Танец зарниц

      Лариса Игоревна впорхнула в учительскую, держа в одной руке сумочку, в другой — стаканчик кофе из автомата в столовой, а плечом прижимая к уху телефон, по которому звонко щебетала с какой-то Нюрочкой по поводу окошка для маникюра. Павел Семеныч, едва услышав ее приятно журчащий голос, обернулся и невольно расплылся в улыбке: точно солнышко, куда бы не входила, она приносила с собой яркий свет и хорошее настроение — даже воздух в ее присутствии словно становился свежей.       Сказать по правде, Павлик даже был в нее влюблен. Пусть сама Лариса неоднократно шутила о своем «огромном интересе» к его молодой персоне, а педсостав от нечего делать уже несколько лет как в шутку пытался их свести, Павлик, хоть в открытую этого и не признавал, в самом деле был неравнодушен к Ларисе еще с тех давних времен, когда сам был старшекурсником. Слишком уж она была ярким человеком, что оставить ее личность без внимания.       Сказав Нюрочке много приятностей и наконец-то распрощавшись, Лариса, уже вошедшая вглубь комнаты, бросила телефон в сумочку и, стоя в шаге от коллеги, оперлась бедром о край стола. Павлик смущенно почесал нос — приятный запах ее сладких духов разнесся по всей учительской, оседая, казалось, на всех поверхностях.       — После седьмого курса я чувствую себя выжатым лимоном, — пожаловалась она и отпила пару глотков кофе. — Я уже по-всякому с ними, и кнутом, и пряником, они остаются одинаково невозможными.       Павлик понимающе кивнул:       — Да-а, тяжелые дети. С другой стороны, подростки все такие.       — Знаешь ли, нет. Подростки все с характером, да, но эти просто невыносимы! Но не будем о плохом, что тут у тебя, ПалСеменыч, интересного? — спросив это, она оставила стаканчик с недопитым кофе на столе и, скользнув ладошкой на плечо коллеги, заинтересовано заглянула в заполняемый документ. — Заявление на отгул? Куда собрался, на свидание? Ох, смотри, Пашка, заревную и в порыве злости отравлю.       Говоря это, она шутливо сжала пальцы на его шее, чуть впиваясь острыми ногтями в тонкую кожу. Павлик засмеялся — ее слова были не более чем иронизацией над коллективным сводничеством их двоих — и, подняв на Ларису самый честный взгляд, заверил:       — Господь с вами, Лариса Игоревна, утихомирьте свою ревность. Мне ж на свадьбу на следующей неделе, вот и отпрашиваюсь с последней пары и дежурства ночного. Тем более я как-то на дежурство вместо Астера выходил, пусть теперь он меня подменит.       — Свадьба — это хорошо, это я люблю, — она расплылась в широкой улыбке и поспешила уточнить: — А кто женится?       — Как? Вы не знаете? Сережка.       — Какой Сережка? — нахмурилась Лариса, и Павлик недоуменно похлопал глазами:       — Да ваш Сережка, Лариса Игоревна. Он на Ленке Бородиной, одногруппнице нашей, женится, вот они всю группу на свадьбу и зовут. Но, подождите, неужели вам не сообщили?       Судя по тому, как резко потух взгляд и исчезла с лица Ларисы улыбка, Павлик понял: о свадьбе единственного внука она до этого момента ровным счетом ничего не знала.       Павел близко с Сережкой не дружил никогда, но тем не менее, как и вся их группа, прекрасно знал: отношения с Ларисой Игоревной у него были весьма напряженные. Конечно, Павлик старался не верить слухам, особенно настолько грязным и серьезным, но отрицать известного факта не мог: после кончины мужа, Лариса Игоревна вполне не метафорично потеряла и дочь — та оборвала все связи с матерью и даже о рождении внука Лариса узнала от чужих людей при максимально случайных обстоятельствах.       Но отчего-то казалось, что Сережка к бабушке тянулся, даже в период учебы иногда оставался у нее на чай и задушевные беседы. Отчего крайне неожиданно было слышать о том, что он не сообщил Ларисе Игоревне о таком важном событии своей жизни, как женитьба. И чем больше Павлик об этом задумывался, тем более безумные идеи приходили ему на ум.       — А долго они встречались? — с наигранной отрешенностью спросила Лариса, и Павлик отчего-то почувствовал себя нашкодившим котенком, признаваясь:       — С дня выпускного. Десять лет уже, получается.       Едва дослушав его, Лариса, громко стуча каблучками, отошла к окну и обняла себя за плечи. Павлик бросился за ней не сразу: сначала долго думал, размышляя об этичности и нужности подобного действия, затем боролся с внутренним смущением. Однако все доводы «за» и «против» канули в лету, стоило Ларисе протяжно шмыгнуть носом.       — Я звонила ему каждую неделю, — заговорила она, когда Павлик подошел ближе, — ни слова, Паш, ни слова ни о девушке, ни тем более о женитьбе. Неужели я настолько ужасный человек, что мне нельзя рассказать о личном счастье?       Она взглянула на него полными слез глазами — большими, кукольными, по-детски наивными, — но, не дожидаясь ответа, махнула рукой:       — Впрочем, какое тебе до этого дело. Расскажи мне лучше, как там дела с новогодним спектаклем?       Послушно принявшись рассказывать о том, как чуть не разгругался с Башмачкиным по поводу сценария, Павлик наколдовал платок и потянулся было к лицу Ларисы, чтобы вытереть застывшую на накрашенной щеке слезу, но она внезапно дернулась и даже сделала шаг в сторону и резко зажмурилась, точно отгоняя захлестнувшие ее мысли.       — Все хорошо? — уточнил Павлик, в растерянности замерев, и Лариса, глядя на его приподнятую руку с зажатым в пальцах платочком, покачала головой, отчего густая грива волос со спины перекинулась на плечи, и вздохнула:       — Ничего, Паш, задумалась.       Дверь в учительскую вновь открылась, и Лариса, точно поборов свое меланхоличное состояние, всплеснула руками, радостно протягивая:       — Ну и ну, какие люди! Новоиспеченный дедушка решил почтить нас своим присутствием!       — Ой, ну тебя, егоза, не меняешься, — проворчал Крив Кузьмич — впрочем, больше для приличия, — переступая порог учительской. — Что, Павел Семеныч, опять она на тебе свои чары пробует?       Следом за ним семенила Василиса — уставшая, задумчивая и невыспавшаяся, как и всю прошедшую неделю, — вполголоса пересказывая профессору все пропущенные за время его отпуска спетни.       — Башмачкин устраивает елку? — переспросил Крив, резко замерев посреди кабинета, и даже перекрестился: — Прости господи, бедные дети!       Лариса согласно хихикнула, а Павлик, глядя на нее и вполуха слушая рассказ Василисы о том, что Финист Андреевич по личным обстоятельствам срочно и на неопределенное время должен был отлучиться из колледжа, задумался о том, как в этой хрупкой и ветреной на вид женщине может быть столько сил и выдержки.       — Как там ваша внучка, Крив Кузьмич? — заинтересованно спросила Лариса (голос при этом на слове «внучка» чуть заметно дрогнул), и профессор, рассевшись в широком офисном кресле, важно поведал:       — Растет как положено, кушает за обе пухлые щечки, ночами не спит и родителям не дает. Ой, Ларочка, я тебе сейчас фотокарточку покажу! — воскликнул он и похлопал себя по карманам жилетки, тут же выуживая снимок и протягивая Ларисе. — Смотри, какая моя Грунечка хорошенькая, зелененькая такая!       Василиса по-доброму закатила впавшие из-за недосыпа глаза — было видно, что рассказ о новорожденной Агрипинне Кузьминичне она слышит не первый раз за последние полчаса. Павлик же заинтересовано взглянул на фотографию, но, увидев зеленый комок в зеленой пеленке, чуть слышно вздохнул:       — О Бог ты мой, как ящерка в листе!       Лариса тут же ощутимо и весьма болезненно толкнула его локтем в бок. Крив Кузьмич, к счастью, ремарку молодого коллеги не услышал и, любовно спрятав фотографию внучки обратно в карман, серьезно спросил:       — Как там дела с неизвестным вирусом? Больше происшествий не было?       — Я думаю, их больше и не будет, — сказала Василиса, отводя взгляд к настенным часам, и Крив Кузьмич нахмурил брови:       — Откуда такая уверенность?       — Шестое чувство, — отмахнулась она. — А теперь прошу прощения, мне нужно бежать замещать историю.       «На свою голову», — подумала Василиса и поспешила в нужную аудиторию.       С того момента, как она раскрыла личность Морока, прошла неделя. Долгая неделя, которую она провела в бессонных ночах и размышлениях о том, как следует поступить. В голову не приходило ничего, Василиса уже даже всерьез подумывала прекратить строить сложные планы и сдать Морока как есть — пускай даже сама при этом потеряет репутацию, должность и, возможно, работу, зато будет спокойна от того, что детям и коллегам ничего не угрожает. Но что-то все время останавливало ее, заставляя оттягивать момент принятия решения как можно дольше.

