Il gambetto (Гамбит)

      В глубине дубравы пронесся олень. Подстрелянное животное отчаянно металось между деревьев. Но поздно. За ним неслась свора гончих, а следом — мчались синьоры на взмыленных конях. Их крики, рёв рогов и всесокрушающий лай настигли беглеца у старого валуна. Последняя стрела, пущенная рукой мессера Гримани, поразила оленя в шею. Синьоры вновь затрубили в рога.       Этот звук был столь громок, что достиг синьора Колонна на другом крае леса. Там разворачивалось куда более опасное и жестокое действие.       Пьетро Колонна с ещё тремя слугами сошёлся с раненым кабаном. Разъярённый секач с окровавленным боком и бешеной пеной у клыков бился в слепой ярости. Слуги придавили зверя на землю рогатинами, от чего тот хрипел, брыкался, но не мог вырываться. Наконец Пьетро навалился на могучую шею и почти в упор воткнул в грудину широкий охотничий кинжал. Под пальцами хрустели рёбра, в ране булькала алая пена. Лишь когда конвульсии под ним окончательно затихли, он поднялся отряхиваясь.       Не выразив ни торжества, ни отвращения, Пьетро вытер клинок, в то время как слуги, привычно щелкая языками от одобрения, уже спешили взвалить тушу на шест.        Путь назад к лагерю пролегал через солнечную поляну. И тут Пьетро стал свидетелем маленького триумфа хозяина охоты.        Пока одни слуги обливаясь третьим потом тащили добычу, а другие — сновали вокруг, мессер Дарио, не слезая с коня, вскинул арбалет. Щелчок — и еще один фазан, вспорхнувший было из кустов, камнем упал в траву. Почти в ту же секунду гончая гордо подбежала к нему и положила к стремени еще один трофей — подраненного кролика.        Дарио одарил собаку короткой похвалой, а затем, с улыбкой оценив тушу кабана позади и потрёпанный вид римлянина, кивнул:       — Вижу вы стремитесь в лидеры, синьор Колонна. Неужто приз так манит вас?       — Мешок золота не заменит мне иную награду, мессер!       Венецианцы славились своим размахом: если колокольня, то до небес, если собор — то со всем убранством, если праздник — то с маскарадом на несколько недель, если охота — то с сотней гончих, пиром и состязаниями.       И вот в конце апреля шел второй день праздничной охоты мессера Дарио. Совсем недавно строители окончили работы над его новым домом в Дорсодуро, и такую радость для приезжего грех было не отметить. Тогда с полсотни гондол с близкими и дальними родственниками, друзьями и знакомыми устремились к лесам и лугам Террафермы.       С разнообразными темами на устах — от польских походов до испанских похотей — вереница гостей расположилась на опушке, где еще пару дней тому слуги уже превратили лесную поляну в шумный походный лагерь. Территорию оградили яркими тканевыми завесами, взметнулись ввысь шатры с фамильными гербами, заалели на ветру знамёна, заскрипели дощатые настилы под тяжёлыми столами, ломящимися от снеди.       Часть охотников уже вернулась с дичью и стояла в очереди к эконому записать свой улов, другая — недавно выехала в поле, а остальные — еще только собирались или вовсе не желали покидать лагерь.       Там, у ряда привязей, фыркали и били копытом по земле кони — горячие испанские и восточные скакуны, уже расчёсанные, с заплетёнными гривами. Конюхи, ловко уворачиваясь от нервных голов, в последний раз проверяли подпруги и удила. Рядом на специальных козлах венецианцы готовили охотничьи орудия: копья, длинные, щедро украшенные мужские и небольшие дамские луки и не менее популярные арбалеты.       Эти сенаторы, близкие и дальние родственники мессера Дарио, обговаривали последние слухи о паломничестве против турков, которое затеял польский король Казимир. Удастся ли? Маловероятно, однако сенаторы даже так потирали ручки, поминая золотые времена Энрико Дандоло.       — Эге! Славные были времена! Помнится, тогда мой пращур привез отменные кресла и ткани! — ударился в былое один из сенатора, пока проверял свой арбалет.       