Незатянутая петля

— Как же тут воняет, я не могу..! — сквозь укачивание слышу я. Кажется, меня несут на руках. В нос ударяет запах спирта, хлорки и какого-то успокоительного. — Может быть мне стоило нести Чернова? — басит Мужелюбов где-то позади. — Вали уже сдавать свой бег, этот дрыщ весит, как моя сумка. — огрызается Стас прямо над моим ухом. — Понял. — и хлопает дверью.       Спустя несколько секунд меня кладут на кровать. Морщусь, ощущая отбитой спиной что-то не настолько приятное, как руки блондина. Не знаю, как он меня так перехватил, но умудрился ни один синяк не задеть. А теперь тело гудит и лучше явно не будет. — Черт, где медсестра? — вырывается у Белова, а я, наконец, вновь открываю глаза, чтобы рассмотреть знакомые стены медпункта. — Она часа два назад ушла. — ответил я спокойно. Блондин дернулся. — Черт тебя дери, Чернов! Как давно ты не спишь? — его глаза полны тревоги, но я совсем не понимаю, почему. — С твоего нытья на резкий запах. Ты знаешь, что хорошее обоняние — признак падальщика? — съязвил я. — Арс, тебе говорили, что ты ебанутый? Какие к черту падальщики?! Что твой парень с тобой сделал? Это пиздец какой-то!       Я вскинул брови, но не ответил. Вспоминал, о ком блондин говорит, а как вспомнил, чуть не прыснул со смеху. Эта нимфа мне поверила! — От тебя ответ ещё семь лет ждать… — не выдержал парень и потянулся, чтобы стянуть с меня футболку. Я сначала подумал рвануться в сторону, но силой оставил себя лежать. Теперь уже не из праздного интереса — мне просто было больно шевелиться.       Прямо на пол полетела футболка, кроссовки, носки, а после и штаны. Блондин потянулся и к трусам, но я его отдёрнул: — Потише, красавчик, моя Роза не для тебя росла. — Фу, блядь. Лучше бы ты, как и до этого, тихо мирно молчал, Сень. — невнятно и очень раздраженно заметил мажор. — Пока ты меня тут насиловать не начал, Стасик? Я похож на идиота? — отпихивая чужие руки, проворчал я. Парень застыл статуей самому себе, стремительно алея, а после медленно выдохнул. «Видимо медитировал» — решил я. — Ну раздел ты меня, посмотрел, что теперь делать будешь? Мне вот холодно, пиздец, и слегка неловко своими мускулами светить.       Стас скептично осмотрел мой тощий торс, но отвлёкся и начал исследовать помещение на предмет одеяла. Нашёл быстро, в шкафу. Оно было колючим, советским и пахло бабушками. Блондин подоткнул мне его так, что только голова торчала и кололась, а все остальное было в тепле. Напряженные мышцы, что начали уже трястись, потихоньку расслаблялись.       Но новая волна тряски навалилась с удвоенной силой, стоило блондину отойти к шкафчикам снова. — Пиздец ты трактор, Чернов. — блондин налил в стакан воду из-под крана и поставил на тумбу, стоящую возле койки. Рядом уместил градусник и таблетку. Приподняв мое дрожащее тело, не дал выпутаться рукам из плена одеяла — сам запихал в меня таблетку и напоил.       Говорить, что эта вода не предназначена для питья, я не стал, насладившись потрясающим вкусом металла на языке. Пусть мажор и дальше живет в своём мире, где любая вода — питьевая.       Пока я наслаждался застрявшей в горле таблеткой, мажор продолжил своё «лечение» и запихнул градусник своими холодными руками мне в подмышку. — Будешь дёргаться, я тебе его ректально вставлю. — прорычал парень, почувствовав, как я рефлекторно отползаю от этого садиста. — Так у тебя руки холодные. — заикаясь от холода, пробарабанил я одними зубами. Стас вздохнул, смещая мое тощее тело ближе к дальнему краю кровати и упал рядом, обнимая со спины. — Так лучше? — даже не тепло, а скорее скорее близость и крепкость объятий, подействовали, как успокоительное. Так, вероятно, ощущает себя ребёнок в утробе матери или когда его пеленают. Только вместо матери бомба замедленного действия, которая ещё вчера играла со мной в песиков и угрожала переломать ноги. Я лишь заторможенно кивнул, дрожь вновь отходила на задний план. Тяжёлые веки слиплись и я опять провалился в сон.       