Il gambetto (Гамбит)

      Стоило последнему солнечному лучу исчезнуть, как небольшая шайка из Эцио и семи новичков выпрыгнула в переулок. На пути постоянно попадалась ночная стража, и шайке приходилось то стоять невесть сколько, то бежать окольными путями, в которых ассасин не шибко разбирался, а новички — подавно.       Даже в такую глухую ночь, как кто-то остроглазый из воров заметил, нашелся дурень, покрутившийся правее входа церкви и потом быстро сбежавший. Шайка же, прождав немного, завернула левее; проход вдоль канала вел прямо до входа в верфь. Условившись встретиться около колокольни монастыря Санта-Мария-делле-Верджиния, шайка обежала Арсенал почти по всему периметру, что, как выяснилось, невозможно, ведь большую часть стен окружала вода.       — Ну что, идём к Арсеналу или любуемся звёздами? — с ехидцей спросил он.       Лука фыркнул:       — Звёзды? Лучше бы вина в кабаке!       — Успеешь! — отмахнулся Эцио.       — Да брось, — перебил Марко. — Тут скучища! В тавернах и веселье, и девки. Пойдём!       — А если нарвётесь на наёмников? — Эцио сжал кулаки. — Патрули вас быстрее прикончат, чем вы рванёте.       — Не стращай! — Лука ухмыльнулся. — Риск — это наша жизнь. Если что, смоемся.       — А если здесь что-то случится? — ощетинился он от злости. — Если наёмники начнут драку или мы упустим ключ к Арсеналу?       — Ладно, я пошёл, — буркнул Кончиторе.       — Стой!       Было поздно: того только пятки сверкали. Спиной чувствуя, что сейчас и другие деру дадут, ассасин на пятках развернулся и перегородил выход.       — Может тебе и доставляет удовольствие сидеть истуканом на месте, но не нам, — Марко нетерпеливо оттолкнул его и тоже припустил.       Другой вор рысью перелез через высокую ограду. Пока Аудиторе пытался донести до них важность единства и сотрудничества, кучная шайка растаяла, как морская пена.       Привыкший к безукоризненной преданности своих знакомых, Эцио ожидал увидеть такую же поддержку, веселые улыбки и готовность следовать за ним в любую переделку. Однако теперь ему будто в лицо плюнули. Ассасин не мог понять, почему воры, эти упрямые и свободолюбивые существа, не следуют его указаниям так же, как это делали при Антонио или Розе. В его памяти всплывали образы дядиных наемников — жилистых качков с непритязательными лицами, которые, несмотря на свою сумасбродность, всегда знали, когда и как подчиниться, когда дело касалось общей цели. Даже, когда Эцио был совсем зеленым юнцом, наемники пошли за ним в бой, стоило Марио передать командование.       «Почему так?» — терзал его вопрос, а внутри зрело разочарование самим собой. Что такого есть в Антонио и Розе, чего нет у него? От злости он закусил ребро ладони.       Впрочем, разумом ассасин понимал, что воры отчасти правы, хоть душой отступать от изначально задуманного не желал. Сидеть, ждать и наблюдать — так его учили, так гласили правила ассасинов, так было правильно.       Догонять воров уже было бесполезно, хотя дар мог дать знать, где они.       Тишина ночи давила, обнажая старые раны. Воспоминания о Кристине, о потерянных годах настигали, как волны — чем сильнее он сопротивлялся, пытался исцелиться, тем глубже тонул в гневе и тоске. «Сколько ещё?» — спрашивал он себя. И холодный ответ приходил сам: «До конца. Даже если это займёт всю жизнь».       Лишь небосвод сменил светлые тона, в тот же миг Эцио взобрался на крыши и осмотрелся. Неподалеку оказалось пару колоколен, с которых хоть как-то можно было следить за верфью.       Если раньше Аудиторе случалось видеть Кастелло с гондолы Уго и выкинутого на обочину города Сан-Пьетро, то теперь квартал предстал пред ним во всей красе.       Весь квартал населяли покосившиеся, покоцанные кирпичные домики, которые будто не пожелали достраивать, пожалели штукатурки и понавешивали балок, лишь бы стены не обратились в пыль. Среди них грудасто возвышались церкви с монастырями, а на боку островом исполинских размеров разлегся Арсенал с высокими башнями и стенами точно из времен противостояния гвельфов и гибеллинов.       С Арсенала обдавало ароматами свежераспиленного дерева и смолы. По кругу двух внутренних водоемов, точно детские игрушки, ожидающие, когда их соберут в одно целое, на помостах и земле были разбросаны мачты, борта, шпангоуты и килевые доски. В одной части Арсенала, будто из-под земли, поднимался голый скелет корабля, в другом углу, на куче подпорок и костылей, будто на гамаке, развалилось пустое судно без мачты, кормы и прочего.       Это был живой, дышащий организм, как ребенок, лепечущий и кричащий на своем языке, понятный только ему одному. Всё тянулось, крутилось, тащилось, вращалось вперёд, назад, влево, вправо, вверх, вниз. Из переулков разлетались стук молота, хор наковален, шуршание ткани, шепот моря, которое, казалось, всегда было рядом, как преданный спутник города. Промышленные здания с высокими потолками и лесом труб, окутанные черными облаками древесной пыли и дыма, напоминали соборы, но вместо молитв здесь распевали о плавании и богатствах, ожидающих своего часа       Вот только внутри — ни одного наемника, ни одного блеска лезвия. Ещё от ребят дяди Эцио было известно о раннем подъёме солдат, но пролети орел — он бы тоже ничего не заметил.       