В стороне под низкими навесами царило другое, более дикое настроение. Сокольничие в толстых перчатках снимали с голов птиц клобучки. Ослеплённые светом, соколы и ястребы резко встряхивались, расправляя сильные, полосатые крылья, а их жёлтые, безжалостные глаза уже высматривали в небе невидимую для людей добычу. Воздух здесь был острым от запаха птичьего помёта, кожи и сырого мяса, которым кормили пернатых охотников.       Самый настойчивый звук, пробивавшийся сквозь весь этот гул, исходил от псарни. Гончие, вернувшиеся с воли, метались за плетёной изгородью; их мускулистые тела дрожали от нетерпения награды. Недалеко стояли столы кухарей и очаги, откуда псари бросали в вольер куски чёрного хлеба и требухи. Изголодавшиеся собаки набрасывались и разрывали еду.       Однако после славной охоты сам римский посол, прежде смыв с лица грязь, соизволил лично накормить псов. Увидев, как мессер Дарио с легкой брезгливостью взирает на только что пойманного кролика — уж старовата дичь на вид — Пьетро Колонна коротко усмехнулся, выхватил у слуги давно умерщвлённую тушку и охотничьим ножом распорол ей брюхо. Не глядя на хозяина охоты, не отличавшегося особой силой духа пред мертвечиной, он выдернул потроха и швырнул их через ограду, довольно наблюдая, как стая с яростным рёвом бросилась делить добычу.       — Приведите синьору Филато! — рядом взмыл рукой Констанцо Фальеро в ондатровом кафтане (не чета его прежним!), а затем сменил Пьетро за занятием.       Любой бы постеснялся портить такой наряд, что славно подчеркивал нынешний вес, но только не Констанцо. Его совсем недавно перевели в Большой совет, и теперь доход поступал на порядок выше. Теперь поговаривали: «Для Фальеро даже море измельчало по колено!»       Весенний воздух на Терраферме был густ и так разнился с морским бризом города. В нём смешались запахи влажной земли, пряного дыма от очагов и сладковатого аромата только что распиленных брёвен.        Среди шумов деревьев и ржаний патриции перетирали поползшие с Риальто слухи о странной встрече на Терраферме. Казалось бы, обычное дело — слух о торговле, но стоит отметить в этот раз он не был связан с пошлинами или кораблями и не покидал умы тех, кто хоть как-то был причастен к Синьории. Уже как пятый день непонятные личности шатались по рынку, шепча о небольшой группе патрициев, поддерживающих дожа и лоббирующих усилить власть последнего. И помимо прочего, это сильно злило венецианцев, в особенности старых семей, да неспроста:        — Да чтоб они сквозь землю провалились! Тьфу!        — Тише ты, дружище!       — А чего ему стихать! Даже Совет Десяти головой качает. Этот дож, этот курти — шавка! — ввел церемонию поцелуя его руки и коленопреклонения на приемах в Сенате.       — Это нестерпимо!       — Мессере, вы знакомы с моим сыном…       Наряду с этим патриции, расположившиеся по другую сторону, неподалеку от мессера Дарио, роптали на прибывшие испанские корабли, да и на самого испанского посла. После долгого перерыва торговля с испанскими краями возобновилась, прибыли новые мериносовые ткани, масла, толедские оружия, а меж тем готовились конвои кораблей в сторону Барселоны, Валенсии, Гранады и Тортосы.        Все бы ничего, только поведения самих испанских моряков затмило фундамент венецианской жизни.       — Вот представьте, мой слуга, коему я верю, как самому себе, идет вчера по порту в Кастелло и что видит! Да это же наглость какая! Эти чужеземцы дерут наших девок прямо за углами!       — Да портовая шлюха на то и есть, чтобы…       — Вы не поняли меня друг мой, одно дело если раз встретился, позвал стражу и все. А эти, говорят, прямо на улицах, как кобели, никого не стесняются!       — Так эти потаскухи сами к ним лезут, задницами крутят.       — Да плевать, кто лезет! Разве у нас не действуют законы о приличиях?!       — А я слыхал, — влез в разговор кто-то, — что сам испанский посол облюбовал два потайных борделя в Кастелло. Бабенки там знатные! Ух! Грудастые…       — Ты там тоже побывал?       — Ну, был не был... а Сильвио всё уши прожужжал.       — Сильвио, ха! Ты б ещё вспомнил, кого на базаре хвалят!       Пока синьоры и прочее мужичье осматривали загоны и шумно пировали, чествуя мессера Дарио, дамы скромно себе сиживали за праздничным столом в облюбованном цветастом шатре. Хотя оным не было дела до дамских разговоров.       Неподалеку от псарни задорно болтала другая кучка мужчин, пока в двух шагах синьор Колонна от скуки метал ножи (и, к всеобщему удивлению, почти ни разу не промахнулся). Рядом травил борзых мессер Фальеро. Иногда костями подкармливали другие синьоры. Они расположились чуть левее Констанцо и доедали неплохое жаркое под россказни Асканио Стораро. А тот, как всегда, изрядно навеселе с жаром делился своими охотничьими «подвигами», граничившими с вымыслом. Но и Констанцо от него не отставал в бахвальстве.       — Простите меня, но, кажется, мессер Фальеро, вы плутуете! Я скорее поверю, что папа римский обвенчался с еврейкой. Я объехал все леса и поля от Милана до Неаполя, но кроликов с оленьими рогами ни разу не видал. Да и в помине не слыхал о такой диковине.       — Ваше право, синьор Стораро, но я не вру.        — Ага, а мой конь умеет говорить «Отче наш», — захлебнулся смехом синьор Колонна, мигом оторвавшись от своего занятия. — И каковы же были его рога? В длину с хрен попа?        — Можете и не верить, однако и вашей удали, синьор Стораро, верится слабо. Вы бы ещё рассказали, как этой стрелой черта под хвост ущипнули. Три фазана одной стрелой! И белку прямо в глаз с полусотни шагов!       — Тогда у вас обоих сейчас будет возможность блеснуть мастерством на деле! — звонко вмешался в спор подошедший хозяин охоты, мессер Дарио. Он уже давно наблюдал за беседой с усмешкой. — Но сначала, прошу вас, дама!       Наконец привели Беатриче. Мессер Дарио поприветствовал в своей привычной манере и поднес ее руку к своим губам. Почему-то синьорину передернуло от его прикосновения.       — Простите, синьора Филато, я вами немного воспользовался. Синьор Колонна не согласился бы составить нам компанию на охоте, если бы вы не были приглашены. Мне много говорили о его охотничьих умениях.       Пьетро вмиг покраснел, на что мессер Дарио ехидно усмехнулся. Дело молодое! Да и почти всей Синьории известно, что римскому послу приглянулась флорентийская вдовушка.       Вот только сама Беатриче будто прикусила язык, дабы держать лицо. Ее фигура встала близ Асканио и поодаль от самого синьора Колонны.        Тем временем Пьетро уже вступил в спор:       — Если ваш создатель не кузнец с руками из ж... — он замялся. Рядом с дамой не следовало браниться. Отведя от синьорины блестящий взгляд, Пьетро взял в себя в руки. — Хоть не каждому солдату дано попасть так метко, исключения бывают.       На его губах растянулась недобрая улыбка, какая бывает либо у людей слишком высокомерных, либо у тех, кто знает нечто, сокрытое от других. А сам он походил на дикого кота, лениво наблюдающего за суматохой.       — Тогда докажите нам! — воскликнул Констанцо. — Попадите в свою мишень с такого расстояния!       — Извольте, — небрежно бросил Пьетро. — Но я буду использовать своё оружие. Оно не терпит чужих рук.       С пафосом (неизвестно, то ли от желания унизить мессера Фальеро, то ли доказать впечатлить Беатриче своим умением) он подошёл к мишени и с лёгким усилием вытянул из неё два ножа, оставив другие на месте. Его клинки были иными — увесистыми, странной треугольной формы, с массивным кольцом на конце рукояти и перевитые по черенку потёртой красной кожей.       