к Маю, бросив сковородку со скворчащей яичницей, чтобы поддержать под острый локоток.       Май ожидаемо от него отмахнулся, словно от назойливой мухи.       — Захотел и спустился, тебе какое дело?       — Да никакого, просто твои травмы… Я думал…       — А ты не думай, у тебя это плохо получается.       Май сел за стол, приставив костыли к стене. Перед ним тут же образовалась чашка крепкого кофе без сахара, молочник со свежим молоком и тарелка со спасенной в последний момент яичницей. Рома сел напротив, обхватив ладонями чашку горячего чая.       — Ты не ешь? — спросил Май.       Рома покачал головой. Аппетита после минувшей ночи не было никакого. Он проснулся в пятом часу утра от страшного, липкого кошмара, в котором его Мая увозили черт знает куда, а он ничего не мог с этим сделать. Подскочил в кресле как ошпаренный, завертел головой во все стороны, пытаясь стряхнуть жуткое наваждение. И успокоился только убедившись, что Май мирно сопит, с головой укрывшись толстым одеялом.       — Чего уставился? Сейчас дыру во мне просверлишь своими глазищами.       Ромка словно очнулся. Совсем не заметил, как, уйдя с головой в размышления, завис, пристально глядя на Мая, пока тот нехотя возился в своей тарелке.       — Я хочу поговорить о вчерашнем.       — А я нет, — коротко отрезал Май, разбавляя крепкий кофе молоком.       Он даже не поднимал на Рому взгляд карих глаз, не считая нужным удостоить его хотя бы такой толикой своего внимания. Волосы Май собрал в низкий хвост, так что Ромка прекрасно видел синяк над скулой, который за ночь налился ярким цветом. А покалеченные запястья предпочел спрятать под длинными рукавами мягкой домашней кофты. Совсем некстати вспомнился день, когда Май избитым заявился на пары и Рома впервые решился завязать с ним короткий разговор. От этой мысли в голове что-то щелкнуло, будто лампочка загорелась.       — Как давно вы знакомы с Владленом?       Рука Мая замерла, так и не донеся наколотый на вилку кусочек яичницы ко рту.       — Скажи, какое тебе до этого дело?       Рома пожал плечами.       — Вспомнил, как ты пришел на пары с фингалом. Это тоже был он? Уже тогда?       — Так, ясно, — Май отложил приборы, скрестив руки на груди, и в упор уставился на Рому. — Ром, ты лезешь туда, куда тебе лезть не следует, понял? Если ты собираешься строить из себя защитника и бить морду моему мужчине, я очень быстро укажу тебе на дверь. Надеюсь, ты меня услышал и эта тема будет закрыта. Если что-то еще не ясно, если тебя не устраивает формат отношений, который я предлагаю, выход в той стороне, — он указал себе за спину.       — А если однажды он тебя убьет? Ты об этом не думал? Это не нормально, Май!       — А если он меня убьет, принесешь на могилу цветочки. Я, если что, лилии люблю. Белые. Двух будет достаточно, на большее у тебя денег не хватит. Еще вопросы есть?       Рома вздохнул. Желание хорошенько встряхнуть Мая за плечи, чтобы хоть на миг привести в чувства, было невообразимым. Он едва сдерживался, чтобы не ляпнуть какую-нибудь очередную глупость, о которой потом обязательно пожалеет. Он мог понять выгоду от богатого любовника, мог понять намерение Мая сделать ему больно, отомстить за все, что было. Но смиренное терпение насилия не понимал.       — Еще одно слово, и я воткну эту вилку тебе в задницу, понял?       — Нет, не понял! Не понял, почему ты встречаешься с ним, а тащишь к себе в дом меня. Не понял, почему целуешь меня, а постель делишь с ним! Я ничего не понимаю, Май. Вообще ничего.       — А это твое обычное состояние. Ответ, что мне просто так хочется, тебя устроит?       — Хочется быть жертвой насилия? Да я никогда этому не поверю. Скорее Земля сойдет с орбиты, чем ты добровольно под кого-то прогнешься.       Пальцы Мая стиснули вилку до проступивших под кожей вен. Казалось, еще мгновение, еще одна неосторожная фраза, и его терпение лопнет, словно мыльный пузырь.       — Уже прогнулся. Добровольно. Ты можешь с этим смириться или нет, только твое мнение для меня пустой звук. Что ты хочешь услышать? «Да, Ромочка, я выгоню плохого дядю, если тебе так хочется»? Так я тебя разочарую. Поднимись до его уровня, а потом выедай мне кофейной ложечкой мозг.       — Но Май!       — Разговор окончен.       И Рома действительно замолчал, не рискнув еще больше разжигать конфликт. До конца завтрака Май на него не смотрел, словно Ромка — несуществующее пустое место. Спокойно поел, выпил кофе и ушел наверх, не проронив ни слова. Только дверью хлопнул так, что с потолка чудом не посыпалась штукатурка.       Весь день после скудного разговора Рома был сам не свой. Вещи валились из рук, мысли не складывались в четкие предложения. Пепельница Андрея на крыльце дома переполнилась от бычков. Он курил одну за другой, как заведенный. Сигареты не успокаивали, Рома злился, с замиранием сердца выглядывая машину Владлена со стороны шоссе. За десять часов выкурил полторы пачки сигарет и даже этого оказалось недостаточно, чтобы привести себя в чувства. Между делом, не совсем понимая, как ему это поможет, но желая сделать хоть что-то, черканул смску Андрею с вопросом о том, когда тот приедет. Пускай Май молчит, но Андрей расскажет ему все без утайки, а потом Рома подумает, что можно предпринять, потому что молча наблюдать за тем, как бессовестно используют его Мая, он не намерен.       Владлен не появился. Ни этой ночью, ни следующей, чему Рома был искренне рад. Андрей, к слову, тоже пропал с радаров, оставив смс без ответа. Зато активизировалась Катя, терроризировавшая его телефон сутками напролет: смс, звонки, снова смс сыпались одна за другой, так что Рома перестал реагировать на вибрацию телефона в кармане. По-хорошему, следовало с Катей поговорить, чтобы прояснить ситуацию для них обоих и вместе принять какое-то решение. Наверное, поэтому поздно вечером, уже расстилая постель, Рома решился ответить на входящий звонок.       — Алло. Рома? Ты меня слышишь?       — Слышу, привет.       — Ну наконец-то! Скажи, ты надо мной издеваешься? С тех пор, как ты уехал, прошло столько времени! А от тебя ни ответа, ни привета — это как называется?       — Кать, я работаю, понимаешь? У меня нет возможности висеть с тобой на телефоне.       — А я этого не прошу! Ты мог хотя бы раз позвонить? Сказать, что все в порядке, элементарно поставить меня в известность, куда ты свалил и на сколько?!       Рома глянул на дверь в свою спальню — от Мая его отделяла тонкая стенка с великолепной слышимостью и, упаси господь, он услышит хотя бы часть их с Катей разговора. Рома подошел к окну, приоткрыл плотно закрытую штору, устремив взгляд на спокойную гладь темного озера.              — Слушай, уже поздно, мне не очень удобно говорить, так что…       — Тебе всегда не удобно, когда дело касается нас! Ты хоть раз можешь уделить время мне, а не своим дружкам?!       Катя долго кричала, бросаясь обвинениями в безразличии и эгоизме. Рома терпеливо слушал, потому что отчасти она была права. Он мучил ее вместо того, чтобы раз и навсегда расставить точки над «i». Чего ради? Сам не знал. Не от большой любви — это уж точно. Если раньше он сомневался в своих чувствах к ней, то теперь окончательно понял, что их нет. Нет любви, нет желания, нет простого интереса. Они встретились в моменте, когда оба нуждались в поддержке. Вытащили друг друга из подавленного состояния, однако теперь их путь подошел к развилке и дальше каждый должен выбрать свою дорогу.       — Кать, — позвал Рома, в перерыве между обвинениями. — Давай встретимся и все обсудим, хорошо?       На другом конце линии замолчали.       — Кать?       — Когда?       — Я тебе напишу, как получится, ладно?       — Ладно. Только скажи честно, у тебя другая, да?       «Другой, — подумал Рома. — Правда, не мой и вряд ли когда-нибудь станет моим». Но вслух сказал иное:       — У меня нет другой девушки, я тебе уже миллион раз это повторял. Давай поговорим при встрече? Я обещаю, мы с тобой во всем разберемся, хорошо?       