Il gambetto (Гамбит)

      Вечерело. Улицы пустели, вымытые колокольным звоном — Венеция отдавала долг богу. У церковных причалов черными кучами теснились и грохотали гондолы. Ни один горожанин, патриций или гость по возможности не упускал навечерие. Разве что один.       По остывшим каналам, где уже подымалась осенняя сырость, сиротливо проплывала ничем не примечательная гондолка. Все бы ничего, но мимо мелькнула очередная церквушка — лодочник даже не замедлил темп. Если бы слишком ленивый горожанин решился бы заглянуть в окно, то за шторами кабинки ему бы представилась чужеземка в абсурдном наряде: разодетая в венецианское платье с низким краем корсажа, но укутанная в белые платки и шейную косынку. То была Беатриче, а рядом — ее служанка Мария.       После нескольких дней тяжкого труда (сортировки корреспонденций посольства, шифровки донесений для Лоренцо, выслушивания бесконечных жалобы экономки о подорожавшем зерне, подсчета запасов вина в погребах, улаженных споров слуг и корявой проверки счетов за аренду, ткани и специи; после долгих и скучных заседаний в Сенате среди толпы матрон, и после того, как прожарились от клопов на последних теплых лучах подушки) она могла смело и без задней мысли отправляться на мессу. Но даже так Асканио редко смел отказывать синьорине в религиозном стремлении. Церковь — место, где по его мнению, благородные дамы могли вспомнить свою порядочность и послушание. И Беатриче беззастенчиво этим пользовалась. Вот только самому синьору Стораро было невдомек, что последние несколько месяцев стоило ему позволить ехать одной, как чужое каса заменяло ей церковь.       Уже на пороге кабинета Антонио синьорину встретил жаркой спор ассасина и главы гильдии. Последний сидел, откинувшись в кресле, а его пальцы нервно барабанили по столешнице.       — Значит, Сильвио решил устроить венецианский карнавал с трупами вместо конфетти? — он не мог скрыть ярость в глазах. — Ezio, te sì sicuro? Если мы ошибемся, то можем поднять лишний шум и потерять доверие дожа.       — Видел их сам, да и твои новички подтвердят. Одеты в синие, но говорят с акцентом, а их командир вовсе на трех наречиях. Раз Сильвио ведет дружбу с патроном Арсенала, то они несомненно там.       — Я не про это, про бунт. Ты уверен, что это против дожа и Венеции? Ты ничего не упустил? — (Эцио решительно повертел головой). — Допустим, ты прав. Но если мы начнём действовать в Арсенале без железных доказательств…       Эцио резко встал:       — Ты предлагаешь ждать, пока они сами вылезут из нор? — ассасин ударил кулаком по столу, и чернильница подпрыгнула. — Арсенал — пороховая бочка! Если бунт начнётся, Венеция вспыхнет как солома! У нас нет времени на доказательства. Через неделю их корабли уйдут. Через две — наёмники ударят по городу. А через месяц… — он сделал паузу. — Ты действительно хочешь увидеть, что будет через месяц?       — Почему ты уверен, что это через месяц? Они так говорили.       — Нет, но…       Все еще сдержанный Антонио, опёршись о карту города, провёл пальцем вдоль канала к Арсеналу:       — Бежать вперёд с кинжалом наперевес — значит напороться на вилы. Мы знаем лишь три имени: Контарини, Тревизано, Андреа. В Венеции таких — сотни. Да и ты забываешь, Арсенал — не моя территория.       — Значит, выкусим правду у тех, кто знает больше! — он сорвал со стены кинжал, вонзил его в стол рядом с каса Сильвио. — Контарини — мой. Я вытрясу из него душу.       — И тем самым предупредишь остальных? — тот усмехнулся. — Они заменят заговорщиков, а мы останемся с пустыми руками. Нет. Мы перекроем их воздух — оружие с Востока. Но вот экспедиция…       Антонио сжал у лица пальцы, постукивая подушечками, и начал что-то бубнить себе поднос про «пророка», «артефакт» и «один из бывших островов». «Крит, Кипр или Родос?» — шептал он в ус. Ассасин попытался уточнить, однако получит сухое «нет, ничего особенного». Вот только как тот быстро принялся что-то записывать, говорило об обратном.       