Il gambetto (Гамбит)

      В нужное время в нужный день гондола флорентийцев покачивалась у Ка’Джустиниани — странный с витиеватым фасадом и множеством окон дом, расположившейся в Сан-Марко прямо напротив пяточка Дорсодуро.       На причале уже поджидал лакей. Он же провел по дому.       У порога в нос ударил яркий аромат перца — привычный дух в портего купеческих домов.       Однако внутреннюю часть каса Беатриче вовсе не могла вообразить. Не само убранство, а скорее простор коридоров и комнат ее поразил. По забитому доверху мешками с пряностями и ящиками с диковинным товаром портего сновали слуги. Под крики эконома и записи щуплого счетовода они катили бочки, несли кипы тканей, выкрикивали друг другу что-то на венецианском наречии — кипучая и неугомонная суета торговой республики, скрытая за нарядным фасадом.       Вдруг эконом оставил лакея, скуля на неотесанного рабочего, что чуть не попортил товар. Да долго оба не задержались, и лакей повел гостью на второй этаж.       Конец коридора вел в просторную залу, обшитую редкими шпалерами по последней моде. Вокруг кресел и столешниц прогуливались трое персидских котов разнообразной окраски. А прямо у окна с пяльцами в руках сидела мадонна Джустиниани.       Лишь к ней подвели гостью, как старая донна поднялась навстречу и приветливо улыбнулась. Вот только улыбка вышла кривоватая и даже устрашающая: правый уголок рта взмыл ввысь, а левый — остался неподвижен, как и вся половина лица с навеки застывшей складкой у неподвижного рта и глазом подобному мутному стеклу, мигавшим раз в десять реже, чем её здоровый, живой и пронзительный собрат.       Мадонна Джустиниани любезным жестом, исполненным врожденной аристократической грации, указала место в кресле около себя и протянула вторые пяльцы, уже заправленные шелком. Игла в её подвижных, ловких пальцах шустро и уверенно пробегала по канве, вышивая золотой нитью мощное туловище льва Святого Марка. Синьорина, стараясь не задерживать взгляд на зловещей асимметрии лица хозяйки, потихоньку приступила к своей работе.       Но вот в ход пошли старые, как свет, вопросы, кочующие из дома в дом, из кружка в кружок, будто милые донны, походившие на стаю пестрых болтливых попугаев, не успели все по косточкам перебрать. «Ах, дорогая моя, скажите же, кто ваш супруг и чем он занимается? Неужели позволил такой жемчужине уплыть в наши края без присмотра?» — звенел старческий голосок мадонны Джустиниани. — «И где же ваши детки? Неужели Господь не благословил вас материнством? Ах, какая жалость!» А Беатриче, опуская очи до долу, отвечала так нехитро и лаконично, точно сейчас сидела та самая неразумная тринадцатилетняя девчушечка, еще не вкусившая горького опыта и знавшая жизнь по рассказам престарелой дуэньи и улицам через щель окна.       Корежась над вышивкой и исправляя стежки, мадонна Джустиниани по старой привычке плевала через левое плечо над уже вышитым недурным туловищем льва. При этом её речь текла неиссякаемым потоком, поминая славных донн, коих она принимала у себя, веселые соколиные охоты, на которые звали ее с супругом.       Но самое удивительное заключалось в ином. Мадонна Джустиниани вплоть до даты помнила все войны, все периоды правления дожа и события публичной жизни республики и дипломатов из прочих королевств.       — Война с турками была еще хуже! Что четыре года в сравнении с дюжиной лет! Много бравых ребят погибло, как и несколько домов едва не обанкротились из-за османских безбожников. Мой супруг тогда немало грошей на кораблях потерял. Не знаю, что бы дальше было.       — Мадонна, простите, но это случайно не та самая война, что перекрыла путь к Леванту? — пролепетала она. — Мой отец как-то ее упоминал.       — Она самая. Тогда нас спасло лишь чудо. Совет решил отправить довольно нелицеприятную личность, подстать себе — мессера Джованни Дарио, — она хмыкнула и еще раз поплевала на вышивку. — Холостой с бастардом от конкубины. Коллекционер всяких безделушек. Но чести ради, его умению ладить и чесать языком можно было позавидовать! Один из выдающихся дипломатов: ни одного провального мира с мамлюками и турками! За это, говорят, что его бастарду, этой кривозубой и больной девочке, выдали неплохое приданное. Завидная невеста! Ах-ах, посмотрите какой золотистый лев! Блестит ярче потолка собора! — вдруг восхищенно отвлеклась та и показала готовую фигуру, а затем угрюмо вернулась к разговору. — Хотя я бы не решилась родниться с этими критскими плебеями. Мул не изменит своей крови. Говорят, что он особенно охоч до всяких пустяковых искусств. А еще, что он не приминает послушать вас, синьора Филато.       