Катя в ответ буркнула что-то невразумительное и отключилась. А Рома прислонился головой к холодному стеклу и закрыл глаза, сжав в руке телефон. Он не имел право дальше ей лгать. Они слишком разные во всем: Катя хочет семью и детей, Ромка — карьеру. Катя живет по средствам, довольствуясь малым, Рома же мечтает достичь в жизни успеха. Они словно говорили на разных языках, жили в разных, ничем не пересекающихся мирах. Но, главное, что их разделяло — любовь. Любовь Ромы к парню. Чувство, которое до сих пор трепещет в груди больной, раненой птицей. Ничем его оттуда не вытравить.       Одно биение сердца спустя телефон снова неприятно завибрировал. На экране высветилось новое сообщение от Мая: «Зайди».       Май лежал на кровати с закрытыми глазами. Отек под глазом почти сошел, синяк потемнел, выделяясь на бледной коже ярким пятном. Окно в спальне было распахнуто настежь, а единственным источником света оказалась лампа на прикроватном столике, излучавшая мягкий желтый свет.       — Принеси что-нибудь обезболивающее, — проговорил Май, не открывая глаз. — Болит, уснуть не могу.       — Где аптечка?       — В комоде, верхний ящик.       Помимо аптечки, в ящике оказалась одна футболка, в которой Рома признал ту самую, которую Май спер еще в январе, в одну из первых их совместных ночевок. И пухлая полуобщая тетрадь с потрепанной обложкой. Понимая, что поступает некрасиво, Рома тихонько приоткрыл тетрадь на первых страницах. Внутри оказалась расчерченная вручную таблица из трех столбцов: дата, имя и номер телефона. Марат, Владимир, Александр, Николай — Рома быстро пробежался глазами по списку. Имена в большинстве своем мужские. Потом одно женское и снова мужские.       — Что ты там копаешься?       Май пристально смотрел на Рому, слегка нахмурив брови.       — Мазь искал, — Рома помахал наполовину пустым тюбиком.       Гематомы оказались небольшими, но болезненными. Май то и дело хмурился в процессе, пока Рома осторожно обрабатывал его синяки.       — Аккуратней, мне больно!       Рома вздохнул. Больно ему, видите ли. А терпеть побои Владлена не больно?! Май позволил снять с себя ночную рубашку, чтобы обработать все места ударов. Закатать штанину мягких домашних штанов. Когда дело дошло до синяка на лице, попытался отнять у Ромки мазь, чтобы справиться самому, но тот не позволил.       — Часто у тебя проблемы со сном? — спросил Рома как бы между делом, отвлекая Мая от болезненных ощущений.       — Колыбельные собираешься петь? Побереги мои уши.       — Мама мне пела, — пожал плечами Ромка. — Но я не об этом. Просто заметил, что у тебя по ночам часто горит свет, а днем носом клюешь.       — И что? Я плохо сплю с тех пор, как погиб папа, ясно? Тебя это никак не касается.       Вот только Рома хорошо помнил, что в их совместные ночевки Май спал так крепко, что разбудить его утром удавалось с трудом.       Рома закончил наносить мазь, почти случайно задержав пальцы на его мягкой, холодной щеке. Их взгляды пересеклись. Май промолчал. И, должно быть, Роме почудилось, будто тот почти незаметно потерся о его ладонь. Больше всего на свете Роме хотелось помочь этому человеку, сделать все возможное, чтобы его жизнь вошла в мирное, спокойное русло.       — Когда я был маленьким, — тихо начал Рома, — мама на ночь поила меня молоком с медом. Хочешь, принесу?       Май небрежно отпихнул его руку.       — Курить я хочу.       Заставлять Мая накинуть на плечи пальто пришлось почти с боем. Пускай заморозки не начались, дело шло к ноябрю и ночи становились все холоднее.       Они вышли на широкий балкон, с которого открывался потрясающий вид на озеро. Синхронно закурили. Май смотрел на яркий серп растущей луны, отражавшийся в неспокойной глади темной воды. Шумел на ветру камыш. Шелестел сухими листочками вдалеке густой лес. Где-то закричала и утихла ночная птица.       Рома украдкой поглядывал на уставшего Мая, зажавшего сигарету в худых пальцах. Как сильно он тосковал по таким вот спокойным моментам. И как хотелось ему в тот миг обнять этого человека. Просто обнять, без намека на продолжение. Без малейшей мысли о какой-нибудь пошлости. Обнять и прошептать на ухо: «мой». Совсем недавно, пару месяцев назад, он бы без раздумий воплотил желание в жизнь. Обнял до хруста в ребрах, прижал к себе так, что не вырваться. И бесконечно бы целовал: губы, щеки, нос и глаза.       