Ассасину ничего не оставалось, как самому исследовать Арсенал, обхаживая квартал по кругу. Он, подобно тому как потерянных впотьмах рассуждений ученый, так же бессмысленно бродил по кварталу, то углубляясь в темные переулки, кружась по ним, то выползая на свет и наугад подслушивая или подсматривая за жизнью в квартале.       И вновь ни одного наёмника. Либо сегодня просто не его день, либо судьба всласть решила поиздеваться, ведь даже дар молчал. Весь настороженный, как ёж, готовый пустить иглы вперёд, Эцио терял время. Казалось, что он искал то чего нет. Кузнецы, пекари, бондари, каменщики, штукатуры, извозчики, ткачи и полчища широкоплечих стражников. Изредка ему попадались воры, но те успевали смыться быстрее, чем епископ скажет «Mea culpa».       Так прошло полдня и ещё часа три. Сумка с едой почти опустела, как и надежда Эцио, укрывшегося в прежнем месте.       И только сейчас ленивой, слегка кривой кабачных барыг походкой возвращались воры.       — Надеюсь, ты не забыл, что у нас есть дела покруче, чем просто дразнить друг друга. А, Руффано? — пробормотал один из них, когда они приблизились к месту, где Эцио прятался.       — Дела, Кончиторе? Да у нас тут прямо целая экспедиция на носу! — ответил Руффано, потирая руки. — Неужели ты думаешь, что нам стоит беспокоиться о каком-то старике, который, к тому же, не смог даже за нами угнаться?       — Вы о ком это, о каком старике? — оскалился ассасин, вылезая из тени.       Лука хлопнул его по плечу, будто дразня сторожевого пса:       — Ой, да не сцы, скороход. Мы весело провели время, отдохнули и тебе бы не помешало. Вон, там на углу в «Заячьей лапке» такие хорошенькие цыпочки, а собутыльники еще лучше. Одна чарка — они в стельку да по историям. Марко аж заслушался! Как эти синие штанишки выли свои песенки на кривом говорочке — явно весь папский хор поседел! Сколько бы ты им не налил, а кошельки были бездоннее их брюх. Хвалились, что сама Венеция им платит.       Эцио замер. Синие штанишки?       — Моя прелестница как-то обмолвилась, что совсем недавно у Арсенала стали гулять широкоплечие иноземцы, а к её подруге как-то одной заглянул показать свой кинжал, — продолжал чесать языком Руффано. — Так этот кинжал успел сменить девять ножен за ночь! А казалось бы монастырь «делле» что-то там…       — Санта-Мария-делле-Вирджини.       — Если эти лисицы невинны, как Дева Мария, то я — Апостол Пётр, — плюнул Руффано и загоготал.       Внезапно лицо ассасина озарила широкая улыбка.       — Господа, — развел он руки, — кто хочет продолжить вечер? Выпить за удачу?       — Ты же сам сказал — ни шагу в кабак, — зевнул Лука, плюхаясь на сено.       — Я передумал.       Воры вновь загоготали, однако от предложенного на вечер не отказались.       Ассасин поднял их ни свет ни заря, и те, кинув несколько бранных-ласковых, засели в указанных местах. Если кто-то порывался улизнуть, то тучей налетал Эцио сверкая глазами. Несмотря на это, двоим хахалям все же удалось навестить монастырь.       Три дня шла слежка. Днём — тишина, ночью — гулянки. В первый день доносился звон металла, но затем всё стихло. Горожане ворчали на кузнецов, а в кабаках текли рассказы, прерываемые лишь жареным мясом. Вечером воры оторвались всласть в приглянувшемся кабачке, и не они одни. Ожидание не составило большого труда — тройка бугаев явились у стойки.       В кабаке стоял гвалт. В эту ночь Эцио собирался перепить пятерых в одном лице. И вот, пред ним стояла четвертая чашка крепленой браги. Залп первый, второй, третий — соперник повержен! Кабак оглушил свист.       — Да какое им охранять нас, если эти скалы не умеют пить!       — Говорят, что даже стража не решается их тронуть! Эти парни не знают границ!       Проигравший бугай взбушевался:       — Нас учили воевать, биться на смерть, убивать!..       — И вот ты теперь бьёшься насмерть за последнюю каплю браги, — перебил его кто-то из местных. — Теперь вместо боя на мечах учат друг друга драться с бродягами и пьяными моряками!       — Ха, к тому же эти неудачники должны нас охранять! — продолжил другой. — Вчера видел одного с разбитым лицом, но все равно смеется и поет, как будто у него на душе не рана, а радужный букет!       — Заткнитесь вы все, холуи! — взревел тот и чуть не перевернул стол.       — О-о-о нет! Синьо-о-ория спец-тсиально за-к-к-купила нам ору-ру-ружие! — с совсем сизым носом вклинился третий из «синих штанишек» пытался важничать. — Мы д-д-должны ох-р-рранять улицы-тсы! Он-ни нам плат-тсят!       Таверну продрал смех.       — Да, и говорит всем, что получил ранения в бою! — добавил другой. — А на самом деле просто не может вспомнить, как он, наклюкавшись, упал со стула!       