Все замерли. Пьетро отмерил шагами дистанцию и встал, ощущая вес оружия в ладони. Первый бросок был быстрым. Клинок, описав дугу, вонзился в самое яблочко мишени, в унции от своего собрата, оставленного ранее.       — Везунчик, — пробормотал кто-то.       Не отвечая, Пьетро сделал шаг назад. Второй нож полетел следом. Ещё один точный удар. Шаг назад. Третий бросок. Стук. Теперь три ножа образовали почти идеальный треугольник.        Мужчины улюлюкали и хлопали, и только перекривленные мессер Фальеро да синьор Стораро со свистом втягивали воздух сквозь зубы. В чем-чем, а вот в камне за пазухой к римскому послу эти двое сходились.       Пьетро взглянул на Беатриче — и тотчас отвернулся, точно обжёгшись. К его досадному огорчению, она осталась не то что не впечатлена, но и даже равнодушна. С того самого злосчастного вечера с дожем милая флорентийка не желала на него смотреть и словно избегала. И это равнодушие изводило сильнее испанского сапога. Пьетро же недоумевал, в чем его вина? Что он вновь сделал не так? Сказал что-то резкое? Был недостаточно галантен? Или, напротив, слишком навязчив?       Правда ему не ведомо оставалось, что в сию минуту синьорина внутри вся тряслась в страхе от увиденного.        — Метать ножи — дело любителей, — не унимался Констанцо. — А вот сможете ли вы держать в руках меч?       — Отчего нет? Как-никак я десять лет командовал римской городской стражей, — повел бровью Пьетро и вновь краем глаза словил прекрасный стан Беатриче. Даже если он залезет на дерево, то она и не взглянет на него. Тогда зачем это пустое бахвальство? —Впрочем, мессер Дарио думаю, не желает на своем празднике драки равной старым сварам Барбариго.       — Полно вам, синьоры! — встал меж ними мессер Дарио, широко разводя руками, будто разнимая дерущихся петухов. — Зачем нам мечи, когда у нас есть луки и дичь в лесу?       — Что ж, в таком случаем, синьор Стораро, — вздернул голову мессер Фальеро и велел привести к себе Патрицию, а затем приобнял ее за плечи и смерил презрительным взглядом самого синьора Стораро, что был ниже ростом, — вы так хвалились, что мессер Медичи обучил свою падчерицу разным премудростям, вот и следует проверить. Вы с синьорой Филато против меня с моей дочерью. Слыхал, что Лоренцо в молодости увлекался охотой.        — Ох простите меня, — взяла волю в кулак Беатриче, — но боюсь Асканио немного преувеличил. Ради всего сущего, мессеры, оставьте препирательства.       — Вы мне не верите? — к несчастью тот не унимался.       — Отнюдь! Кто больше всего подстрелит сегодня. Если выиграете вы, то я, так уж и быть, угощу вас греческими винами. Выиграю я — вы отдадите свой хваленый кафтан.       В ту же секунду в глазах Асканио вспыхнул знакомый огонек. Ставкой был не просто кафтан — это был шанс унизить зарвавшегося при всех Фальеро.        — Договорились! — мужчины хлопнули по рукам.       Не теряя ни минуты, Констанцо Фальеро принялся отдавать распоряжения слугам, и вокруг него тут же завертелась суета. Тем временем девушки, обменявшись быстрыми, взглядами: один от возбуждения — радость какая прокатиться на лошадях и отдохнуть от причитаний о войне, другой — предчувствия неладного, — скользнули в сторону шатров, чтобы сменить неудобные парчовые платья на что-то более подходящее для верховой езды.       — Дьявол! — выразился Асканио и сразу натужно захохотал. Только сейчас его осенило, что синьора Филато могла и не уметь стрелять. Лоренцо со смерти брата прекратил охотничьи вылазки. — И как меня угораздило согласиться?       Мужчины в округе весело похлопывали его по плечу и сквозь смех подбадривали. Мол, нечего терять, Констанцо раньше с лошади свалится, нежели куропатку поймает. Так и кончите ничьей. Авось и сам Асканио пару зайцев поймает. А синьор Стораро продолжал дивиться своему длинному языку, как и ранее, поминая всякие несуразицы из жизни, точно его не волновало пари, а душа не рвала и метала.       — А как же лошадки, Асканио? — посмеивался Пьетро, что пуще злило того. — Слова дороже золота!       — О, вам молодым лишь бы веселиться, синьор Колонна, щеголять в шелках, отпускать острые словца да на юбки вздыхать. Вы только морду надуть и умеете, а как до дела — так сразу в церковь.       — А вы, почтенный, сами-то в молодости небось тоже не пальцем деланы? — легко парировал он, наслаждаясь тем, как флорентиец доходит до белого каления. — Хотя ваша потеря тут не только ваш хваленый кафтан с Литвы.        — И то правда! — присвистнул один из мессеров. — Зная нрав Констанцо, он просто так не отстанет. Он будет дразнить вас проигранным кафтаном и поминать эту историю на каждом пиру.       — Этого я точно не допущу! — собрался с духом Асканио.       Не хватало еще пасть лицом пред этим щенком! Он поднялся и также начал отдавать приказания слугам, требуя готовить лошадей, охотничью одежду и лучшее оружие. Оставалось уповать на Господа и сообразительность синьоры.        — Отец синьоры Филато — купец причем из завидной гильдии Arte di Calimala. Несомненно, если не Лоренцо, то родной отец ее научил охотиться.       Выслушивая заверения флорентийца, Пьетро подошёл к мишени, где до сих пор торчали его ножи. Он начал выдёргивать их один за другим. Слова Асканио текли где-то на периферии, не задерживаясь. Пьетро кивал в нужные моменты, даже позволял себе сочувственные или насмешливые полуулыбки — но всё это было машинальное, телесное, не требующее участия.       Тем временем его голову не покидала Беатриче. Она вплелась в неё, как упрямая нить в дорогую ткань — ни выдернуть, ни распутать, только портить. Мысли Пьетро были не здесь, а там — в шатре, где Беатриче сейчас распускала шнуровку, даже не подозревая, что он думает о ней с той мучительной нежностью, которая не дает влюбленным покоя ни днем ни ночью. Он представлял, как она в лучах солнца будет улыбаться пойманной дичи, и горевал, что больше ни разу ему не достанется ее счастье. Стена между ними ощущалась едва не физически.       Синьор Колонна провёл пальцем по лезвию ножа, рассматривая в отражении свое опечаленное лицо. В отличие от своего удачливого брата, он так и не преуспел ни в любви, ни в преумножении славы рода. Хотя надежда последнего его не покидала.       «Что он сделал не так?» — вертелся на языке один и тот же вопрос. Разум исступлённо прокручивал их встречу, как затасканный вертеп: вот он с высшими чинами встречает ее, вот она смотрит на него — и вдруг что-то неуловимо меняется в ровном лице, любезная улыбка, которую ему хотелось расцеловать, мимолетно дергается. А глаза — ее чарующие глаза, как два омута! — вдруг заволокло недовольством.        О женская душа — неподвластная тайна, лабиринт без нити Ариадны! Пьетро было позволено знать о синьоре Филато столько, сколько может узнать влюблённый, лишённый права приблизиться. И не знал ничего. Может быть, та внезапная тень, что легла на её милое личико, была вызвана не им, а чем-то иным — каким-то призраком из прошлого, который вдруг материализовался в зале дожа. Ведь нередки случаи, что люди гневаются прошлому, а иногда со страхом поминают. Несомненно, и Беатриче так подумала, утешали думы. Но что? К несчастью, синьора Филато ему не поведает. К счастью, был тот, кто точно ведал.       С прежней ленивой улыбкой и веселостью он развернулся к флорентийскому послу. Вот только язык ему стоило прикусить.       — Синьор Стораро, вы много знаете о синьоре Филато для человека, который, кажется, недолюбливает восходящие звёзды при чужих дворах, — вдруг сменил тон Пьетро. Голос его смягчился, утратил прежнюю колкость. Он даже позволил себе извинения за прежние разногласия. — Расскажите-ка, откуда она у Лоренцо взялась? Я слышал, падчерица, а толком никто не знает, кем была до того?       