Он любил Мая до одури. До бабочек в животе, до искр перед глазами. Но так было раньше, до роковой ночи. А теперь, проведя с Маем много времени после длительной разлуки, Рома с удивлением для себя осознал, что шаленная тинейджерская влюбленность трансформировалась в нечто иное. Безумная страсть и желание не вылезать с Маем из постели уступили место спокойной любви, тихо трепетавшей в глубине души.       Поэтому большее, что Рома себе позволил — убрать прядь спадавших на лицо светлых волос. Май посмотрел на него с недоумением.       — На фингал любуешься? Я тебе фотку сделаю и во вконтакте на память скину.       Рома улыбнулся одним уголком губ. Вообще-то, он просто боялся, чтоб Май не подпалил волосы. И любовался, само собой.       — Ты очень красивый, — зачем-то ляпнул Рома. Язык сработал быстрее ума.       — Ага, особенно с синей мордой и заплывшим глазом. Красавец, просто пиздец, — Май сделал затяжку, некоторое время молчал, вглядываясь в темноту ночи. — Не лезь не в свое дело, Рома, по-хорошему предупреждаю.       Уточнять, что речь снова зашла о Владлене, не приходилось. Рома сделал глубокую затяжку, через мгновение выдохнув сизый дым. Как же хотелось послать к чертовой матери и Владлена, и Катю, и вообще всех на свете ради одного Мая.       — Давай не будем о нем говорить? А то у меня такое ощущение, что его невидимый фантом постоянно стоит за спиной.       — Я просто тебя предупреждаю. Вздумаешь с ним воевать — пожалеешь. Ты ему не соперник, имей в виду.       — Да не хочу я ни с кем воевать! Просто хочу, чтобы тебе не причиняли вреда.       — О, дорогой, тебя в этом плане вряд ли кто-нибудь переплюнет, — хмыкнул Май после очередной затяжки. А потом спросил невпопад: — Хочешь меня обнять?       — Хочу, — тихо ответил Ромка.       И, недолго думая, подошел ближе, аккуратно, на пробу, приобняв Мая за талию. Тот скривил губы в нехорошей усмешке.       — Мы в детском саду? Если да, то лучше иди спать, не позорься.       Дважды повторять не пришлось, намек был понят.       Затушив сигарету, чтобы случайно не обжечь тлеющим окурком Мая, Рома забрал костыль, отставив его в сторону, и осторожно, боясь причинить лишнюю боль, обнял со спины, так что Май оказался вынужден опереться на его грудь. Вдохнул хорошо знакомый запах волос, в которые так любил зарываться носом.       Сделав глубокую затяжку, Май развернулся, глянул, хитро прищурившись. И совсем неожиданно поцеловал, выпуская табачный дым Ромке в рот. Горький привкус сигарет и сладкие губы Мая одурманивали лучше запрещенных веществ. Их пальцы крепко сплелись на животе Мая, пока тот лениво, словно нехотя целовал Ромкины губы. И снова волшебный запах хвои, и снова кругом пошла голова. Этот поцелуй разительно отличался от предыдущего. Вместо пылкости и сносящей голову страсти, Май касался Ромкиных губ нежно, едва-едва даря желанную ласку. И Ромка совсем не пытался напирать. Чувствовать Мая, держать его в своих объятиях было достаточным для полной потери рассудка.       Май первым прервал поцелуй ради следующей затяжки, а Ромка склонил голову, уткнувшись носом в ямку между ключицей и шеей. Все это походило на сумасшедшие американские горки: в один момент Май ругался и гнал прочь, а в другой целовал, будто месяцы разлуки не стояли между ними непреодолимой стеной. Если так продолжится дальше, Рома сойдет с ума, впав в полную зависимость от редких, но горячо желанных актов милосердия.       — Зачем ты это делаешь?       Сигарета дотлела, бычок отправился в консервную банку, заменявшую пепельницу. Май откинул голову на плечо Ромке, закрыл глаза, удобно устроившись в его крепких объятиях.       — Затем, что хочу. Это ничего не значит, не смей надеяться.       Рома и не надеялся. Он вообще не пытался анализировать происходящее, опасаясь загнать себя в бездну отчаяния.       — А если Владлен узнает?       — Я же с тобой не трахаюсь, — Май открыл глаза и в упор посмотрел на Ромку. — А даже если начну, плевать. Я бы на твоем месте думал, как оправдаться перед Катей, если она случайно узнает, что ты обжимаешься с мужиком.       — Забудь про Катю, — проговорил Рома. Он с ней объяснится, при первой же встрече. Лучше так, чем зарываться во лжи.       — А ты про Владлена.       Рома потерся щекой о макушку Мая. Втянул носом хорошо знакомый запах, будто желал сохранить его в памяти на подольше. А Май совсем обмяк и расслабился в его руках. Если постараться и выбросить из головы последние месяцы жизни, можно представить, будто они по-прежнему вместе. Будто Ромка не заклеймил себя предателем, а Май все так же крепко стоял на ногах. Будь его воля, он бы выдрал из их жизни аварию и увез Мая далеко-далеко отсюда. Туда, где не будет ни Владлена, ни Кати. Ни проблем неустроенной жизни, повисших над головой грозовым облаком, ни суетного мира, в котором Ромка с детства чувствовал себя чужаком.       — Тащи свое молоко, я замерз.       То ли свежий воздух помутил рассудок, то ли само присутствие Мая кружило голову, Ромка не удержался. На короткий миг прильнул губами к светлой макушке, оставив невинный, едва ощутимый поцелуй. И как будто бы услышал довольный вздох Мая.       Под Ромкиным чутким контролем, Май осилил целую кружку горячего молока.       — Гадость какая, — поморщился он, укутавшись в теплое одеяло в своей постели. — Если вдруг не поможет, я тебе эту кружку на голову надену, понял?       Рома кивнул. Конечно понял, еще бы не понять. Май всегда объяснял четко и очень доходчиво.       Он не спрашивал разрешения, снова устраиваясь в кресле. А Май не стал прогонять. Выключил свет и повернулся спиной. И Ромка готов был поклясться, что это знак добрый. Медленно, крайне медленно, но верно, между ними устанавливался хрупкий мир. Рома знал, что малейший промах с его стороны превратит в руины все, что удастся восстановить. Но он попытается.       Вся следующая неделя прошла спокойно. Май не бесился, Владлен даже не думал появляться на горизонте. Андрей заезжал пару раз, проверял обстановку и, удовлетворенный и сытый Ромкиной едой, уезжал. Синяки Мая почти полностью прошли, только под глазом оставалось бледное желто-зеленое пятно. Рома каждый вечер носил ему горячее молоко с медом и, кажется, окончательно переехал в кресло у окна.       Но ничто хорошее не длится вечно. Очередной неприятный сюрприз настиг Рому в первые дни ноября, когда из путешествия внезапно вернулась Ирена.

***

      — Не говори матери про Владлена.       Рома истерично хохотнул. А то она не увидит желтое пятно на пол-лица. Не слепая же.       О своем приезде Ирена предупредила заранее — скинула сыну смс, после которого в Мая будто бес вселился. Все утро Ромка не мог понять, с чего вдруг он, после абсолютно обычного вечера накануне, стал ругать и цеплять Рому по каждому поводу: то завтрак невовремя притащил, то воду слишком горячую в ванну набрал, то за локоть больно схватил. Окно закрой, шторы открой, чай завари, а потом переделай на кофе. И так по-кругу. Рома носился то туда, то сюда, мысленно проклиная заскоки Мая. Хоть бы объяснил, что случилось.       — Мать приезжает, — как бы между делом бросил Май, когда они вернулись с прогулки.       На улице зарядил густой ливень. Небо с раннего утра было затянуто черными тучами, Рома предупреждал, что из дома лучше не выходить. И как обычно, остался проигнорирован. В итоге, пока добрались под навес, вымокли так, словно оба, в чем были, сиганули в бассейн. Ромке-то ладно, у него здоровье крепкое. Он больше переживал за Мая, который от малейшего ветерка начинал чихать и хлюпать носом. Скинул мокрую крутку, стянул с Мая пальто, насквозь пропитавшееся холодной влагой. И чуть не сел, огорошенный новостью о приезде Ирены.       Через некоторое время, после того, как Ромке удалось уговорить Мая на горячую ванну, они расположились в гостиной на первом этаже. За окном громыхало, яркие всполохи молний то и дело вспарывали темное небо. Дождь лил сплошной стеной, так что далее метра ничего не увидишь.       