Непростительное

После Хогвартса, по стопам отца и благодаря его же протекции, я устроился в финансовую контору, занимавшуюся акциями. На самостоятельно заработанные деньги снял свою первую отдельную квартиру. Все реже и реже виделся я с мамой. Уже тогда она несколько отстранилась от меня — конечно, я уже должен был заподозрить неладное. Но я был молод и глуп. Мне было некогда. Я впервые стал жить самостоятельно и совершенно один. Все было в новинку. И мир работы, деловых отношений, полезных людей и нужных связей. И мир удивительных, революционных идей, открывающийся на вечерних собраниях в доме Малфоев. Грандиозные планы кружили голову и тревожили юную душу азартом будущих смелых задач и свершений. В нашем погрязшем в предрассудках мире подобные собрания становились единственной отдушиной, подобно глотку свежего воздуха в затхлой пещере отчаянья. Мы могли сохранить и приумножить мощь магов, мы могли выйти из тени и занять положенное нам по праву рождения место. Мы сможем направить этот мир, полный заблуждений и ненависти, в новое, разумное, стройное русло. Тем более, что чем дольше я работал, тем глубже представала передо мной неприкрытая несправедливость магического общества. Мои мысли витали вокруг нового кружка ярких и смелых идей, постепенно перераставшего в подобие тайного общества. Мне было совершенно некогда прислушиваться к маме. Квартира моя располагалась на втором этаже, под самой крышей. Была она необычайно маленькая и потрепанная, и единственными ее преимуществами были местоположение, о котором я расскажу чуть позже, и огромные толстые деревянные ставни, надежно укрывающие ее обитателя от внешнего мира со всеми его заботами и разочарованиями. А на маленькой кухне был небольшой балкончик. По вечерам я любил там стоять, вдыхая тишину погрузившейся в сон мирной улицы и смотреть на звезды, запуская беззвучные яркие снопы разноцветных искр в черное бездонное небо. Мой дом стоял практически уже в самом конце Косого переулка. При беглом взгляде казалось, что это тупик, на самом же деле там был проход. Стоило нырнуть в неприметный переулочек между двумя домами, как раз под огромной зеленой вывеской в растрескавшейся от времени деревянной раме: «Магические запонки и булавки. Самонаходящиеся, самозакалывающие, оберегающие от проклятий и порчи», — и вы попадали прямо на небольшую кривоватую полу-улицу, полу-канаву. Ее прихотливые извивы приводили вас прямиком в середину Лютного переулка. Большинство финансовых дел проворачивалось именно там. Хозяин конторы, где я работал, был слишком добропорядочным и трусливым, чтобы ввязываться в настоящие аферы. А мне нравилось наблюдать за теневыми сделками, за этой потайной, но настоящей работой бесстрашных дельцов и удачливых клерков. Тогда-то мы и сошлись с Малфоем-младшим еще теснее, теперь уже на деловой основе. С радостью мы поняли, что можем доверять друг другу еще и в этой сфере. Удачно проведенные финансовые операции сближали как ничто другое. В эти дела финансы вкладывал Люциус, а операции вел я. Прибыль же мы честно делили пополам. Постепенно мир становился сложнее и темнее. Очевидно, я пошел по стопам отца, унаследовав от него не только склонность к работе в финансовой сфере, но и подозрительность, постепенно переходящую в активную неприязнь к людям. Ценные бумаги, акции и вложения всегда казались мне куда надежнее людей. Я видел, как угасают блистательные Роды и как нищие магглорожденные, обладающие минимальным магическим потенциалом, пробивают себе дорогу. Подкупом и обманом, лучше чистокровных понимая во всех этих маггловских махинациях и аферах. Им проще было устраивать подобные заварушки в патриархальном, в чем-то удивительно наивном, благородном и беззащитном в своей открытости мире волшебников. Я пытался представить доказательства их махинаций на суд общественности, но немедленно подвергся осуждению. Был обвинен в мракобесии и подстрекательстве к ненависти. Постепенно я понял, что этот мир сошел с ума. Слава Мерлину, благодаря Люциусу у меня уже был круг людей, разделявших мои идеи. Постепенно я стал своим на собраниях интересных, благородных людей, именующих себя Вальпургиевыми Рыцарями. Рыцари не только по названию, но и по духу, они становились мне все ближе. День ото дня, приходя на их встречи, участвуя в оживленных и интересных дискуссиях, я все больше понимал, что только здесь имею возможность общаться с нормальными, вменяемыми людьми. Только в кругу моих собратьев Рыцарей я мог открыто выражать свое мнение и свободно и безбоязненно высказывать свои идеи. Я нашел соратников по духу и мировоззрению. Это неимоверно окрыляло. А потом умерла мама. Высокая, прямая, такая сдержанная, что стороннему наблюдателю могло показаться — холодная. На самом же деле — просто преисполненная собственного достоинства женщина, умеющая держать себя в руках. Знать законы и правила общества, в котором собираешься жить, следовать светскому этикету, быть на публике всегда сильным и успешным — таковы