Двери со скрипом брякнули. На пороге в позе быка застыла фигура командира. Румяные лица «синих штанишек» побелели. Он резво вырос возле пьянчуг и то по-венециански, то по-тоскански, то по-романски обругал солдат, что те хуже римских крыс и что его утром ждут дела, а он вынужден унижаться и рыскать по улицам за пьяницами, и за шиворот вытолкал из кабака, ибо «не пристало им портить, итак, подмоченную репутацию ночной стражи».       Компашка с непередаваемым удивлением взирала на эту сценку. Чтобы командир стражи знал несколько говоров и жонглировал ими — скорее лев сожрёт дожа, чем такое случиться!       После хлопка двери таверна зароготала.       — Слышали, как испанские моряки, что пришвартовались в порту, девок дерут прямо на улицах? — воскликнул один из посетителей, запустив руку в карман за баллотино для очередной порции вина.       Внезапно кто-то дернул Эцио за рукав. У бока с ноги на ногу переминался мальчишка лет десяти и утирал нос.       — Дядя, слышал вы хотите узнать, что в Арсенале происходит. Хотите расскажу?       — Отстань, малец.       — Там какие-то огромные люди с вотакущими ругами и ногами на мечах в пятницу сражаются. Не тутошния они.       — А откуда ты знаешь? — ассасин дёрнул бровью.       — Дайте сольдо, авось скажу?       Мальчишка с прыжка ухватил денежку и упрятал в штанах.       — Там на карауле, близ порта, бывает кривой солдат. Он часто отходит слить в соседний двор. За входом этого кривого право по стеночке есть не такой высокий забор и несколько домиков. Оттуда эти бугаи выходят по утрам.       — Ладно, малец, — сказал он наконец, его голос звучал уверенно и спокойно. — Если ты проведешь меня к этим воротам, я дам тебе еще одно сольдо.       Мальчишка рукой от самого локтя утер нос и покрутится на месте, пока не исчез.       Не успел Эцио обдумать предложение, его вновь дернули за рукав. Тот же мальчуган, но на этот раз его глаза блестели хитрым возбуждением.       — Дядя, а есть идея получше! — прошептал он, озираясь по сторонам. — Один господин хочет с вами встретиться. Говорит, знает то, что вам нужно.       Эцио нахмурился. Глаза сузились, изучая мальчишку с новой подозрительностью.       «Слишком удобно…» — промелькнуло у него в голове. Венеция кишела доносчиками и наемниками, готовыми продать кого угодно за горсть серебра.       — Какой еще господин? — в голос прорвалось рычание. — Он назвал свое имя?       Мальчишка заерзал под этим взглядом, но быстро оправился:       — Не-а… Но, — он вытащил из-за пазухи золотой дукат, — слишком щедрая плата для простого посыльного.       Эцио ощутил холодок вдоль спины. Только тамплиеры могли разбрасываться таким золотом. Его взгляд метнулся по ватаге пьяниц, выискивая затаившихся в углах наблюдателей.       — И почему этот… господин решил обратиться именно ко мне?       Пальцы крепче прижались к рукояти скрытого под робой стилетта. Если это ловушка, он будет готов. Но если есть шанс узнать планы врага… Риск казался оправданным.       — Покуда мне знать.       — А где встреча?       — В переулке за церковью Сан-Пьетро. Завтра, в час ночи.       Ассасин задумался.       — Хорошо, — наконец кивнул он. — Но если это подстава, ты первым пожалеешь об этом.       Мальчишка лишь рассмеялся и юркнул в толпу.       Утром ассасин застал воров в полной беспечности: один ковырял в зубах, другой — зевал, третий — хихикал и никто не слушал план. Эцио сжал кулаки, ощущая как нарастает гнев, но прикусил язык, дабы сохранить лицо.       Вечером, не без угроз, заранее по пятам были отправлены двое воров следить за ними. Лука и Марко, хоть и ворчали, заняли позиции на крышах — на случай, если из теней выскочат наемники.       Ночь выдалась туманной. Мальчишка, верный своему слову, провел Эцио узкими задворками Кастелло.       — Вон там, — указал он на темный проход между домами.       Эцио вздохнул и шагнул.       Чем дольше он уходил вглубь, тем сильнее дар ощущал чужое, вражеское присутствие. Клинок уже был готов к обороне, каменные руки в любую секунду могли дернуться.       В глубине прохода, словно из ниоткуда, возник широкий силуэт — черная клякса на темно-синем холсте ночи. Он был неподвижен, словно изваяние.       Эцио на мгновение кольнуло неприятное воспоминание: «Снова чучело?» Он метнул в неё камень, и словно по мановению дьявольской палочки, черная фигура ожила, закряхтела, а затем, подобно отросшей голове медузы Горгоны, на ассасина уставилась белая, безликая маска. Кулаки сжались в тугой узел, тело пригнулось, готовясь к нападению, губы растянулись в хищном оскале, а дар калеными иглами едва не в самое сердце затрещал — тамплиер.       Скрипучий, утробный звук вырвался из недр фигуры. Она глубоко, дико, злобно засмеялась. На секунду её голос показался знакомым, однако эхо улочки и то пространство между ртом и маской искажали его, точно фигура вещала со дна колодца.       — Опусти свои клинки, ассасин! Тебе нечего боятся за свою жалкую жизнь: я безоружен, в десяти кавеццо — никого, кроме нас двоих. Моя смерть тебе ничего не даст.       Незнакомец не врал: никого, кроме еще тройки воров — шептал дар.       