Новое пробуждение случилось очень скоро — блондин вытащил градусник и тихо выругался. Глаза болели, голова раскалывалась, а мысли в бесконечной рекурсии повторяли одну и ту же мысль. «Сжатые младенцы, стянутые тканью младенцы, давление утробы, младенцы, маленькие дети, сжимание, втискивание, уютное спокойствие…» — словно я все никак не мог вбить в поисковике нужный запрос. Одеяло с меня стащили резко, безжалостно. Но я был рад — эта цепочка из деградирующих в разные стороны одних и тех же мыслей, наконец, разорвалась.       Я сжался, но чужие руки стали распрямлять меня едва ли не насильно. Вскрикивал, когда блондин задевал синяки, скулил от боли, но глаза не открывал.       Ледяное мокрое полотенце опустилось на раскалённый лоб. Зубы застучали друг об друга. А после что-то такое же холодное и мокрое стало ползать по коже, охлаждая ее. Словно ледяная огромная улитка. — Терпи, Чернов, иначе пизды дам. — рычал Стас и я на секунду прикусил губу. Удивительно, но чужие прикосновения приносили облегчение, хотя озноб лишь нарастал. Когда я был маленьким, меня так бабушка спиртом обтирала, а теперь вот, вот этот тип. Не знаю, в какой момент я не туда свернул, потому что это нонсенс. Когда экзекуция окончилась, я, наконец, разлепил глаза и дотянулся до одеяла, чтобы накрыться им и немного согреться. Блондин стоял спиной ко мне, но закатил рукава спортивной кофты и ввозился с чем-то. Бросив на меня взгляд, уточнил: — Твои документы с тобой? — я робко кивнул, не уточняя по поводу паспорта. — Отлично, я вызываю скорую. — Не нуж… — начал я. — Заткни ебало, у тебя температура в сорок градусов, солнышко. И все тело как огромный синяк. Неделя на больничной койке сделает из тебя человека. — мне хотелось было уточнить, откуда в лексиконе блондина появилось столь миролюбивое «солнышко», ведь вряд ли Мужелюбов одолжил ему свои любимые книжки с картинками, которые для дошколят, но были вещи поважнее. — Но уроки… — не сдавался я. — Сука, я буду пересылать тебе домашку, сойдёт? — закатил глаза блондин. — У меня кнопочный телефон, тебе некуда пересылать, я согласен на скорую, только если ты будешь записывать мне все лекции и приносить их вместе с домашкой прямо в больницу. — зная, что на это блондин точно не согласится, выдвинул условия я. — Ок. — Отли… — я замер, уставившись на серьезного школьника. Тем временем он уже подошёл к моей сумке и начал в ней копаться. Выудив полис, заговорил с кем-то по телефону. Точнее не с кем-то, а с диспетчером скорой помощи. — Где паспорт, Чёрный? — наконец перевернув все содержание сумки, возмутился блондин. — Дома. — предположил я. — Ты же сказал, что у тебя все документы! К черту, диктуй свои личные данные.       Продиктовал свои личные данные и адрес и устало вперся взглядом в потолок. Белов ещё немного поболтал по телефону, бросив на меня взгляд зелёных глаз лишь на секунду, будто бы проверяя, жив я или нет. А после отключился, убирая телефон в карман. Закрыв усталые глаза, я медленно падал обратно в темноту. На кровать опустился блондин. — Давай я тебя одену, скорая скоро приедет.       Медленно кивнув, позволил парню развлекаться со своим телом. К горлу подкатывала тошнота.       На удивление, блондин довольно быстро нарядил меня в сменную одежду и вышел из медпункта. Не знаю, приходили ли люди, уходили ли, все смешалось в одну беспробудную пучину бессознательного.       