Ой, как не нравились Эцио эти недомолвки. В его груди уже закипала знакомая, едкая досада. Эти таинственные шёпоты, эти намёки — сколько можно? В Монтериджони дядя Марио тоже бормотал о «частицах Эдема», «великом пророчестве» и «Пророке, который способен что-то открыть». Однако даже теперь это казалось ему смехотворной чушью, если бы не реакция друга.       — Антонио, — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Если это важно для дела — говори. Если нет — зачем шептаться, как старуха у колодца?       Глава венецианских воров замер, перо задержалось над бумагой. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая только треском свечи. Ответа вновь не последовало.       — Вы что-то хотели, Беатриче? — не поворачиваясь к ней Эцио сменил разговор.       Синьорина, немного помявшись у порога, поправив платье и косынку, приблизилась. Сегодня посчастливилось узнать планы Сената, которые, как ей казалось или кому-то из патрициев, могут навредить торговле. Если все правильно было понято, то планировалось ограничить торговлю средних и мелких торговцев с иностранными, посредством выдачи разрешения исключительно крупным. Да к тому же они хотят обложить каждый продаваемый горожанам товар, аналогичный венецианскому, дополнительными пошлинами, и в первую очередь сенаторы нацелились на флорентийские. О, это несомненно должно было заинтересовать Антонио, ведь торговля — хлеб многих венецианцев! Кто будет покупать втридорога? Но стоило синьорине только произнести слово «закон», как лицо последнего исказилось в боли.       — Беатриче, мы столько раз слышали про планы сенаторов, однако ни один не осуществился.       — Sì, ma te li ga convinti, no? — возбужденно парировала она, однако скептический, даже непричастный взгляд поубавил ее пыл. Повторный вопрос остался без ответа. — Не важно… В этот раз сенаторы настроены серьезно, они собираются усилить охрану на Риальто, чтобы закон…       — Беатриче, это все пустое! Нам не до законов сейчас! — слова внешне спокойного главы гильдии прозвучали, будто он прикрикнул.       В душе синьорины все сжалось. О чем она только думала! Ведь уже не первый месяц было видно, как Антонио принимал такие вести, словно учтивый дипломат, который получил не ожидаемый ответ. Ее пальцы непроизвольно сжали складки платья. Ей, наученной переговорами отца с поставщиками, Лоренцо — с союзниками и рассказами Никколо о Платоне, всегда казалось, что всякие заговоры строились через законы и договоренности должностных лиц, но все, похоже, иначе. Она так хотела быть полезной, однако снова оказалась той назойливой мухой, что жужжит о делах, когда вокруг бушует настоящая буря. Губы сами собой сложились в тонкую линию — в следующий раз она сто раз подумает, прежде чем нести сюда свои «важные новости».       Тем временем мужчины вернулись к прежним обсуждениям. Они все еще никак не могли решить как поступить с кораблями. Оставалось не больше двух недель, а им необходимо отыскать корабли некоего мессера Грассо и как-то остановить их отправку.       Ассасин с главой гильдии уже почти сошлись на плане, как Беатриче, что храня молчание всегда была остра к чужим перешептываниям и разговорам (не зря дуэнья отгоняла ее от отцовской двери), предложила:       — Как говорят среди патрициев: «Quel che sa i tre veneziani, lo sa anca el Concilio dei Dieci». А почему бы вам не донести туда?       Сказать, что это произвело неизгладимое впечатление на мужчин — ничего не сказать. В их глазах читался неподдельный ужас и одновременное недопонимание, будто им сказали что-то на французском. Антонио замер с полуоткрытым ртом, будто ему в глотку засунули раскалённый уголёк, а Эцио встал по стойке смирно.       — В смысле?       — Вы можете написать анонимную записку и отнести в Совет Десяти, и у одной из церквей есть львиный зоб, куда кладут такие письма. Их по ночам…       — Антонио, говорил что Карло Гримальди оттуда, — сообразил Эцио.       — Да, но мне не ведомо, что это за Совет.       — Антонио, ты же тут живешь, как ты можешь не знать?! — теперь пришло время удивляться Беатриче.       — Я — вор, я не обязан знать каждого сукиного сына в правительстве, как и их кружки по интересам.       — Жаль. Если бы вы знали, то, может, вам легче было разбираться с нарушителями порядка и спокойствия горожан, как вам кажется. Ведь любое изменение вносит тот или иной совет. Большой совет — дела внутренние, Сенат — дела чужеземные и военные, Совет Сорока — дела подсудебные, Совет Десяти — дела тайные, внесудебные и неподотчётные никому, кроме их самих. И если, эм… — от их пронизывающего взгляда у нее подкосились ноги, — если вы хотите к-как можно быстрее разобраться с заговорщик-ком, то можете написать т-туда. Их интересует все, чт-то может повредить Венеции…       — Стой, ты, предлагаешь настучать? — прервал мямленье Антонио.       «Настучать» — что за странное слово. Меж бровей синьорины залегла складка. Теперь уже она ничего не понимала.       — Ты… ты предлагаешь стать нам… — его спокойный голос задрожал, а затем сорвался на хрип, — …доносчиками?       Последнее слово прозвучало с таким отвращением, как если бы он надкусил тухлую рыбу. Так бывало лишь когда речь шла о ненавистных для него патрициях.       — Доносчиками? — переспросила Беатриче, искренне не понимая его реакции, только ее голос с каждым словом стихал. — Но так многие поступают… Я слышала… Это же законный способ…       Она так и не договорила, окончательно стушевавшись под их тяжелыми взглядами. Казалось, еще немного и Антонио взорвется как пороховая бочка. Не прошло и минуты как его тон переменился:       — Эти надутые петухи в шелках думают, что могут дергать нас за ниточки? Так Совет Десяти — это те самые ублюдки, что вешают на площади тех, кто посмел им перечить?       — Этого я точно не знаю…       — И ты предлагаешь подать льву пищу?       Теперь глава гильдии сам походил на зверя в клетке. Удивительно, однако в даже резком приступе он сохранял контроль над своими действиями. Любой патриций, как минимум, уже гаркнул и стукнул по столешнице, если не швырнул кубок в стену.       Тот резко обернулся к Беатриче. Еще никогда ярость Антонио к ней не была таким образом обращена. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, но не поднялись для удара. Вместо этого он медленно с подчеркнутой четкостью произнес:       — Запомни раз и навсегда, девочка: мы не стучим. Мы бьём. Поняла? Это варварство — бить исподтишка.       — Но разве вы не прибегаете к варварским методам?       — Ты это о чем?       — Об убийстве. Ходите вокруг да около, как змей искуситель по пятам Евы, нападаете из-за спины… Вы ведь не только нарушаете заповеди…       — В таком случае лучше быть варваром, чем подлецом. Если намерения первого ясны, то второго — скрыты и непонятны. Беатриче, ты — наш союзник, но чтобы впредь ни слова о доносах и грязных играх! — отчеканил Антонио. — Больше не смей такого предлагать!       — Я… я просто хотела помочь… — её голос дрогнул, но тут же окреп. — Мне неизвестно какие еще разногласия у вас с Советами, однако я знаю, что вам надо спасти дожа и срочно. Это самый быстрый способ.       «Особенно при том, как обошелся со мной Марко!» — молча продолжила она.       Эцио тяжко вздохнул, проводя рукой по лицу. В его движениях читалась усталость — не физическая, а от необходимости вновь объяснять очевидное. Он крепко ухватил синьорину за плечи.       — Помочь можно по-разному. Но не ценой собственной чести. Я не буду таким же, как эта крыса Уберто.       Беатриче не отпрянула, тем не менее поджав губы сверлила его взглядом. Уж кто бы говорил о чести!       — А как же Лоренцо! — вспыхнула она.       Кусать кормящую руку — дело гиблое, но сказанного не воротишь. Вот только уверенность, что Эцио не сообщит опекуну, ей придавала смелости.       — А что Лоренцо? Мессер Медичи — самый благородный человек, которого мне довелось встречать. Он, как и ты, союзник, за что и пострадал…       — Лоренцо — хитрый лис…       — Он мечтатель и талантливый человек! — парировал ассасин. — Этот человек мудро управляет городом, он дарует ему красоту, покровительствует искусствам и помогает горожанам начинать дело — о, ты бы знала, как много кредитов раздала его семья! Он смог отвести от нас не только войска папы, но и французское напастие, он прекратил войну в Ферраре       Синьорина хотела возразить, но не посмела. Что толку в разговоре через стену? Слушая его восхищенные рассказы, она припоминала, как за той самой ширмой подслушивала разговоры о чужом имуществе, подкупах знатных дворян, выдворении сторонников Пацци, тайные торговые сговоры с другими правителями… И как Лоренцо позволил так многое узнать, а может она просто видела, но не понимала?       А Эцио только продолжал перечислять все доблести Его Великолепия, будто являлся ему молочным братом. И как он смел, ведь сам уже почти пять лет, а то и больше, если слухи правдивы, не живет во Флоренции и бывает лишь редким проездом! Как ему могло быть ведомо, что ничего не изменилось? Беатриче своими глазами видела, как за день менялись события. Вдруг её осенило. Она сама теперь такая же: уже как полтора года не живет в родном городе, венецианские сплетни и интересы знает лучше флорентийских, а о событиях в Тоскане узнает из сухих вестей в письмах. Так имела и имеет ли теперь она право судить Эцио?       — Нет ничего… Ты прав, — при всей покорности светской дамы в ней крутилась и вертелась старая ехидна, — Лоренцо талантливый политик и правитель Флоренции, все послы о нем хорошо отзываются, горожане превозносят. Раз Его Великолепие так хорош, то и Марко должен был жить.       — Марко все делал на публику!       Весь оставшийся вечер Беатриче молчала. По возвращении её мучила единственная мысль: кто самый блаженный из них — Эцио с Антонио или она?       Вот только свою затею синьорина не бросила. Спустя день и ночь обдумывания возможных последствий и нравственности сего действия маленький листок с подписью некоего Паоло уже прятался среди корреспонденций.       Побывавшему у церквей в Венеции не раз приходилось замечать непонятные розетки едва ли не у земли. Эти странные мраморные контейнеры со странными выбитыми лицами, похожими на помесь львиной морды и чертова рыла, вечно взирали с распахнутыми ртами шириной с ладонь. Все знали или по крайней мере догадывались для чего предназначалась белая странная фигура в стене почти у самых дверей во Фрари, но никто или не видел, или старательно не замечал, как туда что-то кидали.       Месса была долгой, но этого хватило, чтобы не раз прочесть молитву о спасении своей души, душ знакомых и отведение великих бед от души самого мессера Грассо. Наконец, почти как по обычаю, синьорина разговорилась в круге кумушек у дверей Фрари. Уже холодная осень наступала на пятки и следовало поберечь запасы до середины весны. Дамочки делились советами, как правильно хранить овощи, чтобы лук и картофель не покрылись гнилью, морковка сохранила твердость, и между тем поведывали о лучших средствах выведения пятен и на тканях, и на коврах. За такими жаркими разговорами мало кто бы заметил небольшой листочек выскользнувший из белой ручонки прямо в львиный зев.       Уже спустя неделю, после этого знаменательного для хозяйки разговора, в Сенате проскользнул слушок об аресте мессера Грассо за контрабанду и продажу товаров иностранцами от его имени, и теперь его корабли вторую неделю простаивали в портах. А как сообщали с других коридоров, безбожные шарлатаны нагадали заледеневшее море, и комиссия приняла запрет на дальние странствия.       