были принципы ее жизни. Но она умерла. Ее лечащий медик любил эксперименты. В частности, он доверял маггловским открытиям и маггловским практикам, предпочитая маггловские лекарства и диагностику всему остальному. Мама смущалась говорить о своей болезни: представители древнего благородного Рода должны излучать силу и успех в глазах окружающих, даже если им больно и страшно. Поэтому она ни с кем не обсуждала странные способы своего лечения. А когда тревогу забил отец, было уже слишком поздно. Так иногда сила становится слабостью. Стала ли эта смерть последним камнем в той стене, что росла между мной и отцом? Или мы всегда и так были удивительно чужие друг другу? Он умел требовать. Требовать и спрашивать по счетам. Влияла ли так на него работа в финансовом отделе Гринготтса? Чуть ли не единственный волшебник, допущенный к взаимодействию с отделом финансирования гоблинского банка. Черт возьми, огромная честь. Я иногда думал, что, вероятно, именно оттого, что он проводил все время в общении с гоблинами, суетным, жадным и хитрым народишком, он привык не доверять собеседнику, вслушиваться в какой-то истинный потаенный смысл и искать скрытые подвохи. Я не знал, что свело их с моей матерью, возможно, лишь идея продолжения Рода, так свойственная многим благородным Домам, и не больше. А может быть, глубоко в душе он был удивительно добрым и мягким человеком и только одна моя мама сумела разглядеть его скрытую сущность. Она умела видеть такие вещи. Но она умерла, и мы с отцом отдалились друг от друга. Пара открыток: на Рождество и на день рождения, переданных даже не лично, а через сов — вот и все общение. Я жил один, но одинок не был. У меня были соратники по оружию. Я был частью семьи Рыцарей Вальпурги. Рыцарей Ночи и справедливости. Наконец-то та ненависть, что давно уже бурлила скрытым маленьким гейзером у меня в груди, получила осознанный выход и осмысленное применение. Мы строили грандиозные планы по переустройству мира. Мы думали о практическом преображении загнившего и изъеденного недостатками общества. Впереди маячило великое будущее, осознанной частью которого предстояло стать каждому из нас. А потом появился он, смешной и смешливый, мягкий теплый мальчишка в оранжевом свитере. Пока я не встретил его, цвета вокруг меня почти потеряли свою яркость. Блеклый мир, привычная грубая несправедливость. И только борьба, только надежда на светлое будущее впереди. И вдруг в настоящее ворвался он, удивительно цельный, живой. Солнечный мальчишка в оранжевом свитере — сияющий всеми красками и оттенками счастья. Ровно так же, как в детстве сиял для меня весь мир. Иногда я думал: хорошо, что мамы уже не было к тому времени. Она бы не одобрила нашей связи. Она всегда придерживалась довольно строгих взглядов. Например, считала, что продолжение рода — одна из основных обязанностей представителей древних семейств. И что брак возможен только с представительницей противоположного пола. А мне было бы мучительно разрываться между семьей, долгом, привязанностью к удивительному человеку — моей матери, и вот этим вот теплым, солнечным и смешным счастьем моей жизни. Наше знакомство произошло стремительно и внезапно. Как я уже говорил, всего пара шагов отделяла мой спокойный респектабельный дом от Лютного, и по делам, и просто так я частенько забегал в его мрачноватые лабиринты. Никогда не забуду тот день. Я возвращался с работы, зашел уточнить что-то по поводу наших с Люциусом очередных серьезных дел. А этот парень растерянно брел по самой середине улицы, затравленно озираясь по сторонам. На самом деле ему нужна была книжная лавка. Дотошный и упрямый, он искал один из древних манускриптов, упоминание о котором встретил в одной из своих многочисленных пухлых энциклопедий, вечно громоздившихся в самых неожиданных местах его жилища. Глядя на него, я никак не мог отделаться от ощущения, что он похож на солнечный луч, случайно упавший на самое дно холодного колодца. Как будто он пришел совсем из другой жизни. Из той реальности, где всегда торжествуют правда и справедливость. Из самой глубины души подкралось и толкнуло прямо в сердце нелепое желание обнять, загородить, защитить его от всего этого враждебного, холодного, равнодушного мира. Вот именно для таких чистых, солнечных волшебников и хотелось мне поскорее очистить наш мир от скверны и привести его к совершенству. Я вывел этого парнишку к книжной лавке наикратчайшим путем, а потом почему-то решил подождать снаружи и лично убедиться в том, что он благополучно и без происшествий покинул недра Лютного переулка. Жизнь в полуподполье калечила. Уставшие под гнетом несправедливости обедневшие и разорившиеся потомки благородных и древних Домов ожесточились и могли невольно навредить этому солнечному мальчишке. Из-за навязанных нам неучами предрассудков мы были вынуждены воспринимать неотъемлемую часть нашей силы, нашей природы и Магии как что-то скверное, темное, чуждое, подавлять ее. От этого Сила, заложенная в нас, принимала