Эцио приосанился и расслабил руки, однако настороженность не отпускала его, как колючка в волосах. Все было слишком просто, слишком подозрительно.       — Зачем ты меня позвал? — голос Эцио был холоден и резок, как осколок льда.       — У меня к тебе предложение, как избавиться не только от Сильвио Барбариго, но и других тамплиеров.       При имени врага сердце ассасина дрогнуло, но подозрительность еще сильнее наступила.       — Кто ты, откуда тебе это известно? Не шпион ли ты тамплиеров?       Чужой смех, будто от стаи воронов, эхом рассек переулок.       — Я тебе не враг. Зови меня «гражданином». Барбариго достали меня, как и тебя, ассасин.       Эцио состроил недовольную гримасу, обдумывая слова незнакомца. Если этот человек действительно был тамплиером, то его слова могли скрывать хитроумную уловку. Почему он решился помочь? Взгляд ассасина скользнул по черной фигуре, и он почувствовал, как холодок недоверия вновь пробегает по спине.       — Если ты союзник, то почему скрываешься?       — Вы, ассасины, слишком болтливы, а мне бы не хотелось раньше времени облачиться в деревянное рубище и пеньковую цепь, — ответил гражданин, и его голос казался пропитанным темной иронией. — Не раньше, чем Барбариго падет.       — Зачем тебе все это?       — У меня свои счеты с… тамплиерами.       Зубы ассасина заскрипели. Чувство подвоха росло, как буря на горизонте. Нельзя было позволить себе попасть в ловушку, даже если информация о Барбариго была слишком заманчивой.       — А если это ловушка, а ты — часть их плана? Ты тоже тамплиер!       — Ассасины, вечно вы такие подозрительные! Но стоит вам сказать пару заветных слов, так преданнее собаки, чей хозяин вечно платит розгами, а та все ноги лижет! — голос вновь разразился хохотом. — Не бойся, в этот раз чучело тебя не обманет.       — Ты знаешь, кто заманил меня? — спохватился ассасин.       — Стой где стоишь! — отрезал гражданин и вытянул руку в предостерегающем жесте.       — Так ты знаешь?       — Нет.       Эцио сморщился в гримасе. Он чувствовал, как ложь обжигает ему горло, словно кислота. Незнакомец лгал! Чутье ассасина вовсю кричало. Недоверие клубком обматывало его.       — Завтра в полночь Сильвио встретится с тамплиерами у себя в доме. Я не знаю для чего их всех созвали, но явно что-то важное. Они что-то планируют, — голос гражданина задрожал. — Так ты согласен на мою помощь?       — Не смею верить лгуну.       — Тебе придется мне поверить. В доме есть алькова, где Сильвио любит устраивать вечера с проститутками. Там две двери. Одна в сторону канала, вторая — скрыта за кладовой и ведет в темный переулок. В этой комнатке будет встреча. Тебя никто не увидит и не услышит. Я уж об этом позабочусь.       — Откуда ты знаешь? Ты там будешь тоже?       Однако вопрос повис в воздухе. Вместо ответа по земле к его ногам зазвенел кувшин. Ассасин посмотрел на него будто на змею у ног. Брать или нет? За все время незнакомец лишь раз соврал, если не считать ужимок.       Будто предугадывая сомнения, гражданин пояснил:       — Там карта с указанным местом встречи. Приходи заранее, пока нет стражи, — напоследок бросил тот и скрылся.       Аудиторе наклонился, поднял кувшин и внимательно его осмотрел. Это был обычный сосуд, ничем не примечательный на первый взгляд. Он нащупал на горлышке пропитанную воском печать, сорвал её и вытряхнул содержимое на мостовую. На грязном камне улеглась бумажка и только.       «Почему он рассказал мне все это? — думал Эцио. — Зачем ему я? Неужели он действительно хочет смерти Барбариго?» В голове роились тысячи вопросов, но ни один из них не имел ответа. Его недоверие к гражданину было глубоким, как бездонный колодец. Вот только встреча с тамплиерами в доме Сильвио — это лакомый кусок.       К сожалению, трудно было просто так поверить в удачу. Это могла быть ловушка, тщательно подготовленная западня, которая захлопнется за ним, словно медвежий капкан. Но в то же время, если это шанс покончить с Сильвио Барбариго и тамплиерами — он не мог его упустить.       Даже если ему придется идти в ловушку, он пойдет туда, чтобы обернуть её в свою пользу, в итоге решил ассасин.       Воры спустились к нему, и все вместе с сонями с переулка вернулись в Ка’Сета, где уже при свече лучины можно было рассмотреть записи.       По возвращении в кортилье его успели опросить о вылазке — столько дней-то пропадать! — и удалось ли что-то узнать о происходящем, пока новички отсыпались на чердаке.       Первым, кто узнал о планах ассасина, естественно, был Антонио.       Эцио обнаружил друга за столом, как обычно, за бумагами, макетом с фигурками и картами города, погруженного в свои мысли. Тот поднял голову, заметив его, и нахмурился.       — Эцио, что случилось? Все так плохо? — он отложил перо и подался вперед, внимательно глядя на друга. — Ты выглядишь так, словно всю ночь гонялся за призраками.       — Можно и так сказать, — Эцио протянул записку.       