Последняя из рода Блэк: Тёмное наследие

      1987 год. Литтл Уингинг, Тисовая улица 2. Дом Элис Белл сливался с рядом одинаковых домиков, будто нарисованных по трафарету: аккуратные палисадники, ставни цвета морской волны, крыши из красной черепицы. Но за фасадом её жилища скрывалась история, о которой шептались соседи за чашкой чая. Элис жила одна — родители и младший брат погибли в автокатастрофе, когда ей едва исполнилось восемнадцать. Трагедия оставила шрам: она замкнулась в себе, найдя спасение в медицине. Работа в местной клинике стала её миром — мирком, где не было места чему-то, кроме стерильных инструментов и чужих сердец, бьющихся под её руками, до тех пор, пока семь лет назад в её жизнь не ворвалось чудо. Тот день она помнила в деталях: осенний дождь стучал в окно, а на пороге стояла женщина в чёрном плаще, прижимая к груди завёрнутое в шаль дитя. Ее лицо было бледно, а глаза полны отчаяния. «Она в опасности, — прошептал женщина протягивая ребёнка. — Вы единственная, кто может её защитить».  Элис не спросила, почему именно она. Может, потому, что в их взглядах читалась та же боль, что грызла её саму годами. Или потому, что крошечная ручка девочки вдруг сжала её палец, а сердце Элис, окаменевшее за годы одиночества, дрогнуло. Так Кассиопея — дитя с именем звезды — стала её дочерью. Девочка росла странной. В шесть лет она прочла «Алису в Стране чудес», сидя на полу среди разбросанных книг. Но больше всего Элис поражали её метаморфозы: однажды утром Кассиопея спустилась к завтраку с волосами цвета воронова крыла, а на следующий день её глаза стали бирюзовыми, как море на открытках из Греции. Соседи шептались, дети тыкали пальцами, но Элис лишь гладила дочь по голове, вспоминая слова тех странных незнакомцев: «Она особенная. И вы тоже». — Мамочка, можно я пойду на площадку? Пожа-а-алуйста! — Кассиопея встала на цыпочки, подражая феям из мультфильма.  Её карие глаза вдруг потеплели до золотистого оттенка — верный признак волнения. Элис прищурилась, откладывая медицинский журнал. Иногда ей казалось, что дочь читает её мысли: стоило Элис вспомнить о невымытой посуде, как Кассиопея тут же предлагала помочь. «Ты же знаешь правила, — проворчала она, поправляя синий шарф на шее дочери. — Домой — к семи. И если увидишь мистера Томаса…» — …не разговаривать с ним! — хором закончила Кассиопея, кружась на месте. Её кудри, сегодня цвета тёмного шоколада, развевались на ветру. — Он всё равно спит в своём гамаке. Обещаю! Площадка встретила девочку тишиной. Солнце, словно расплавленное золото, лилось сквозь листья клёнов, окрашивая качели в янтарные тона. Песочница пустовала — лишь воробьи копошились среди формочек. Но стоило Кассиопее подойти к качеле…  Песок хрустел под тяжёлыми шагами, будто сама земля предупреждала об опасности. Кассиопея прижалась спиной к холодным прутьям качелей, пытаясь слиться с металлом. Тени трёх фигур растянулись по песку, как когтистые лапы. Старшие мальчишки — те, что всегда воровали яблоки у мистера Томаса и разрисовывали забор клиники — окружили её. — Ведьмина дочь! — прошипел рыжий, чьё лицо было усыпано веснушками, — папаша мой говорил: раз в сто лет рождаются такие.  Самый крупный, с массивными ручищами, дёрнул её за прядь волос у лица. Кассиопея вскрикнула — локон на его ладони стал белым, будто выцвел от страха. — Смотри-ка! — засмеялся третий, щёлкая жвачкой. — Может, и правда оборотень? Давай проверим! — Он швырнул в неё горсть песка.  Зёрна застыли в воздухе, образуя миниатюрный смерч, и рассыпались у ног. Кассиопея сжала кулаки. Где-то глубоко внутри неё закипела лава. Её платье заиграло оттенками — от грозового серого до ядовито-лилового. — Превратись в жабу! — заорал рыжий, тыча в неё грязным пальцем. — И мы бросим тебя в пруд! Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть. Вместо этого небо ответило за неё. Сперва ветер сорвал с клёнов листья, устроив золотой вихрь. Потом громыхнуло — не раскатом, а низким рыком, будто разозлённый зверь проснулся под землёй. Мальчишки замерли, глядя, как тучи сплетаются в чёрные косы над их головами. — Это она! — прошептал «окорок», крестясь.  — Бежим, пока не наслала порчу! Они помчались, спотыкаясь о разбросанные игрушки, а Кассиопея, дрожа, наблюдала, как молнии вышивают серебряные узоры в небе. Первая капля упала ей на ладонь, оставив сиреневый след. — Эй… — тихий голосок прозвучал, будто из-под земли. Она вздрогнула, перед ней стоял мальчик, худой, как тростинка. Его очки съехали на кончик носа, а дырявый свитер болтался, словно на вешалке. Но глаза… Они светились изумрудным огнём, как светлячки в тёмной ночью.  — Ты… ты тоже боишься грозы? — спросил он, садясь на корточки. Песок зашипел, когда дождь усилился, но странное тепло исходило от мальчика — будто он нёс в кармане кусочек солнца. — Меня дразнят, — выдохнула Кассиопея, не понимая, почему говорит с незнакомцем. — Говорят, я… ненормальная. Мальчик нахмурился. Вдруг он снял очки, и она увидела шрам на лбу — тонкий, по форме точно молния. — Меня тётя Петунья зовёт «ненормальным», — сказал он, вытирая линзы рукавом. — А Дадли — мой двоюродный брат — бьёт за то, что я быстрее решаю задачи. — Он вдруг улыбнулся, и в этой улыбке было что-то взрослое, усталое. — Но я думаю… — он посмотрел на её волосы, медленно возвращавшие каштановый оттенок, — Мы просто родились не там, где надо. Гром грохнул снова, но теперь он звучал как аплодисменты. Кассиопея заметила, что дождь обходит мальчика стороной, образуя над ним невидимый купол. — Я Гарри, — он протянул руку. На ладони виднелись царапины — словно он часто падал, но всегда поднимался. — Гарри Поттер. — Касси… Кассиопея Тонкс, — она коснулась его пальцев.  Она отдёрнула руку, задыхаясь. Гарри смотрел широко раскрытыми глазами. Дождь внезапно прекратился, оставив после себя запах мокрой сирени. Где-то залаяла собака, и Гарри вскочил: — Мне надо бежать! Тётя… — он сделал шаг, затем обернулся. — Ты не ведьма. — Тогда кто? — голос её дрогнул. Он улыбнулся, поправляя очки: — Когда я был маленький, — сказал он таинственно, — один старик в автобусе сказал мне: те, кого боятся, часто оказываются теми, кто меняет правила. С этими словами он исчез за поворотом, оставив Кассиопею с новым чувством — будто в груди расправила крылья бабочка. Она посмотрела на свой дом. В окне горел свет — Элис, как всегда, забыла выключить лампу в гостиной. «Особенная», — повторила она про себя, поднимаясь по ступенькам. В кармане её платья лежал камушек — тот самый, что летал над головами хулиганов. Он был тёплым, как рука нового друга.