Слух о Грассо дошел и до Риальто, откуда — до Антонио.       В тот день Беатриче окончательно уверовала в своем намерении завести любовника в лице Эцио. Впрочем, дальше грязных приемов Теодоры ее познания в соблазнении не залегали, а искусству томных взглядов и метания глазами стрел обделила природа.       Она и раньше принимала неуверенные попытки и даже хорошенько обдумывала по дороге, как себя преподнесет, но стоило дойти до дела — ее уверенность колебалась, ужом сворачивалась в черную точку, вылезали совестные короеды, что глаза опускались до долу, а сама синьорина поднималась к Антонио с «глупым» законом. Изредка бывало, что тот уходил на задание, и тогда Беатриче оставалась одна среди кучи непонятных, но не менее интересных ей книг.       Бывало что к ней подходил Эцио и, дабы не держать неприлично долгое молчание, распочинал разговоры о своих немногочисленных путешествиях. Тогда и Беатриче не оставалась в стороне и все чаще говорила сама.       Ассасин рассказывал о поразившем его Сан-Джиминьяно с каменными исполинскими башнями, вздымающимися над тосканскими холмами, полными пшеницы, садов и виноградников. В его памяти всплывало, как ему доводилось карабкаться по этим высоченным башням со свистом в ушах, бегать и прятаться по местному правительственному палаццо, огибать трехметровые в ширь стены и осматривать старинный римский амфитеатр, где с каждого уголка можно было услышать шепот со сцены. В ответ синьорина с увлечением вспоминала рассказы отца о путешествиях: о Болонье с сотнями высоких башень, что, казалось, они держат само небо; о шумной Генуе, где дома карабкались по склонам; о Париже с ворохом витиеватых улочек и полностью фигурным собором; о далеком и теперь потерянном Константинополе, где церкви напоминали странный механизм с кучей шестеренок.       Аудиторе затаив дыхание ловил каждое слово, а затем расспрашивал о деталях: каковы были люди в тех краях, какие обычаи они соблюдали, чем отличались их города от Флоренции. Она с удовольствием поведывала о странных обычаях феррарцев, которые на Пасху устраивали турниры на главной площади, или неаполитанцев, чьи праздники сопровождались таким шумом и весельем, что казалось, будто весь город сошел с ума. И настолько все это казалось невообразимым, что даже на лице ее собеседника мелькала нескрываемая зависть. Но чаще и с особой любовь Эцио вспоминал Монтериджони, где теперь жила его семья.       Однако сегодня было крупным исключением. Беатриче с начала и до конца продумала свой план.       Как и ожидалось, несмотря на вечерние заморозки, ассасин в одной камиче и совершенно покрасневший состязался с несколькими ворами в умении сражаться на мечах. По правилам донне следовало опустить голову и не смотреть, а то и лучше удалиться, однако когда ее рука случайно обронила кувшин, притянув чужие взоры, когда ее яркая фигура поднялась по лестнице и скрылась среди колонн, краткий взор пробежал по накаченным мышцам Эцио.       Антонио сидел у себя, однако он не входил в планы Беатриче. Поэтому она дожидалась ассасина в другой стороне. Девичье созерцание все больше превращалось в хищный взгляд, с каким волк оглядывает косулю. Напряжённые руки, резко очерченная линия челюсти, капли пота, скатывающиеся по шее… Всё это создавало образ, от которого у синьорины перехватило дыхание. Вылитый Аполлон!       Беатриче сидела на каменной скамье, когда Эцио, всё ещё освежённый после тренировки, присоединился к ней. Ветер шевелил его влажные волосы, а на лице играла привычная полуулыбка. Продолжился разговор о путешествиях и плавно перетек в обсуждение странного города Форли и его хозяйки, о которой доходили лишь слухи.       Откинувшись назад ассасин с улыбкой вспоминал свою первую встречу с Катериной Сфорца — как она, тонущая в порту Романьи, бойко взывала о помощи, а потом так же рьяно чихвостила мужа и отдавала приказы своим солдатам.       