порою искажённые формы. Как растение, выросшее в подвале, без тепла и солнечного света, сила — эта попираемая часть Магии — становилась странной, уродливой. Маг, подавляющий в себе свою природу, склонность и естество, становился более мрачным, менее терпимым, легко обижался и готов был вспылить по любому поводу. Я не мог допустить еще одной несправедливости в моем мире. Этот мальчишка был слишком чистым, слишком цельным для наших мест. Мне хотелось вывести его оттуда и отпустить с миром, как выпускают на волю узники каземата яркую разноцветную бабочку, случайно залетевшую к ним. Пока я ждал его, все пытался безнадежно придумать фразу, с которой мог бы предложить свою помощь. Ничего приличествующего случаю не находилось, но судьба оказалась милостива ко мне. Когда он выходил из Лавки, то споткнулся, и толстенные фолианты, которые в силу их древности и магической заряженности нельзя было подвергать действию уменьшающего заклятия, попросту вывалились у него из рук и рассыпались по припорошенной снегом мостовой. Я бросился ему помогать, наши взгляды встретились. Никогда не встречал прежде такого открытого, такого доверчивого взгляда. Как будто он ожидал, что весь мир будет готов обнять его, а если не обнял до сих пор — то лишь по какому-то странному недоразумению. В зеленых глазах его на самом дне прыгали золотые искорки. И мне стало почему-то так легко на душе, как в детстве. Разговор родился сам собой, грациозно и непринужденно. Как все, что он делал, мой взъерошенный солнечный малыш. Я спросил, знает ли он, как отсюда выбраться, а он фыркнул в ответ и признался, что не имеет ни малейшего понятия. Я вывел его на Косую аллею ближайшим проулком, уж я-то знал все ходы и выходы, соединявшие эти два мира. А он галантно пригласил меня на чашечку кофе. В благодарность за успешное избавление от тисков Лютного. Если бы так же легко и просто я мог освободить его от неправильностей всего нашего искаженного волшебного мира. Я смотрел на его улыбку, в его смеющиеся теплые глаза — и чувствовал, как меня словно затягивает в разноцветную пеструю воронку. Разговор в кофейне совершенно не клеился. Дурацкий кофе остывал в бесцветных чашках, и надо было просто вежливо улыбнуться, уйти — и оставить его навсегда. Но на нем был этот невообразимый, дикий оранжевый свитер. Он потом ходил в нем и дома. Когда мой эльф впервые увидел это вытянутое, кое-где проношенное до дыр чудовище, то пришел в ужас. Засуетился, собираясь заменить на более подобающую волшебнику одежду. Вот тогда-то я чуть не убил его. — Не смей никогда трогать эту вещь, — прошипел я ему так, что даже, кажется, портрет моей бабушки слегка испугался и поежился в своей золоченой раме. А тогда, в кофейне, поймав на себе мой взгляд и как будто прочитав мысли, парень лишь смущенно улыбнулся и проговорил, так мягко и тихо, словно гладил очень маленького котенка: — Классный свитер, правда? Мой любимый, — и, как будто стараясь избавиться от какого-то наваждения, затараторил очень-очень быстро: — Может быть, это потому, что я очень люблю апельсины. А вы их любите? — Терпеть не могу, — ни минуты не раздумывая, сказал я. И он улыбнулся в ответ так широко и обезоруживающе, что я понял вдруг, что не уйду никуда из этой идиотской кофейни и буду сидеть тут до скончания веков и пялиться на него. Не уйду, пока он сам меня не прогонит. Он потом признавался мне, что сразу заметил, как меня покоробил этот яркий цвет, и решил прямо спросить меня, загадав: если я совру — ничего у нас не выйдет, но я не соврал. Вот он и просиял мне в ответ. В груди моей разливалось тогда что-то неизведанное, горячее и нежное, мягкое и острое одновременно. С тех пор он стал моим наваждением. Мерещился мне повсюду, я искал и избегал встречи с ним, вновь и вновь натыкаясь на него на улице, ведь я зачем-то, как дурак, бродил как раз рядом с его университетом. А потом он пришел ко мне в гости. А позже, как-то вечером, почему-то на улице, мы стояли на углу каких-то домов, и ужасно холодный ветер бил мелким снегом в щеки и по шее, в том месте, которое вечно остается оголенным между шарфом и шапкой. Почему-то было совсем не до согревающих заклятий. И, комкая слова и свою гордость, я неумело и глупо признался ему в любви, а он ничего не сказал в ответ, только приблизился ко мне, неотрывно глядя в глаза, и накрыл мои губы своими — мягкими и упругими, теплыми и медовыми, пахнущими хвоей и апельсинами, а еще немножечко холодом. И мир закружился вокруг; я не помню, кто кого аппарировал, но мы оказались сразу в прихожей, и я не устоял на ногах и чуть не свернул маленькую лакированную этажерку, на которой хранил обычно ключи от входной двери. И была наша первая ночь. И вторая. И третья. А потом я потерял счет солнечному, медовому, сладкому, затягивающему счастью. Дни летели за днями. Днем я работал, вечерами слушал и произносил жаркие речи на собраниях нашего Ордена, а все остальное время купался в незаслуженном, неизведанном, бесконечном тепле любви.