Асканио аж поперхнулся. Радость с лица сползла, уступив место подозрительности. Он впился взглядом в римлянина — не пригвоздить, так хотя бы усмирить наглеца.       — О, нет, нет и еще раз нет, юноша! Я видел, как вы смотрите на мою подопечную! Уверяю, вы ничего не добьетесь!       — Вы неправильно меня поняли. Я ж не с придурью спрашиваю. Просто так синьору в чужой город не шлют, особенно если она не кровная родня. Сами посудите: зачем Лоренцо это надо? Согласись, Джорджо?       — Тут он прав, — кивнул его друг, Джорджо Корнаро, до этого молча наблюдавший за перепалкой с видом знатного бездельника. Он поправил перчатку на левой руке и лениво, но веско добавил: — Одно дело — жена государя, за ней приданое, связи, политический расчёт. А тут — просто падчерица. Даже не кровная родня. Лоренцо мог бы пристроить её в какой-нибудь монастырь, выдать замуж за своего же флорентийского купца — и дело с концом. Ан-нет, отправил в Венецию, да ещё с амбассадором.       — И, простите великодушно, синьор Стораро, — вступил мягко мессер Дарио, — всякие неприятные слухи ходили про нее, уж что чесали языком наши женушки — говорить соромно. Не приведи Господь! Наше любопытство, может, чрезмерно, но когда в Светлейшую прибывает особа, пользующаяся столь явным расположением Медичи, Сенат… как бы это мягче сказать… настораживается.       Асканио дёрнул щекой. Его взгляд заметался по лицам собеседников: Корнаро с его хитрым ликом, Дарио с мнимой тревогой, прочие патриции с зудящим интересом, и щенок Колонна с этой его гадкой манерной улыбочкой-оскалом. Все они ждали. Все, как один, хотели одного — чтобы синьор Стораро открыл рот и выложил то немногое, что знал.       Да будь проклят этот щенок и его дружок Джорджо, что извечно ходят дуэтом!       И вдруг Асканио почуял, то самое, от чего затылок покрывается холодной испариной, а в животе начинает сжиматься болезненный узел — как перед падением с лошади, когда уже поздно хвататься за гриву. К нему пришло скверное осознание. Не хватало, чтобы Совет Десяти подносил платочки при каждом чихе в посольском доме! Не рассказывать же, что она для Лоренцо шпионит на заседаниях Сената? Ну и кота в мешке ему подложило Его Великолепие! Флорентийскому послу следовало срочно что-то выдумать. Эта девчонка будет до скончания веков ему должна, в сердцах подумал Асканио.       Синьор Стораро сложил руки замком, провел по животу и поудобнее уселся, как бывало еще живой и добрый дед садился пред внуками с небылицами.       — Многое о синьоре Филато говорят, хотя правды в домыслах не сыщешь. Синьора образована как истинная Медичи — это правда. Но что приметил в ней самой Лоренцо — знать не знаю. Видимо одни семейные активы. Квасцы, шерсть, ткани — все, что привозят галеры.       — Ну, Лоренцо никогда не упустит своей выгоды! — квакнул Джорджо. — А может дело в ее семье?        — Семья самая обыкновенная. Отец — купец из крупной гильдии. Однако история ее сиротства все же темная. Думаю, поэтому Лоренцо ее сбагрил со мной!       — Подробнее, — махнул кистью мессер Дарио.       Его сухие пальцы уже поглаживали бритый подбородок, а глаза заблестели от предвкушения. Истории он любил, особенно если они касались прекрасных женщин.       — Да что там особенного! Всю семью перерезали в собственном доме. Глухарь. Дело тёмное и забытое. Пять или шесть лет прошло — не упомню.       — Неужели слуги не защитили…       — Тоже отправились к прародителю. Весь дом, — Асканио обвел рукой круг, — от хозяина до последнего поваренка. Кроме нее.       — Бедняжка! — вздохнул Пьетро.       В его обычно насмешливых глазах мелькнуло сочувствие. Тоскливо он посмотрел на шатер Беатриче. Трудно было ему представить весь ужас ею пережитого. За столько лет службы его сердце очерствело к чужим воплям и горестям, но, видимо, любовь все же и лед в сердце разбивает. Что ни говори он приятно изумился непривычной собственной сердечности, от чего нежно улыбнулся.       — Да кто посмел на такое? Грабители? — возмутился Джорджо.       — Э-не, юноша. Те бы что-то забрали. Дом их остался нетронутым.       — Погоди, Джорджо, — задумался синьор Колонна. — А чем их убили?       — Кто знает. Мечи, наверное, или ножи.       — И никто не пришел на крики? Да у нас бы вся стража сбежала! — взбурлил синьор Корнаро.       — Вы не поверите, но улица пустая была, клянусь животом! Ни прохожего, ни стражника, ни открытой лавки! А соседи будто ничего не слышали.       Венецианцы тут же наострили слух, ведь была их любимая тема, которой уступали сплетни и торговля — тайны. Джорджо и вовсе подался вперед, облокотившись на колени, чтобы не пропустить ни слова. Пьетро же что-то крякнул или кашлянул, медленно ворочая нож в руках.       Синьор Стораро не прогадал: венецианцы купились на грустную историю.       Подул промёрзлый ветер с лагуны. Мужчины поежились и плотнее укутались, а, чтобы точно тело не подхватило хворь, мессер Дарио наказал налить в кубки синьоров вина. Взбодренные и прогретые синьоры вернулись к истории. Все, кроме Пьетро. Он-то отставил свою чашу на пенек. Для военного вино — плохой товарищ.       — От чего ж не поверить? Охотно верю! У нас в Риме тоже утречком выйдешь на обход — глядь, а пара жмуриков уже остыла. И ни одна сука ничего не слышала. Чудные времена, мать их...       — Флоренция — то вам не Рим, синьор Колонна! — пригрозил пальцем синьор Стораро. — На кой черт им наказали сторожить южные ворота?       — А соседи? — спросил знакомый патриций.       — Походу не слышали.       — А как Беа… синьора Филато спаслась? — обратил внимание Пьетро.       — Упорхнула через дверь. Убийца промахнулся ножом: то ли споткнулся, то ли ему помешали. Ай, черт знает!       — Видно, заказали, — цокнул мессер Дарио.       — Несомненно, только она выбежала, как за ней погналась свора! Наемники! Тьфу! — сплюнул Асканио. — Но и сама синьора странная. Что-то в голову ей пришло, и она тащила в придачу шкатулку.       — Шкатулку? — переспросил один из слушателей.       В одночасье лицо Пьетро Колонны стало серьезным. Всё — и ласковая усмешка, и тоска в глазах — исчезло, смытое волной какого-то леденящего, абсолютного внимания. Он смолк, замер безжизненный, как валун на обочине.       — Шкатулка? Зачем? — удивился он, чувствуя усилившееся сердцебиение.       — Наверное, важные документы папаши или фамильные драгоценности. Медичи предлагали открыть — отказалась наотрез. С тех пор никто не знает, что внутри.       Кто-то из свиты хмыкнул:       — Моя баба тоже шкатулку прятала, так там оказались любовные письма к дожу! Полетела она потом со своими дрянными косами!       Раздались ленивые смешки, но быстро стихли — история явно тянула на нечто более мрачное. А синьор Стораро продолжал небрежно описывать детали, которые когда-то поведала ему сама Беатриче.       — А убийцы? — подал голос кто-то из дальнего конца круга. — Что с ними?       — А ничего, — Асканио развёл руками. — Пятеро или шестеро, в масках. Хотя Беатриче уверяла, что он один был. Ни за что не поверю, что один человек за полдня может перебить весь дом!       У Пьетро защипало в глазах. Ему нетрудно было представить о чем трепал флорентиец. Он моргнул несколько раз, прогоняя наваждение. Скулы свело судорогой — он сжимал челюсти так сильно, что зубы, кажется, готовы были раскрошиться. В груди у него всё кричало, выло, рвалось наружу. Но в то же время ему не верилось, что синьора Филато — та самая дурнушка, к которой накануне семья Колонна сватала старшего брата. Пьетро там тоже был. Но неужели она его узнала? Таких совпадений просто быть не может! А если…       «Пять лет, — думал он, — прошло пять лет! Идиот!»       В моменте где-то потерялись его переживания об отчужденности синьорины. Это было что-то таким далеким и глупым. Нет-нет, она вовсе его не боялась, обманывал самого себя Пьетро, она просто оскорбилась.       — А может это тот ваш ассасин? Слыхал, он навел шуму на мосту в Вероне.       — Враки! — всплеснул рукой Асканио. — Мессер Лоренцо как несколько лет избавился от него!       Мессер Дарио недовольно фыркнул и подлил себе вина, хотя кубок и так был полон.       — Что за убийца такой, что настолько тихий?       — Слыхал, что в восточных государствах бывали такие убийцы.       — Может и они, черт знает! — развел руками Асканио.       — Вот только они прокрадывались ночью, а не среди бела дня.       — Думаю, это было в сумерках. Вот соседи и не услышали. К тому же они младенцев не пощадили.       — Гадкие безбожники!       — Бедные малютки. Небось, сам Ирод с ними из преисподни восстал!       Мужчины закивали, кто-то поёжился, кто-то сочувственно покачал головой. Но в глазах их читалось скорее пытливость, нежели подлинная боль. Для них это была страшная история, чтобы скоротать час, не более. Джорджо и вовсе уже тянулся за свежеприготовленной порцией жаркого — молодой желудок требовал своё, и чужие трагедии не могли ему помешать, но остановился.       — Эй, дружище, что с тобой? Ты весь побледнел, — торкнул он в плечо Пьетро.       На синьора Колонна страшно было взглянуть. На его лице не осталось ничего от галантного посла или заносчивого охотника. Оно окаменело в выражении чистой и всепоглощающей скорби и отчаяния. Некоторым даже показалось, что в уголках глаз появились слезы.       — Но кто же тот монстр? — наконец мертвенным голосом выговорил Пьетро.       — Убавьте пыл! Это всего лишь старая история, что вы так сокрушаетесь? — перекривился мессер Дарио, а потом облизнулся. — Хотя сама синьора и, правда, занятная!       — Господа, господа! — затараторил Асканио. — Лоренцо потому её и отправил, что дело тёмное! Его Великолепие решило обезопасить и себя и синьору, отправив ее подальше.       Он уже явно устал от этой темы и хотел перевести разговор на что-то более весёлое — вон, собаки залаяли, охота скоро продолжится, а впереди предстояло утереть нос Констанцо.       — Ей богу, Асканио, небылица! — хохоча, захлопал в ладоши немолодой слушатель. — Ну и наплёл ты с три короба!       Он утёр выступившие от смеха слёзы и повернулся к соседям, ища поддержки.       — Прямо баллада какая-то с погонями, шкатулками и младенцами в крови! Весь дом перебить неведомо за что!       — Вендетта — дело привычное, — буднично сказал мессер Дарио, пожав плечами. — Видимо на смотринах кого-то оскорбили.       — Каких смотринах? — замялся Пьетро. — Ах, да! Смотрины… Те самые…       — Полно вам страдать от мнимых мук души, будто желторотый юнец у алтаря. Очнитесь! Синьора Филато не ваша жена и не невеста! Вы себя срамите да на неё худую молву навлекаете.       Как бы то ни было его тело Пьетро более не желало оставаться неподвижным. Конечности била мелкая, едва заметная дрожь, которую он не мог унять. Непрестанно римлянин поглядывал в сторону заветного шатра.       И вот оттуда вышла на свет Беатриче. Пьетро показалось, что молния сразила его сердце. Она была такая живая, такая красивая, стройная, спокойная, с идеально прямой спиной! Но пред глазами до сих пор рисовалась только ее до смерти напуганная фигурка со шкатулкой в руках. Сердце сильнее заныло.       Все решили, что Пьетро перебрал с вином и любовная лихорадка совсем ударила в голову. Тем не менее кубок до сих пор оставался нетронутым. Один Джорджо знавший друга трезвым нахмурился и покрепче сжал его плечо.       — Пойдем, — тихо сказал он. — Пойдем, успокоишься. Вон, совсем замерз.       Пьетро кивнул, позволил увести себя, как слепого. Таковым ему должно считать себя, и причиной тому — глупая влюбленность. При всем этом он наконец прикоснулся к своей чаше.       — Да пускай ангелы и Богоматерь хранят синьору Филато! — вознес Пьетро, залпом осушил и ушел.