В его словах звучало уважение, а может, и что-то большее — лёгкое восхищение, которое не ускользнуло от Беатриче. В её груди на мгновение кольнуло что-то острое, почти ревность, но она тут же отогнала это чувство. Конечно, такая женщина, как Катерина, не могла не привлечь внимания. Она была легендой — воительницей, правительницей, женщиной, которая не боялась ни меча, ни власти. Но что можно ожидать от такого неунывающего повесы, чьей слабостью синьорина бесстыдно решила воспользоваться.       В конце из ее рта так ласково, но твердо и бездумно воробьём вылетела фраза, ставшая роковой:       — Если Катерина Сфорца может держать в руках меч наравне с мужчинами, то почему мне это не дозволено?       От удивления брови ассасин взметнулись вверх, а улыбка — дрогнула. Он обвёл взглядом хрупкую фигуру Беатриче — изящные руки, никогда не знавшие тяжести оружия, тонкую шею, которую так легко было бы сломать в настоящем бою, изнеженные пальцы, привыкшие лишь к игле и перу. Но азарт пылал в ее взоре. Будто впервые пред ним явилась не кисейная дворянка, а тот самый упрямый подросток, каким был сам в её годы. Увы, но меч — не женское дело. В ход пошли всякие уговоры, ужимки, пустые фразы и обещания, чья сила не превышала удары гороха о стену. Для него все еще оставалось секретом, что все это блеф и игра.       Дабы прекратить словоблудие и уверить в «серьезности», синьорина в мгновенье ока вскочила, рысью метнулась вниз и вырвала у кого-то меч. Хоть оружие в руках она никогда не держала, но ее вид был устрашающим.       — Чёрт возьми! — сплюнул он, качая головой. — Ладно. Пять минут. Покажу, как правильно держать меч.       — О, наша крошка хочет в мечники записаться! — взвизгнула Роза. — На это стоит посмотреть.       — Вот, возьми, — ассасин протянул синьорине тренировочный деревянный меч, вдруг осознавая неподъёмную тяжесть настоящего для её рук. — И запомни: первое правило — меч это не игрушка. Второе правило…       Его глаза покосились на тяжелые рукава чоппы, предвещая возможные неурядицы.       Он не ошибся.       Первые же движения оказались катастрофой. Беатриче, привыкшая к плавным жестам и грациозным поклонам, держала меч, как метлу. Тяжёлые складки платья путались между ног, а рукава то и дело попадали под удар.       Эцио скрестил руки на груди, наблюдая, как она, покраснев от усилий, пытается повторить простейший удар сверху вниз. Меч в её руках описывал странные петли, больше напоминая пьяного журавля, чем оружие профессионального убийцы. «Санта Мадонна…» — выдохнул ассасин, потирая переносицу. Это было даже хуже, чем он предполагал.       — Ну и как ты собираешься драться в этом… павлиньем хвосте? — фыркнула Роза.       Беатриче скривилась.       — Она права, — поддержал Эцио. — Платье тебе мешает. Его следует снять. Может тебе сменить юбки на штаны?       Беатриче оторопела. Сбросить платье и надеть мужскую одежду?! Мысль казалась настолько дикой, что на мгновение ей даже перехватило дыхание. В голове тут же всплыли бесчисленные наставления матушки, дуэньи, священников — целый хор осуждающих голосов, твердивших одно: «Девичья честь — в скромности, а скромность — в покрое платья». Хотя ныне при ее поведении штаны с браччей ей пришлись бы впору.       Тем не менее единая с возгласами кумушек и пастырей синьорина ударилась в наставления Эцио. Да как дама смеет раздеваться перед чужаками, как бродяжка за кусок хлеба, да не пристало мужчине надевать женскую одежду, а женщинам — мужскую; да скорей она простоволосая на коне по-мужски без седалища прокатиться, нежели натянет кальце! Еще бы немного и вновь бы разразилась брань, недостойная донны.       — Мадонне так-то тоже не пристало меч держать. Ты или портки надень, или крестик сними, клуша! — похабно подмигивала воровка.       