Май сидел на диване, подложив под себя здоровую ногу. Голову венчал тюрбан из теплого махрового полотенца — Ромка заставил замотать волосы. Распаренный, уставший, бесконечно сердитый, но очень домашний. На низкий журнальный столик опустилась тарелка куриного бульона.       — Ешь, — безапелляционно сказал Рома. Ему надоел вид напряженного донельзя Мая.       Бульон не удостоили даже взгляда.       — Ты меня услышал? Ни слова про ту ночь. Попробуй заикнуться, язык вырву.       Рома сел рядом, стараясь соблюдая небольшую дистанцию, хотя душа требовала совершенно иного.       — Вечно ты мне что-то вырвать грозишься. Что за мания садизма?       — Ты меня понял?! — Май повысил голос, подняв на Ромку тяжелый взгляд. — Не подавай виду, что тебя как-то беспокоит случившееся. И не задавай вопросов.       — А то что?       — Вылетишь из этого дома в ту же секунду — это я тебе обещаю. И еще. Скорее всего, мать предложит подписать договор — трудовой, само собой, и о неразглашении конфиденциальной информации. Подписывай оба, не раздумывая. Не смей оспаривать какие-либо условия.       Ромка пожал плечами.       — Ладно, все подпишу. Только, Май, — Рома поджал губы, собираясь с духом. Кисти рук сами с собой сжались в кулаки. — Если вдруг тебя что-то волнует, если есть какие-то проблемы, — а они есть, подумал Рома. Буквально на лице написаны. — Просто скажи. Я сделаю все, чтобы помочь.       — Ты? — Май скрестил на груди руки, по-птичьи склонив голову набок. — Ты мне поможешь? Чем, Рома?       — Не знаю, но я придумаю, клянусь тебе.       Май некоторое время молчал, повернувшись к окну. Наблюдая, как крупные капли разбиваются о стекло, оставляя за собой сотни мокрых дорожек.       — Ты уже обещал мне свою помощь, ее итог видишь сам. Хочешь, чтобы я снова на тебя понадеялся? А потом лишился второй ноги? Или руки?       — Дай мне всего лишь шанс доказать, что я больше тебя не оставлю. Один шанс, Май.       На некоторое время в комнате снова повисла гробовая тишина. Май о чем-то напряженно думал, сведя брови к переносице и поджав губы. Пальцы неосознанно перебирали мягкую ткань пушистого пледа на коленях.       — А если в один день я попрошу помочь мне исчезнуть? — спросил он, не поворачивая головы. — Испариться, чтобы никто не нашел. Организуешь?       Рома нахмурился. По спине пробежал неприятный холодок от того, как серьезно прозвучал голос Мая. Словно он не впервые задумывался об этом. Словно готов был просить о помощи прямо сейчас. Неосознанно, Рома подсел ближе, дернулся, чтобы обнять Мая за плечи, но смелости хватило лишь для того, чтобы легонько поймать его ладонь в плен своих рук.       За окном бушевала непогода. Громыхнуло так, что задрожали стекла. Ветер трепал тонкие голые ветки могучей ивы. То ли от холода, то ли от напряжения, по телу Ромки пробежала мелкая дрожь.       — Я же сказал, сделаю все. И даже это.       Когда-то Рома услышал фразу о том, что якобы «взгляд — отражение того, что творится в сердце человека». И, если это правда, то в сердце Мая бушевала гроза. Спокойный и собранный внешне, он посмотрел на Рому так, что у того сжалось сердце. Это был взгляд человека, в душе которого сплелись вихрем сотни разных эмоций, но он запер их в нерушимой клетке напускной холодности. Рома потянулся к его лицу, чтобы не только словами, но и жестом, теплом своего тела дать почувствовать, что Май не один. Больше нет.       Хлопнула входная дверь.       — Мать, — одними губами прошептал Май.       И ровно через мгновение в комнате появился Владлен, а с ним под руку вошла госпожа Аграновская.       — Там такой ливень, просто кошмар, — прощебетала она с белоснежной улыбкой на губах. — Если бы не Владик, точно бы вся промокла. Просто чудо, что он смог забрать меня из аэропорта. Владик, слышишь? — она повернулась к Владлену, впившись изящными пальцами с ухоженными ноготками в его руку. — Ты чудо!       Взгляд Владлена метнулся к руке Мая, все еще зажатой в Ромкиной ладони. Потом на самого Ромку. Взгляд твердый, испепеляющий, пронизывающий до костей. Однако по-настоящему испугало Рому другое.       Стоило им появиться, Май побелел, как полотно.