Это действительно была карта, искусно нарисованная, но с точным указанием дома Сильвио Барбариго в районе Каннареджо. Дом был одним из тех зубьев, обрамлявших Гранд-канал и располагался на углу острова напротив церкви Сан-Стае в квартале Сан-Поло. Рядом с клыком угла дома краснела подпись. Отметка указывала на необходимый альков.       Глава гильдии вздохнул: ассасин вновь ввязался в какую-то авантюру. Он знал Эцио, как облупленного, и понимал, что если тот что-то решил, то переубедить его будет очень тяжело, практически невозможно.       — Ладно, — он развел руками, словно смирившись с неизбежным, — вижу, что ты уже всё для себя решил. Но если ты всё же решил пойти, тогда иди с умом. Не стоит идти на эту встречу в одиночку. Я отправлю с тобой воров.       — В этот раз я сам, без оболтусов, что только вчера с улиц ты подобрал. Это сущий кошмар! — Эцио судорожно махнул рукой.       Его передернуло, словно воспоминания о недавних событиях вызывали у него физическую боль.       Вот только в эту секунду больше удивился сам ассасин, ведь не брови Антонио взлетели — уголки губ; тот ехидно, даже заговорщицки, прыснул. Ой, темнил его товарищ, тут даже дар не нужен, правда и клещами из него вытянуть что-то было невозможно.       Примирившись и активно жестикулируя, Эцио в красках, точно проснувшийся вулкан, извергал на главу гильдии, как всю неделю воры в Кастелло доводили его чуть ли не до белого каления. Его жалобы и восклицания находили отклик Антонио лишь в ехидном покручивании усов.       «Хлеб лидера не так прост, как всем думается!» — сам себе насвистывал тот. Идти по проторенной дороге, когда есть готовый авторитет, легко, а попробуй сам собрать и подчинить. Эцио уже обладал яркими навыками ассасина, но пока еще не обременен опытом предводительства. Еще зеленого ассасина надо было как-то готовить — у Марио были огромные надежды на него. Антонио был уверен, что его друг способен на большее. Несомненно в будущем младшему Аудиторе придется командовать куда большим количеством людей и далеко не все из них будут покладистыми и исполнительными, как нынешние соратники.       Ближе к полуночи, когда потушили последние огни и улицы заполонила ночная стража, ассасин помчался по крышам к мосту Риальто. Как бы друг его не уговаривал, в этот раз Эцио был настойчив в своем одиночестве. Даже в помощи Уго было отказано, из-за предположения, что тамплиеры сами на гондолах прибудут.       Под покровом ночи Каннареджо превратился в однообразный кошмар. Дома, перекрёстки и повороты, днём такие разные, теперь сливались в бесформенную массу. Каждый переулок казался отражением предыдущего, а извилистые дороги, словно корневища, тянулись в никуда. Среди вырастающих из ниоткуда стен и арок, Эцио нет-нет да затерялся. Хоть луна выплыла из туч, высокие стены не позволяли ей коснуться записки с картой.       Поиски Ка’Барбариго затянулись, и страх опоздать не позволял сориентироваться в этом лабиринте. Ассасин уже несколько раз обошел один и тот же полуразрушенный фонтан, и терпение начинало иссякать.       Нелёгкая дорога вывела, наконец, Эцио на небольшое, залитое лунным светом кампо. Он уже было собрался получше изучить карту, которую Антонио ему наспех нарисовал, как вдруг среди тишины донеслось: «Прячьтесь! Прячьтесь скорее!» Эцио инстинктивно присел и, окинув кампо, стал искать источник паники. В самой глубине арки маячила мужская фигура и отчаянно махала руками, подзывая к себе.       В чем было дело? Но ответ пришел быстрее мысли: фигура указывала на ночных стражей.       Без колебаний, Эцио метнулся к нему, перебежав открытое пространство за считанные секунды.       — Ночная стража! Они повсюду. Если они вас увидят, вам несдобровать, как и мне. Ищут нарушителей порядка! Совсем псы от рук отбились! А если узнают, что ты рабочий Арсенала — запрут с канатами.       И правда, побудь он тут ещё с минуту, и Эцио бы не поздоровилось: клинки при нём.       — Благодарю синьор!       — Пустяки! Вот вы можете представить, чтобы в Венеции — нашей прекрасной морской Владычице, куда стекаются все гроши и товары; да простит Господь, обители любовных жриц — ловили паломников храмов любви? Да скорее моря должны иссохнуть или вся Синьория на вертеле хороводы водить, нежели это! — плюнул незнакомец и обернулся. В темноте арки его лицо походило на жабью. — Вроде ушли.       Эцио утвердительно кивнул. Оба вышли на свет.       Теперь можно было рассмотреть карту, однако предстояло разобраться, где он сейчас.       — Синьор, вам помочь? Вы куда-то спешите? Я могу подсказать.       Ассасин поднял голову и едва сдержал гримасу отвращения. Вблизи лицо случайного попутчика казалось еще более жутким, чем в полумраке арки. Кожа, испещренная болезненными волдырями, словно корабль — наростами, была чересчур бледной, почти восковой, и отдавала серым. Нос, казавшийся изуродованным какой-то страшной болезнью, неёстественно провалился, будто его кости рассыпались в труху. Глаза, запавшие и окруженные темными кругами, лихорадочно блестели. От мужчины исходил тяжелый, приторный запах гнили и дешевого вина, который заставил желудок Эцио неприятно сжаться. «Болезнь или несчастный случай?» — промелькнуло в голове.       