Беатриче вспыхнула, испепеляюще воззрилась на грешницу, но не сдалась. Все же эта гадская девка умудрилась уколоть чужое эго.       — Volti la testa! — рявкнула она. — Живо!       Однако послышалось улюлюканье воровского ига. Только свирепый взгляд Эцио, а может самого Антонио с балкона, что решил проследить за занятным явлением, их смирил. Когда все отвернулись, синьорина ловким движением сняла верхнюю чоппу и подвязала юбку гамурры повыше, обнажив щиколотки в тонких чулках. Какое принижение! Как бы то ни было она оттянуто и причем со скрытым удовольствием сообразила, что даже сама не придумала бы лучшего стечения обстоятельств.       Тем временем Эцио то отводил взгляд, то украдкой наблюдал за ней. Его лицо выражало странную смесь восхищения, неловкости, желания и ужаса. Воры тоже не желали оставаться обделенными. К их несчастью с одного бока палил Антонио, грозно жестикулируя что-то отрезать, с другого — Роза, щелкая пальцами перед их носами.       — Te ghe cavarò i oci, bastardo!       Впрочем, и так урок пошел не лучше. Деревянный меч выскальзывал из потных ладоней, удары получались смехотворно слабыми, а попытки парировать заканчивались тем, что оружие летело на землю.       К чести самого Аудиторе, следует признать, что мелькающие из-под полы ножки и его смели отвлекать. Он ловил себя на том, что следит не за техникой ее ударов, а за тем, как мелькает икра, как капли пота скатываются по шее, исчезая в вырезе корсажа, а из-за поворота юбки выглядывает оголенное колено… Но проигрывать бабской юбке ассасину полагалось лишь в постели.       — Контратакуй! — командовал Эцио, легко отражая её удары. — Ты не ветряная мельница папаши Джироламо.       — Я пытаюсь! — выдохнула Беатриче, но её запястье дрожало.       В какой-то момент ей самой показалось, что она действительно всерьёз решила обуться в рыцарские сабатоны. Любая неудача вызывала горечь и негодование, каждое движение налитых свинцом рук полнилось силы и гнева. Все больше синьорина походила на замученную кнутом, загнанную лошадь. Жажда мучила такая, что, сдавалось, верблюжьего чрева не хватило. Однако сдаваться как в бою, так и в игре она не намеревалась, вплоть до забвения о лишних блудливых глазах.       Время от времени особо удачливые воры покатывались со смеху, особенно когда Беатриче, размахнувшись, сама едва не рухнула от инерции.       — Ты держишь меч, как перо для письма, — усмехнулся он, невольно любуясь тем, как ее сжатые губы образуют упрямую складку, а грудь вздымается. — Расслабь пальцы. И не задерживай дыхание.       Она кивнула, но очередной удар вышел еще неуклюжее. Меч вылетел из рук, описав в воздухе дугу, и грохнулся о камни. Воры разразились хохотом.       — Святые угодники! — Роза схватилась за живот. — Да ты им скорее насмешишь врагов до смерти, чем зарубишь!       — Видно, меч не мое, — понурила голову синьорина и горько вздохнула, как только могут донны при волнующих новостях. Ее игре поаплодировал бы брат Джованни и сама Теодора. Та знала, как вызвать жалость. — Прости, что вспылила и устроила этот бестолковый урок.       Она с полной отчаяния и скупых слез миной вручила «меч» и потянулась за платьями.       Увы и ах, если бы ей было ведомо, что слезы девушки — слабость Эцио, то Беатриче непременно прибегнула к ним еще раньше. Одна слезинка — и его сердце смягчилось, вторая — он сам готов был перевернуть мир ради дамской радости так же, как когда избил бывшего женишка сестры Дуччо, когда подарил Кристине семейный кулон, когда спас Катерину на лодке и много прочих «когда».       «Подлый номер», — в сердцах плюнула Роза. — «Теперь из него хоть веревочку плети!»       — Ладно, забудь про меч, — вздохнул он, демонстративно отшвырнув свою деревяшку. — Покажу, как вырываться из захватов. Хоть это тебе пригодится.       