***

      Пару дней спустя, отведя пару по истории, а затем еще несколько по Сказочному праву, Василиса совсем ненадолго заглянула в свой кабинет (нужно было подписать пару документов об отгулах и новогодних премиях, да попутно устроить небольшой перекур, состоящий из кофе, булочки и сигареты) и направилась в актовый зал, где вовсю шли репетиции новогоднего спектакля.       Актовый зал ожидаемо встретил ее суматохой. На высокой сцене в окружении уставших студентов Лариса гневно размахивала сценарием и очень громко возмущалась на тему того, что одни действующие лица до сих пор не выучили сценарий, а другие играют хуже табуретки. Студенты слушали ее внимательно, недовольно кривясь и с поразительным единодушием закатывая глаза. На так часто упоминаемой Ларисой табуретке восседал Павлик: подперев ладошкой щеку, он тихонько вздыхал и кивал на каждое произнесенное коллегой по несчастью слово, точно бы оно было направленно в его адрес.       На аппаратуре, сложив руки на груди, сидел Башмачкин — казалось, была бы у него кожа, он бы обязательно надул губы, — и внимательно созерцал творившийся на сцене бедлам. Как слышала Василиса, он сильно негодовал по поводу «молодежных новшеств», внесенных в его сценарий Ларисой и Павликом. Особенно сильно Осип Архипыч был возмущен решением коллег касаемо костюмов: они категорически отказывались выряжать Деда Мороза в гавайскую рубашку, а Снегурочку — в украшенное павлиньими перьями сомбреро. Это уже не говоря о том, что всего за пару дней его почти полностью сместили с места руководителя новогодней самодеятельности, усадив за музыку.       — Смотрю, подготовка в самом разгаре, — громко заметила Василиса, подходя к аппаратуре, и Лариса, прежде предлагающая отменить новогоднее представление к чертовой матери, резко обернулась и, уперев руки в боки, возмущено спросила:       — Вы что-то хотели, Василиса Васильевна? Если посмотреть на наши результаты, то милости прошу, только у нас не елка, а цирк какой-то! Осип Архипыч, вы что там, заснули? Включайте песню Кикиморы, начнем заново с этого момента. И пошустрее, пошустрее, полторы недели до выступления, а у нас тут выступление «Детский сад, штаны на лямках»!       Выпалив все это, Лариса пригрозила студентам кулаком, спрыгнула со сцены и важно зашагала к аппаратуре. Башмачкин от греха подальше включил нужную музыку и посильнее закутался в цветастый шелковый платочек, напрасно надеясь спрятаться от гнева коллеги.       Василиса же, немного понаблюдав за репетицией, пришла ко выводу, что для школьной самодеятельности ребята играли очень даже на уровне, и ушла. Однако в голове невольно проскользнула мысль, что до актерской игры запертого в спальне Морока студентам было еще очень далеко.       — О, птичка моя, куда летишь? — раздался голос Крив Кузьмича, и Василиса, оглядевшись, заметила, как он замыкает аудиторию практических чар.       — Сама не знаю, — сказала она, оперевшись плечом о стену рядом с дверью. — Пары отвела, репетицию проверила… документы бы надо пойти разобрать, а так не хочется.       Она жалобно вздохнула, и Крив Кузьмич понимающе усмехнулся.       — Ну надо, дочка, надо, у тебя работа такая. Ты мне вот лучше что скажи, — он кинул ключи в портфель и, окинув Василису заботливым родительским взглядом, спросил: — что ж ты такая подавленная? Я как с отпуска вернулся, на тебе лица так ни разу и не видел. Не муженек ли твой постарался? Ты мне, если что, скажи, я с ним поговорю — по-джентельменски, так, по личику его красивому пару раз.       