Было так странно получать заботу, да ещё и от Стаса, было странно так сильно болеть, когда как я уже давно не простужался. Было необычно так часто падать и так от души быть избитым. Всего в моей жизни, в сравнении с этим, было по-чуть чуть. Немного боли, унижения, лёгкая простуда, переутомление после работы и учеба, нескончаемая учеба. Меня волновало происходящее, но сил переживать и что-то делать уже не осталось. Была только тяжелая усталость. И моральная и физическая. Я больше не просыпался до конца. Так, вяло отвечал ворвавшимся врачам, почти бездумно ехал, лёжа в скорой. Бездумно подписывал бумаги. Момент, когда меня уложили на новую больничную койку тоже пропустил, запомнились лишь болезненные уколы, характерный больничный запах и какие-то малозначащие вопросы. «Подрался. Простудился. Да, тут тоже болит» — были мои ответы. Незаметно наступила ночь. Наконец самочувствие улучшилось и я все таки проснулся. Осмотрел палату клиники — меня явно положили в платную, слишком уж хорошо здесь все выглядело. Сумка с вещами лежала на тумбочке рядом. А ещё остывший ужин в тарелке и сетка с мандаринами. Лениво дотянулся до телефона, проверил время: двенадцать ночи. Нашёл список контактов и нажал на вызов. — Але? — раздалось в трубке. — Привет, это Чернов, я попал в больницу, боюсь следующую смену прийдется отпахать без меня. Замена найдётся? — Больницу? Что случилось? — взволновался бармен. — Да так, подхватил какую-то болезнь, сказали — заразная. Но, если хочешь, я могу прийти, поработать. — уверенно вешал лапшу на уши коллеги я. — Лежи и лечись, Арс. Я передам боссу, что на этой неделе ты отдыхаешь. Как поправишься — тащи справку, я запишу, что это производственная травма и тебе немного закинут на лечение. — Я говорил, что ты святой? — Да-да, иди лечись, Чёрный, а я дальше работать. — и отключился. Появилась мысль позвонить матери, но она оказалась столь глупа, что я понял — брежу и нужно поспать.

***

      Больничное утро началось с беготни по этажам и сдачи анализов. А ещё с рентгена, узи, осмотров, уколов и монотонной обработки всех моих гематом. Днём я лежал под капельницей и смотрел телевизор. Повезло, что нашёлся познавательный канал, где только и делали, что рассказывали об истории, науке и милых животных. Я жевал мандарины и радовался такой сытой и тёплой жизни. Мне нравилось, после того, как съем несколько, отклеивать от корочек наклейки со смешными оранжевыми маскотами и лепить их на серую больничную чашку. Почему-то это напоминало мне об одном жизнерадостном человеке, который, в отличии от меня, ненавидел больницы.       И я знал, почему.       Именно в этот момент, когда я одновременно жевал и лепил очередную наклейку на несчастную чашку, ко мне ворвался Стас. От удивления подавившись долькой мандарина, закашлялся, а блондин, не растерявшись, подлетел ко мне и начал со всей дури бить по спине.       Стон боли вырвался сам собой и мажор отскочил назад, опомнившись: — Черт тебя дери, Чернов! — И тебе не хворать, Белов. — ответил я сипло, как только проглотил застрявшую в горле мандаринку. Осторожно поставил чашку на тумбочку, чтобы случайно не разбить ее о чужую тупую голову. — ..Как ты себя чувствуешь? — замялся парень, когда тишина между нами затянулась. Он скользил взглядом по моей тощий фигуре к капельнице, монотонно заряжающей прямо в вену какие-то витаминки. Врачи поставили мне катетер и теперь я лишний раз руку не разгибал, какая же это неприятная штука. — Доктор сказал, что мне недолго осталось. — пожал плечами я. — То есть «недолго»…? — упавшим голосом переспросил парень. Он чуть на пол не осел, но все таки удержался на ногах. — Ой, прости, мне звонят. — отвлёкся я от Белова, заметив входящий вызов. Он был от бармена. — Да, любимый? — промурлыкал я в трубку. На другом конце засмеялись: — Вижу тебе уже лучше, Чёрный. Я хотел уже ответить коллеге, насколько же мне лучше, но телефон вырвали из моих рук и швырнули об пол. Я ошарашено замер, глядя на алого, как помидор, Стаса. После перевёл его на разбитый в дребезги телефон. — Ты охуел… — шокировано пробормотал я. Такой подставы даже от Белова не случалось. Он никогда не ломал мои вещи. Меня — да. Порчей имущества занимались другие, но не он. — Сука, лицо в ноль, Чернов. Не смей при мне болтать с этим уебком, усёк? Он тебя отпиздил, а ты ему «любимый»? Я хуею, педик ты ебанный. И что за слова про твою скорую кончину, Арс? Какого хуя ты так спокоен?! — все громче и громче кричал блондин. Я все так же смотрел то на него, то на разбитый телефон, и думал о том, что не стоит лежать в больнице, в которую пускают бешеных собак.       