Его большие руки обхватили ее на груди и приставили к шее бутафорский нож. Если бы не условность тренировки, то столь странная поза мгновенно стала до ужаса непристойной — и тут Беатриче осознала свою новую проблему. Грудь Эцио плотно прижималась к ее спине, его дыхание обжигало шею, а сильные руки, обхватывающие ее, казалось, могли сломать кости одним неосторожным движением. И в то же время — как бережно он держал ее, словно боясь причинить малейшую боль; близость ассасина, запах его кожи, смешанный с потом и кожей, мускулы, ощущающиеся даже через ткань рубахи…. Какого быть в объятиях таких рук? Мысль была настолько яркой и сладостной, что на мгновение затмило урок. Впрочем, резкий голос у уха вывел из мечт.       Беатриче в точности последовала инструкциям. Расслабиться и двигаться всеми частями тела. Отвести назад голову. Прижать руку. Двинуть плечом вперед. Отвести нож. Выкрутиться. Бить куда попало.       Первая попытка — комом. Руки ассасина словно из стали. Вторая не лучше. Беатриче походила на кошку, повисшую и извивающуюся на суке над бочкой с водой. Желание научиться вырываться поглотило и затмило желание соблазнить. Все больше усилий прилагалось. К десятой попытке что-то начало получаться. Она научилась улавливать момент, когда его хватка чуть ослабевала, и использовать это. Однако стоило «выкрутиться», и она «погибала» от укола.       Еще не раз и не два синьорина повторила упражнение, а пока неплохенько наловчилась и всласть насладилась крепкими руками. Наконец ей ослабевшей, замученной и вспотевшей удалось после разворота ударить по животу.       Визгу радости не было предела, а подбадривающие аплодисменты главы гильдии переполнили чашу восторга. Но приличной даме не следует проявлять свои эмоции на людях, и по привычке она сдержалась, хотя взгляд так и стрелял.       Пока Беатриче натягивала гамурру, Антонио спустился к ним с лёгкой усмешкой, одобрительно кивая в ее сторону.       — Неплохо, синьора Филато! — его хлопки замедлялись. — Неожиданно, но вы смогли превзойти наши ожидания. Вашему упорству в бою можно лишь позавидовать. Вот с кого надо брать пример новобранцам! — вскрикнул он и покосился на рассевшихся у бочонков воров. — Постыдитесь, псы шелудивые, иначе ходить вам в бабских платьях да чепцы на головках бантиком завязывать!       Роза от хохота со своего места свалилась.       — Ну а вы, синьора, попробовали и остыньте; оставьте кинжалы и мечи мужчинам. Ваше дело — вести приносить, — мирное и веселое выражение лица сменилось прохладной озадаченностью. Его намеренный официоз, будто у кумушки перед фавориткой короля, ничего хорошего не предвещал. — Как раз недавно на Риальто прошел один слушок про знакомого незнакомого. Вы и сами, думаю, осведомлены.       — Мне достаточно того, что его корабли скрипят в порту, — скрестил на груди руки Эцио. — Лишние хлопоты нам ни к чему, когда врагов не убавляется.       — Это правда. Но меня все мучает один вопрос: кому было выгодно, чтобы его аж Совет Десяти задержал, да в такой краткий срок; откуда им голубь послание принес? Вам не ведомо, синьора?       Она отвела взгляд и что-то промямлила про конкурента по картелю. Несмотря на это, прочесть ее мысли для главы гильдии было делом нехитрым.       — Ладно. Но есть ещё кое-что… — он обернулся к ассасину. — По городу рыщут шайки наёмников. Грабят лавки, запугивают торговцев. Будто кто-то дал им мандат на бесчинства. Вы ничего об этом не слышали?       Беатриче нахмурилась. Это было ново даже для неё. Антонио только довольно потер ус.       — Значит, нам есть чем заняться.       Глава гильдии кивнул:       — Но это другим днем.       Его взгляд еще раз скользнул по девичьему лицу. Вертихвостка не смела смотреть ему в глаза и в улыбке сжимала губы. Обреченно вздохнуть и недовольно цокнуть — все, что ему оставалось.       Уходя Антонио воскликнул: «El xe na bronsa coverta!» — что осталось загадкой для флорентийцев.