Она постаралась улыбнуться, точно от забавной безобидной шутки, хотя глубоко в душе хотелось расхохотаться от того, насколько близок к истине был ее собеседник. Крив Кузьмич, точно опытный родитель, в который раз прозорливо попадал в самую точку — за исключением, конечно, несколько фактов, в которые она сама еще до конца поверить не могла. А зарядить чем-нибудь тяжелым по личику «муженька» Василиса и сама очень хотела и искренне жалела о том, что неделей ранее так и не запустила в него бутылкой бренди. Да смысл только? Разве что выплеснуть все накопившиеся эмоции.       Она хотела бы что-то сказать Крив Кузьмичу в ответ, да не успела — со стороны актового зала, придерживая голову, так и наровившую слететь с плеч, бежал Башмачкин.       — Василиса Васильевна, беда-с, беда-с! — кричал он, едва появившись в поле зрения. — У нас еще один студент заколдован!

***

      Постояв минут пять возле закрытой двери, собираясь с мыслями, Василиса прошептала слова отмыкающего заклинания и уверенно перешагнула порог.       Влад лежал на кровати, закинув ногу на ногу и читал один из номеров журнала «Наука и магия» и на появление Василисы, на первый взгляд, никак не отреагировал — лишь только приглядевшись можно было заметить, как правый уголок его губы приподнялся в ухмылке.       — Преинтересная вещица, — сказал он, не отрываясь от журнала, — твоя статья о вреде и пользе анимагии оказалась на редкость занимательной, еще и слог весьма чудесный.       — Хватит юлить! — рявкнула Василиса, и Влад, закатив глаза, медленно повернул голову в ее сторону.       — Ну что опять? — насмешливо протянул он, вскидывая брови. — Ты придумала, как без опаски для себя сдать меня властям?       Постаравшись не заострять внимание на брошенной в ее адрес колкости, Василиса, точно озвучивая приговор в зале суда, поведала:       — У нас вчера снова был заколдован ребенок.       Едва она это произнесла, Влад отбросил в сторону журнал и резко сел.       — Кто? — спросил он, и Василиса искренне удивилась: в его глазах отчетливо читались беспокойство и ехидство. Будто бы он без слов смеялся над тем, что она всерьез посчитала его причастным к происходившему в колледже, и в то же время, пусть она и мало в это верила, в самом деле переживал за учеников.       — Саша Васильченко, десятый курс, — поведала она, и ее лицо искривила гримаса ярости: — Это снова твоих рук дело?!       — Как, если я по твоей милости сижу здесь, как в тюрьме! — судя по тому как он всплеснул руками, Василиса не без удовольствия поняла, что он наконец-то теряет остатки терпения. — Хотя стоит отметить: здесь условия получше, чем в темнице, и на том спасибо.       — Хочешь сказать, у тебя даже сообщников нет? — она уперла руки в бока, и Влад в который раз за их недолгий разговор закатил глаза:       — Как бы я с ними связался, если ты мне даже сотовую связь перекрыла? Через стенку перестукивался?       Желая наиболее точно выразить возмущение, при слове «перестукивался» Влад три раза постучал по голове.       Не совладав с эмоциями, Василиса резко сорвала с кровати подушку и, приправив жест словами о том, что ее собеседник совершенно невозможен, со всей силы бросила ее во Влада — на сей раз попав прямиком по лицу. А затем она устало опустилась на край кровати и, борясь с одолевавшим дежавю, глупо уставилась в стенку.       — Я была уверена, что с твоим арестом дела в колледже наладятся, — она заговорила совсем устало и просто, словно сейчас общалась не со старым врагом, а обсуждала с Крив Кузьмичом расписание на новый учебный год. — И я опять ошиблась… Мне сегодня столько писем от разгневанных родителей пришло, некоторых студентов досрочно забрали на каникулы. Из министерства опять грозят проверками… Как я уже устала от всего этого, никто и представить не может. Вот возьму и с нового года уволюсь, все равно у меня на этой должности ничего не получается. Вон, Крив Кузьмич пускай директором будет, ему с рождением внучки повышение в зарплате не помешает.       — Да погоди ты увольняться, — на удивление серьезно заговорил Влад, и Василиса, обернувшись через плечо, увидела, как он сидит, обняв брошенную до этого в него подушку, и задумчиво смотрит на собеседницу. — Не бывает дыма без огня, и у всего есть причина. Главное ее найти и все устаканится.       — Конечно, только мы ее уже полгода найти не можем. Мы уже весь колледж чуть ли не под микроскопом рассмотрели. Если в этом замешан не ты, то я даже представить боюсь, кто бы это мог быть.       — Значит, не там смотрели, — отрезал Влад. С полминуты промолчав, он задумчиво протянул: — А тебе не кажется странным, радость моя, что во время отпуска Кривозуба ничего не было, но, как только он вернулся, случилось новое происшествие?       — Я больше поверю в твою причастность, чем Крив Кузьмича, — заявила Василиса, недобро сузив глаза. — Он для меня как отец, я полностью уверена в нем, он никогда бы так не поступил. И не тебе его подозревать.       — В данный момент любой из нас становится подозреваемым — это было просто предположение, — спокойно пожал плечами Влад и, точно загоревшись идеей, чуть подался вперед, воодушевленно заговорив: — У меня есть предложение: я помогаю тебе решить проблему с творившимся в колледже, а ты, в свою очередь, не сдаешь меня властям и по окончании учебного года отпускаешь меня на все четыре стороны. Взамен обещаю залечь на дно и больше никогда в твоей жизни не появляться.       — Назови хоть один аргумент, почему я должна на это согласиться.       Сложив руки под грудью, Василиса оглядела его внимательным возмущенным взглядом, и Влад в ответ запросто пожал плечами:       — Могу даже два: мы спали и ты хочешь от меня избавиться без ущерба своей репутации.       — Мне надо подумать, — единственное что сказала Василиса, поднимаясь с кровати, и ушла, ненадолго запнувшись у порога — жгучая боль в груди резко сковала тело, но весьма быстро отступила.       Следующим утром Василиса пришла в отведенную для преподавателя истории спальню за час до начала рабочего дня, держа в руках кулон — тот самый, что неделю назад она самолично сорвала с шеи Влада, сняв морочившее чужие глаза заклинание.       — Я согласна с твоим предложением, — заявила Василиса, потрясая кулоном перед носом Влада, но, стоило ему за ним потянуться, как она спрятала вещицу в вихре магии. — Но мне нужны гарантии, что ты никому не причинишь зла.       — И что ты предлагаешь? Принести тебе клятву на крови? Хочешь насытиться княжеской кровью?       — Еще я руки о такие вещи не марала, — буркнула она и взмахнула рукой, материализуя кулон уже на шее Влада. — Я немножко поколдовала над этой безделушкой: теперь без моего ведома ты не сможешь покинуть территорию колледжа и благодаря ему я всегда буду знать, где ты находишься. И имей в виду, Морок, если я узнаю, что ты причинил вред кому-то из моих учеников или коллег, то, поверь мне, собственными руками жизни лишу.       — У нас вендетта, что ли? — он чуть наклонил голову, насмешливо поглядывая на Василису.       — Как тебе угодно. И да, будь добр сегодня выйти на пары, я очень устала вести их вместо тебя.       И больше не сказав ни слова, она захлопнула дверь — да так резко, что Влад едва успел отшагнуть, чтобы не прищемить пальцы или нос.