Последняя из рода Блэк: Тёмное наследие

       Пять лет спустя. 1991 год.  Ржавые качели скрипели под порывами ветра, будто вспоминая тот день, когда судьба связала двух изгоев. Гарри Поттер и Кассиопея Тонкс, теперь уже одиннадцатилетние, стали друг для друга целым миром. Их дружба, начавшаяся с робкой улыбки и совместного побега от насмешек, превратилась в нерушимый союз.  Для Кассиопеи, чьи волосы неожиданно серебрились при лунном свете, а глаза порой напоминали змеиные щёлки, Гарри был единственным, кто видел за странностями — человека. А для мальчика, чья жизнь состояла из унижений в доме Дурслей, девочка стала лучом света в тёмном чулане под лестницей. Их дни наполнялись маленькими чудесами. Каждое утро они встречались на старой площадке, где когда-то познакомились. Касси, пряча свою магию под широким капюшоном толстовки учила Гарри читать карту звёздного неба, указывая на созвездие, названное в её честь. «Видишь, там, где пять ярких точек? — шептала она, водила пальцем по потрёпанному пергаменту.  Гарри кивал, хотя больше следил за её руками — они иногда меняли оттенок, будто подстраиваясь под закат. После прогулок они шли к ней домой, где всегда витал запах тепла и любви, и любимого детьми шоколадного печенья, которое пекла Элис. Обратный путь всегда был опасен. Однажды, провожая Кассиопею до перекрёстка (дальше она запрещала), Гарри вернулся домой с синяком под глазом.  «Ты опять с этой уродицей!» — вопила Петунья, швыряя в него ложкой. С тех пор Кассиопея мастерила «защитные» амулеты из пуговиц и ниток — подбрасывала их в карман Гарри, когда тот не видел. «Глупости, — фыркала она, — но вдруг сработает?».                              *** Всё рухнуло в июльское утро, когда первая сова врезалась в окно кухни Дурслей. Конверт с изумрудными чернилами, адресованный «Коморке под лестницей», Вернон разорвал с таким остервенением, будто держал гадюку. На следующий день птиц стало пять, затем двадцать, пока весь дом не утонул в перьях и шелесте пергамента. Письма выпадали из тостера, высовывались из водопровода, материализовались в банке с солёными огурцами.  «Это конец! — ревел Вернон, заколачивая дверь досками. — Мы уезжаем, туда они нас не найдут!». Кассиопея, спрятавшись за кустом, видела, как Дурсли метались, словно тараканы под внезапным светом.  Они не успели договориться. Гарри, выбежавший ночью через окно ванной, нашёл Касси у старого дуба. «Они везут меня на остров, — прошептал он, дрожа от холода и ярости. — Дядя говорит, там нет почтовых сов». Его пальцы вцепились в её рукав, оставляя морщины на чёрной ткани. Кассиопея, чувствуя, как волосы становятся белыми от отчаяния.  Грузовик увёз Гарри в неизвестность, а девочка осталась стоять под дождём, сжимая в кулаке его забытый шарф.  Теперь её жизнь делилась на «до» и «после». Даже звёзды казались тусклее. На площадке, где раньше звучал смех, Кассиопея сидела одна, рисуя палкой на песке непонятные символы. Она собирала каждую весточку о Дурслях: подслушивала разговоры соседей, воровала газеты, разыгрывала из себя потерявшую кошку девочку, чтобы заглянуть в окна опустевшего дома. А в хижине на скале, куда волны бились как разъярённые великаны, Гарри царапал на стене отсчёт дней.  Они верили, что нить между ними не порвалась. Просто растянулась, как тень от маяка в шторм, до предела, но не до разрыва.  Последние лучи солнца, словно золотые нити, протянулись сквозь витражное окно на втором этаже, рассыпаясь бликами по страницам раскрытой книги. Кассиопея, сидя на подоконнике в своей комнате, машинально перебирала пальцами по струнам воображаемой скрипки. Смычок из солнечного света водил по нотам Шопена, которые она напевала на французском: «Je vais où le vent me mène…» — голос звучал уверенно, но фразы обрывались, будто спотыкаясь о невидимые камни. На полке рядом пылился футляр с настоящей скрипкой — подарок на семь лет. На грифе всё ещё виднелись царапины от яростных репетиций, когда девочка часами добивалась идеального звучания «Прелюдии» Баха, пока пальцы не немели от боли. Спускаясь по дубовой лестнице, Кассиопея поймала собственное отражение в зеркале, чьи треснувшие грани дробили её образ на десяток призрачных близнецов. «Comme dans un kaléidoscope», — подумала она, замечая, как прядь волос невольно окрасилась в цвет заката. Внезапный стук в дверь прозвучал как удар смычка по натянутой струне. Женщина в изумрудной мантии стояла на пороге, будто сошедшая со страниц иллюстрированного издания «Сказок барда Бидля». Её остроконечная шляпа отбрасывала на стену тень, напоминающую древний рунический символ, а очки в серебряной оправе сверкали холодным блеском, словно два миниатюрных кристалла льда. Кассиопея замерла, ощущая, как воздух наполнился статикой - так пахнет грозой перед первым ударом молнии. — Прошу, проходите, профессор МакГонагалл, — голос Элис прозвучал непривычно мягко, будто она разговаривала с призраком прошлого. За чайным столом, украшенным фарфором с позолотой (обычно пылившимся в буфете), Кассиопея  сжала в руках салфетку, превратив её в комок. Чашка перед профессором дымилась ароматом улуна с нотками чего-то незнакомого.  — Вам, мисс Тонкс, передались способности вашей матери — метаморфмага, запомните, им научиться быть нельзя, только родится.  Девочка почувствовала, как под её ладонью дерево стола заструилось волнами, повторяя рисунок годичных колец… Те самые «странности», за которые её дразнили в школе - розовые волосы во время волнения, золотистые веснушки, появлявшиеся на рассвете - оказались даром крови. — Они живы? — вырвалось у Кассиопеи, прежде чем она успела обдумать вопрос.  Глаза профессора сузились, словно она рассматривала очень сложное уравнение на доске. — Живы, — ответила МакГонагалл, и в этом слове прозвучала вся тяжесть недоговорённости. — Ваш отец, маглорождённый с талантом к гербологии, учился на факультете Пуффендуй. Мать… — она сделала паузу, поправляя мантию, — ваша мать пожертвовала многим, чтобы защитить вас. Даже счастьем быть рядом с вами, мисс Тонкс, её факультетом в Хогвартсе был Слизерин.  Девочка впилась ногтями в колени, пытаясь подавить дрожь. Комната вдруг показалась чужой: портрет над камином, который всегда изображал пасторальный пейзаж, теперь проявлял силуэты людей в мантиях. — Завтра, мы отправимся за всем необходимым вам для учёбы, будьте готовы к девяти, — после этих слов, она протянула девочке пожелтевшую фотографию.  После исчезновения профессора (она растворилась, как дым от задутой свечи, оставив в воздухе искорки) Кассиопея  поднялась в комнату, неся в груди вихрь из обид, надежд и страха. На кровати, укрытой покрывалом с вышитыми созвездиями, она нашла шкатулку, которую Элис всегда называла «сундучком для пуговиц».  — Ils m’aiment… — прошептала Кассиопея, прижимая фото к груди.  Слёзы падали на стекло, оживляя изображение — женщина на снимке улыбнулась, помахав рукой. За окном, в пурпурных сумерках, зажглись первые звёзды, Кассиопея открыла окно, впуская ночной воздух, пахнущий обещаниями. Где-то далеко, за горизонтом, её ждали родители, Хогвартс, ответы. А пока она достала скрипку, и зазвучала мелодия, в которой смешались грусть расставаний и восторг новых начал. Ноты витали в воздухе, складываясь в невидимые руны — предвестники магического пути. Элис, стоя внизу у лестницы, улыбалась, сжимая в руке письмо от Андромеды Тонкс: «Благодарю за твою помощь, ты сделала всё нужное для неё, она выросла достойной».  На кухонном столе дымился чай, в котором отражались уже не розовые закатные облака, а серебристые всполохи северного сияния — первый знак, что мир Кассиопеи больше никогда не будет прежним. Комната погрузилась в сумерки, лишь золотистый свет настольной лампы выхватывал из полумрака разбросанные вещи. Кассиопея сидела на ковре с узором в виде астрономических знаков, её пальцы нервно перебирали стопку сложенных свитеров. «Сколько пар носков? А зубная паста? А вдруг там нет обычных магазинов?» — мысли метались, как испуганные кролики. В углу валялся открытый футляр со скрипкой — не решалась взять, боясь насмешек, но и оставить не могла. Над кроватью висела карта звёздного неба, где созвездие Кассиопеи было помечено алой булавкой.  Средства гигиены она аккуратно завернула в шёлковый платок с вышитыми рунами.  Стук в дверь заставил её вздрогнуть. Тень под дверью колебалась, как пламя свечи. — Входи, — голос прозвучал хрипловато от сдерживаемых эмоций. Элис приоткрыла дверь, неся запах лаванды и свежеиспечённого печенья. Её взгляд скользнул по чемодану, где поверх одежды лежал потрёпанный томик Вийона на французском. Кассиопея хмыкнула, поправляя прядь волос, невольно ставшую цвета лунной дорожки. Глаза Элис задержались на этом изменении, но она промолчала, как всегда. — Мам… — девочка сглотнула, вертя в руках чёрную ленту для волос. — Если ты училась там… почему никогда не показывала магию? Тишина повисла густым бархатом. — После войны, — начала Элис, садясь на край кровати и поправляя покрывало с вышитыми рунами, — некоторые предпочитают хранить свои истории за семью печатями. — Её пальцы провели по шраму на запястье, обычно скрытому широким браслетом. — она резко встала, сглатывая ком в горле. — Возьми тёплые перчатки, в Шотландии холоднее, чем кажется. Когда дверь закрылась, Кассиопея достала из под подушки небольшой свёрток. В замшевой ткани лежали: Миниатюрный глобус со всеми существующими созвездиями. Фотография ее родителей в мантиях, со значками на груди, удивительно похожей на МакГонагалл. Сердце ёкнуло. Она судорожно сунула фото в чемодан, но тут достала, чтобы не помять.  Перед сном, стоя под струями воды, Касси наблюдала, как капли создают на стекле душа странные узоры. Её отражение в запотевшем зеркале мимолётно стало старше — высокие скулы, губы похожей формы, как у женщины с фото. Метаморфомагия играла с её телом, словно предвосхищая взросление. В постели она лишь думала. «Они ждут», — прошептала девочка. Где-то там, за морями, её уже искали глаза цвета грозового неба — глаза, которые она видела лишь на пожелтевшем фото. Кассиопея сжала в кулаке простыню, чувствуя, как страх и надежда сплетаются в клубок у горла. Завтра. Всего одна ночь отделяла её от дверей, за которыми скрывались ответы на все «почему».