А парень не унимался, уже просто бессвязно матерясь. Словно его хоть немного должно было ебать, сколько мне осталось и кого я как называю. Стас не выдержал моего молчания, подлетел и завис надо мной, смотря своими злыми глазами прямо в мои. Хотелось выкрикнуть: «Ну давай, ударь!» — но лицо своё мне было жалко, ведь я знал, ударит, а потом: «Ой! Ты сам виноват, довёл!» — цирк. — Стас, успокойся. Это не твои владения, чтобы так орать. Я тебя услышал и понял твоё негодование. А теперь и ты услышь меня: своими руками ты уничтожил мой единственный телефон. Просто так. Я не предъявлял тебе за то, как ты месяцами уничтожал меня своими играми, но вот мобильник тебе компенсировать прийдется. И желательно новым, а не деньгами. Теперь, пока ты не начал гореть алым пламенем, добавлю, что мне недолго осталось пробыть в больнице. Во первых, потому что она частная и у меня нет денег на прибывание здесь. Во-вторых, потому что ничего серьезного у меня не нашли и моему телу нужен лишь отдых. А теперь о «любимом». Тебя ебать моя личная жизнь не должна. Я могу трахаться, дружить и проводить время с кем захочу. Я не твоя собственность. И на конкурсы и олимпиады я имею право приходить и писать их так хорошо, как мне вздумается.       Замолчав, напрягся, готовый отхватить от этого эмоционально нестабильного дебила, но тот ответил почти спокойно. — Да… Прости. — «Мне не послышалось? «Прости»?!» — Я куплю тебе новый телефон. И торопиться выписываться из клиники не стоит — я все оплатил и ты можешь хоть месяц в ней пролежать. И олимпиаду тоже пиши, как пожелаешь. Но по поводу того уебка, Арс, если хочешь пожить хоть немного, тебе прийдется с ним разойтись. Я принёс домашнее задание, сейчас помою руки и расскажу, что да как.       И вышел в прилегающую к палате уборную.       Я остался сидеть, медленно переваривая чужую речь, совсем не похожую на типичные слова Стаса. «Неужели он понял, что я его все время наебываю?» — задумался, но быстро отмёл эту мысль. Нелепица про парня была воспринята блондином со всей серьёзностью.       А телефон жалко.       И ещё он явно помешался, или его подменили. Это не Стас Белов. Это какая-то подстава.       Блондин вернулся ровно в тот момент, когда я убирал из катетера узел для инъекции от капельницы. — Твою мать! Что ты делаешь?! — подскочил ко мне парень, но руками не тронул. Замер, не зная, что делать. Я же неторопливо проверял, не повредил ли я чего во время своих манипуляций. Хотелось бы мне вырвать и катетер, но пока с мед персоналом мы об этом не договорились. Они и так искали у меня вену, а после и хоть какую-то кровь на анализы около десятка минут. Искололи всего, но все-таки добились результата. А если я сейчас все вытащу, то какой был смысл так стараться? — Так кончилось же. — указав на пустую капельницу, ответил я. — И мне нужна рука, чтобы писать.       Хмыкнув, Стас отставил от меня капельницу и полез в рюкзак. Из него полетели сладкие батончики, пачка дорогих сигарет и тетради с учебниками.       Усевшись напротив, парень раскрыл тетрадь и, не дожидаясь моего включения в работу, начал пересказывать пройденный материал. А я рот разинул от того, как хорошо парень объяснял новую тему. Даже лучше, чем учитель, которому за это ещё и платили.       И ещё от того, что он реально просто взял и сдержал своё слово. Остановив блондина, достал и свои тетради, выудил ручку и кивнул, прося того продолжить.       До позднего вечера мы просидели за учебой, иногда перекидываясь нехарактерными для нашего общения добрыми шутками и прерываясь только на время моего кормления, измерения температуры и на вечерние уколы.       И я уже очень давно не был так спокоен. Даже несмотря на Стаса, сидящего со мной в одной палате.