Преодолев всю брезгливость, Эцио уточнил в какой стороне Ка’Барбариго.       Несмотря на отталкивающую внешность, рабочий указал рукой в сторону темной улицы и прохрипел: «Там».       Предстояло пройти ещё несколько переулков, два моста и за последним свернуть направо во двор.       — Молодой человек, — незнакомец ухватил его за руку, — как бы я не любил свою работу, но ночевать среди женских ласк приятнее, чем среди складской пеньки и соломы. Провалиться мне на месте, если я вновь попадусь этим стервятникам! Не подскажете ли, где ближайший дом вечно цветущих роз?       Казалось, кожа Эцио зудела, словно от соприкосновения с чем-то грязным и заразным. Рука быстро вырвалась, указала обратную дорогу, где глаза приметили свет, а уши — девичий хохот и визг. Незнакомец поклонился и удалился.       Что-то в этом человеке было не так. Болезнь ли тому виной, или что-то другое, но находиться рядом с ним было неприятно. Отбросив гадкие мысли, Эцио направился через площадь, следуя указаниям рабочего. Ему нужно было сосредоточиться на цели — найти Ка’Барбариго, а не на причудах ночной Венеции.       Спустя улицу Коррера и поворот в конце показался мост соединявший Масленичную улицу и одноименный двор Барбаро. Уже на мосту было отлично слышно, как со стороны Гранд-канала пошатывались гондолы гостей Сильвио.       Ассасин приударил. Он опаздывал.       Вот только второй двери в альков не оказалось даже за высокими воротами, объединявших входы в дом Сильвио и соседний. Это злило Эцио. Незнакомец обманул! Но коль приглашение было получено, то так или иначе он попадет в «гости» к Сильвио.       Вернувшись к мосту, ассасин с грацией дикой кошки спрыгнул с перил. Цепко ухватившись за перекладину соседнего дома, он подтянулся и, балансируя на узком выступе, долез до края крыши, начинавшейся над домом Сильвио.       Дальше предстояло действовать осторожно: на крышах лучники. Унция за унцией Эцио, словно обезьяна, перелезающая с ветки на ветку, потянулся к дому Сильвио, словно тень, скользящая по стенам. К счастью, все ставни были плотно закрыты, и случайный удар ногой по дереву, в худшем случае, мог быть воспринят как порыв ветра или шаловливая птица. В памяти ожила схема дома, которую ему удалось запомнить. Альков, выход к каналу… где-то там. Аккуратно, стараясь не издавать ни звука, Эцио начал спускаться по отвесной стене, цепляясь за короткие, ненадежные уступы. Ноги так и норовили соскользнуть.       И вот он добрался до места. Вопреки ожиданиям, альков оказался открыт, словно приветствуя незваного гостя. Может, незнакомец что-то напутал, перепутал дома, или же… намеренно направил его по ложному следу? Впрочем, сейчас это волновало Эцио меньше всего. Главное — он здесь. Сейчас ему предстояло выслушать тамплиеров и узнать их планы.       За дверью ассасина встретила темная коморка, пропахшая горелым деревом и благовониями, так щедро используемыми в не самых дешёвых борделях. Слух заострился, стараясь уловить хоть какой-то звук. Тишина. Эцио осторожно заглянул внутрь, готовясь к любому повороту событий. Игра началась.       — Ну и где этот корч старый? — послышалось чужое бурчание.       По сторону голоса была ещё одна дверь и тоже незапертая, лишь приоткрытая и удерживаемая небольшим крючком. Видно, незнакомец был одним из дружков Сильвио, раз имел доступ к алькову и смог все подготовить. Может, это кто-то из слуг? Было бы ещё смешнее, если бы им оказался сам Сильвио, что вовсе не возможно. Щель между стеной и дверью была столь мала, чтобы кто-то из соседней комнаты мог рассмотреть гостя в коморке, но и достаточно велика, чтобы сам гость смог рассмотреть соседнюю комнату.       Она была невелика, почти размером с кабинетом Антонио, два небольших окна, по центру — стол, у дальней стены — что-то похожее на кровать, множество кресел и без декора или антиквара, столь присущего людям с большим самомнением и суммами. Растопленный камин вместе с несколькими лучинами освещали альков.       Стол окружило пять или шесть мессеров, среди них — Сильвио и странный черноволосый иностранец. Эцио готов был поклясться, что это лицо, этот кривой рот, ровный, как гора, нос и надменный, жгучий, полный безумия взгляд ему знакомы. Вот только вспомнить, где ему удосужились пересечься, оставалось невозможным.       Пока все собравшиеся в ожидании болтали, странный человек молчал.       — Слушай, Сильвио, это тот самый альков, где девичьи скачки оказались столь быстры и остры, что твой дядя решил не задерживаться на этом свете и продлить рай? — растянул губы и посмотрел на нечто кровати ладно сложенный мужчина в полосатом платье.       Комната взорвалась грубым хохотом. Сильвио покраснел, словно раскаленный уголь, и попытался что-то возразить, но его перебили.       — Не боишься повторить его судьбу?       — Да бросьте его, мессер Эрицо, в самом деле, — проворчал толстяк в шелковом камзоле, вытирая пот со лба. — Птичка на хвосте донесла, что он теперь ночует в покоях своего дружка, патрона Арсенала. Говорят, даже во сне держит в руках распятие и бормочет молитвы.       — Мессер Тревизано, погляжу, вы времени не теряли. Уже все успели про меня разнюхать!       — Все да не все известно... У вас и вашего друга, кстати, в штанах теперь же бессрочный пост, — толстяк пнул соседа локтем в бок и подмигнул.       — Надо же, до чего дошло! Богатейший патриций Венеции, а прячется за спиной чопорного чиновника, словно нищий от кредиторов. Интересно, он хоть платит за постой?       — Да где же бродит этот книжный червь. Небось, новый гроссбух сжевал его! Да пропади пропадом его книжонки! — едва сдерживая рвущуюся от унижения и ожидания ярость, заскрежетал зубами младший Барбариго.       — Или он Совет Сорока сжевал! Он ведь все рвется в туда, ненасытная душонка. Как и ты, Сильвио, когда-то в Арсенал, — не унимался мессер Эрицо.       Ожидание последнего неизвестного гостя утомляло и дарило бесценное время для безделья, и лишь бы не заснуть от скуки гости, если стаю волков в дорогих платьях можно было так назвать, не переставали развлекаться. Тут бы не только Эцио, но и любой венецианец, будь он хоть гондольером, хоть торговцем пряностями, поразился: как хозяин дома, надменный и властный Сильвио, позволял этим пиявкам так бессовестно глумиться над собой? Где его гордость, его ярость, его непомерное самомнение, которыми он обычно давил всех вокруг? Однако, сжатые до побелевших костяшек кулаки, какой-то понурый, почти молящий взгляд, которым он одаривал даже самые болезненные шпильки, и вялые, беззубые ответы, совсем неприсущие взрывному и импульсивному характеру Сильвио, сразу выдавали его тайну: он в уязвимом положении, загнан в угол, словно раненый зверь, и как никогда слаб. Но в глубине его души, там, на самом дне, слабым огнем горело желание всех одним махом придушить и повырывать поганые языки.       Они же, словно стервятники, учуявшие запах крови, не упускали ни единой возможности вонзить клюв в его плоть. Толстяк Тревизано, поглаживая свой отвисший живот, с притворным сочувствием в голосе, спрашивал, не холодно ли ему спать в покоях патрона Арсенала, где, как известно, дует из всех щелей. Мессер Эриццо, театрально вздыхая, советовал сменить кафтан на кольчугу, а крест — горжет, поскольку от ассасина, говорят, только это и спасает. Третий, притворно беспокоясь о его здоровье, интересовался, не мучают ли его ночные кошмары, и не видит ли он во сне белого убийцу, крадущегося по крышам Венеции с кинжалом наготове. Только незнакомец в черном оставался безучастен. И Сильвио, как приговоренный к казни, стоял, опустив голову, принимая удары, понимая, что любое сопротивление лишь усугубит его положение. Он был сломлен, раздавлен, и они это чувствовали. И именно это делало их шутки еще более жестокими, их смех — еще более громким, а их унижения — еще более изощренными. В этот момент Эцио почувствовал мимолетный укол сочувствия к Сильвио, хотя тут же отогнал от себя эту мысль. Зная его коварство, он понимал, что Сильвио не заслуживает ни капли жалости. То-то, теперь ясно, чего гражданин решил помочь!       Наконец, один из мессеров, сжалившись над младшим Барбариго или просто устав от бессмысленных насмешек, спросил:       — Так, ладно, хватит. Сильвио, что ты хотел нам рассказать? Паранойя тебе не к лицу, да и время — деньги.       Сильвио, словно оглушенный пощечиной, наконец, собрался с духом и огрызнулся.       — Я не боюсь! И я не боюсь, что один из вас — предатель! Я просто… просто решил, что здесь будет… удобнее. И потом, у меня есть важная информация, — мгновенно его лицо переменилось, а отрешенный взгляд — запылал. В его осанке и голосе вновь прорезалась та властность, которая безошибочная указывала, кто в доме хозяин. — Не будем ждать этого простофилю Контарини, перейдем к делу. Наемники из Романьи почти готовы. Они фанатичны и преданы нашему делу. Мы тренируем их, как цепных псов, готовых разорвать любого, кто встанет у нас на пути. О, вы бы видели их в деле! Ловкие, могучие как дубы! Однако все еще почва для бунта не готова. Слишком рано отправлять их в город. Шпионы докладывают, что народ все по-прежнему обожает своего государя, хоть он уже беззастенчиво воруют из их карманов. Благодетель эдакий!       — Думаю, к моменту их приезда разлюбят! — мрачно, но с нескрываемым самодовольством процедил кто-то.       — А что мессер Гримани? — поинтересовался мессер Эрицо, поглаживая свою холеную бороду, что растил в пример новому дожу.       — Он отказывается закрывать глаза на происходящее. Если кто-то заметит, то он сразу доложит Совету Десяти. Поэтому пока еще безопасно только в Арсенале.       — Не извелась земля еще благородством… Так поговори с ним, он твой друг, Сильвио, или мы ему закроем глаза навсегда. Скоро должны прийти корабли с оружием, и его с наемниками мы отправим в путь. Часть под видом торговых поедет на восток к нашим братьям. С мессером Грассо я договорился. Туркам пришлись по вкусу наши ткани.       — Говоря о востоке, — мессер Эрицо не стыдясь продолжал чесать бороду, — когда будет экспедиция? Говорят, там спрятан артефакт.       — Марко все зарубили на корню! — ударил о стол Сильвио и перекривился, будто ему в рот влили уксус. — А Агостино…       — На одном из бывших наших островов должна быть остановка. Иначе мы не найдем частицу и благоденствие, пророк не придет. А с Агостино мы скоро разберемся.       — Часть оружия и наемников останется тут для бунта.       — Ты, смотри, не затягивай, — втиснулся четвертый голос. — Скопления на складах Арсенала все труднее скрывать. Рабочим ящики преграждают путь, и корабли медленнее строятся. Ещё одна проверка дожа…       — И ничего не произойдёт, мессер Морозини. Вы там не были, в отличие от меня. Вы слишком щепетильны. Это уже третья проверка за его краткий срок.       — Да, но горожане и рабочие уже жалуются, в Арсенале стало опаснее не то что работать, а просто находиться.       — Мессер Гримани со своими подручными вылавливают нарушителей и хранят спокойствие улиц квартала.       — Этого недостаточно.       Мессер Морозини и Сильвио смерили друг друга испепеляющими взглядами. Они кинжалами вонзались друг в друга. Внезапно, будто по негласному сигналу, мужчины перешли к словесной перепалке, начав ожесточенно спорить о дальнейших действиях. Каждый пытался настоять на своей точке зрения, перебивая и обвиняя друг друга в излишней осторожности или безрассудстве. Их голоса то повышались до крика, то снижались до зловещего шепота. Другие пытались их усмирить, но можно ли остановить хряка, с визгом мчащегося по улицам? Лишь застрелить. Яростное обсуждение вылилось в поток взаимных упреков и сомнений в компетентности друг друга, грозя сорвать встречу.       — А что насчёт западного побережья? — с сильным акцентом подал голос ещё один, хранивший молчание до сего момента.       — Ба-а, синьор тосканец, все ещё грезите местью Медичи? — (тот кивнул). — Ещё маленько потерпите. Восемь лет как-то вытерпели.       Эцио придвинулся ближе, чтобы рассмотреть получше земляка. Однако его неосторожное движение предательски выдала скрипучая половица. Звук, хотя и слабый, как выстрел, разорвал тишь.       Тамплиеры насторожились. Их головы резко повернулись в сторону источника звука, глаза забегали в поисках незваного гостя.       — Кто тут?       — Никто, — будто специально Сильвио двинулся вбок и заслонил собой дверь. Теперь ни тамплиеры не могли заметить ассасина, ни он — тамплиеров. — Похоже, слуги решили развести крыс.       — Так выпори их, а ты — прекрати чесаться! Твоя конкубина, видно, не только новости принесла, — гаркнул кто-то четвертый и с мгновенным спокойствием обернулся к тосканцу, уверяя его. — Другие наемники пока останутся тут, в Венеции. Бунт пройдет, и Синьория не должна об этом знать.       — Когда все будут отвлекаться на происходящее за стенами города, наемники должны будут пробраться во дворец. Даже у такой важной шишки всегда найдется слабое место и враги. Они-то и откроют нам ворота.       — Но если все пойдет не по плану, то надо будет вновь собирать средства, да самостоятельно. Магистр вряд ли нам выделит новую сумму, — предупредил мессер Тревизано. — А я, итак, еле свёл все счета. После смерти Эмилио это стало гораздо труднее. У меня даже нет его гроссбухов.       — Мессер Контарини нас подстрахует.       — Да, вот только он не всесилен против Совета Десяти, — отметил мессер Эрицо.       — У нас осталась всего неделя. Надеюсь, за это время мессер Грассо не передумает, потому что других кораблей, как и разрешения на отплытие, мы не получим. Это последняя отправка перед зимой. Глава комиссии уж суеверная особа, готовая поверить шарлатанам, предсказывающим погоду.       — Тогда придется ждать удобного случая.       Тем временем у слившегося со стеной Эцио в душе, точно в алхимическом котле, ярость и отвращение перемешивались с острым чувством справедливости. «Наемники во дворце… предательство… смерть Дожа…» — эта картина, разворачивающаяся в его голове, заставляла кровь закипать в жилах. Мысли о готовящемся бунте и кораблях заглушили его слух.       «Эти люди… Они готовы разрушить Венецию ради своих амбиций. Дож, народ, город — для них всё это лишь пешки в их игре. Они говорят о бунте, о наемниках, о предательстве… И всё это ради власти? Ради того, чтобы поставить своих марионеток у руля? Они никогда не изменятся, — будто в дурмане он себя накручивал. — Их жажда власти не знает границ. Но я не позволю им уничтожить этот город. Я остановлю их, даже если это будет стоить мне жизни».       Имена, место, замыслы, связи, каждое чертово слово — в его памяти закрепилось все и, как воск на ткани, оставило жирный след. Сильвио, Контарини, Эриццо, Морозини, Грассо, Гримани — приговоренный список пополнился.       Сегодня Эцио не бежал сломя голову, чтобы сообщить сразу все дожу и Антонио, хоть и порывался, а с небывалой силой воли, будто жаждущий у единственного отравленного колодца, сидел до последнего отплывшего гостя. Хоть ничего нового, кроме очередной грызни с Сильвио, ему не открылось, лишь тогда и только тогда он смело ринулся домой. Все только начиналось…