Мадонна Джустиниани вновь жутковато уставилась выпученным остекленелым глазом. Беатриче аж опешила, а затем склонила голову, изображая подобострастие.       — Мадонна, чужеземке непристойно даже помышлять о сравнении с искушенными венецианскими дивами? Мессер Дарио, конечно, человек широких взглядов, но его внимание не более чем милость.       — Милость, говорите? — понимающе или, может, заговорщицки закивала старая донна. — Возможно, вы и правы. Понимаете ли, синьора Филато, может, во Флоренции и принято чтобы женщины читали столь непристойные стихи, сидели в обществе мужчин или интересовались политикой. Но Венеция — это не Флоренция; то, что вам привычно, для нас может оказаться вульгарным и вопиющим! Обрядитесь вы хоть в десяток венецианских платьев, сделайте самую высокую прическу, питайтесь одной рыбой и крутитесь в беседах у церквей, вы все равно останетесь чужой. Ваш флорентийский свободолюбивых дух не выветрится. А свободолюбие иногда порождает порок и кару божью. Вы не слышали про суды над содомитами?       Беатриче перекрестилась и забожилась от такого вопроса. Вот только слова мадонны Джустиниани больно били по самолюбию. Неужели все старания перед теми каракатицами пойдут ко дну к рыбам и сидеть ей с дурной репутацией до скончания своеобразной ссылки?       — Конечно, вас можно понять: юная девушка в самом цвету жаждущая внимания. Естественно, вам в душе будет скучно сидеть одной дома и хочется пойти на пиры. Я знавала немало так прелестных синьор. Нередко они оказывались в монастырях, однако. У вас молодых только веселье на уме! А кто же попомнит Господа — единицы! Впрочем, будучи потешницей всегда есть возможность быть прилежной донной, но и оставаться навеселе, ведь чрезмерная строгость так портит желудок и, как распутство, несет лишь хворь душевную.       — Да, несомненно. И что же вы посоветуете, мадонна?       — Для этого необязательно сидеть в мужском обществе или ходить в Сенат, и вы это должны знать. Можно спокойно посидеть за вышиванием или почитать псалмы со знакомыми доннами из приютов. Слышала, что вы понравились этой своре гарпий.       С лестницы послышались крики, и донна наказала слуге примирить поцапавшихся эконома с лакеем. Но слуга не успел обернуться, как добавился зычный мужской голос разнесший в пух и прах чужую брань.       — Ах, вот и мой супруг! — старая донна отложила вышивку и благовейно посмотрела на коридор.       Из-за поворота показался долговязый старик едва моложе самого дожа в потертом, но добротно сшитом и подбитом мехом догалине и покрывшихся царапинами, но все еще целых сапогах. Без цепей и перстней. Но едва патриций вышел в полосу света, падающую из высокого окна, как ум синьорины за разум зашел! Этот шрам, эти волчьи глаза и нос грушей — черты, врезавшиеся в её память в тот суматошный день коронации! Это не мог быть никто иной как заговорщик, что во тьме аркады предлагавший сместить оного! Сколько она не мчалась взглядом по коридорам, выискивая этого незнакомца! И вот, странною волею судьбы или дьявола оба встретились здесь, в этом проклятом купеческом доме.       А вместе с ним и вышагивал сердитый Джакомо Пацци! Оба мужчин будто делили одно неудовольствие на двоих.       О, неужто Беатриче вновь ошиблась и сама вверила себя в ловушку? Сердце её упало, превратившись в комок ледяного ужаса.       Мессер Джустиниани, приветствуя, бережно приобнял руку супруги, затем медленно повернулся к онемевшей в хмурости гостье. Его лицо оставалось приветливым, лишь в глубине волчьих глаз тлела искра холодного любопытства.       — Синьора Филато, позвольте представиться — Поло Джустиниани. Вы слышали про моего брата, — его голос был низким и ровным, без единой нотки прежней угрозы. Он поцеловал руку синьорины. — Синьор Пацци поведал о вашей проблеме.       — Вы не в духе, милый супруг? — в её взгляде внезапно проскользнула та самая преданность, что заставляет женщин десятилетиями вышивать гербы на платках.       Поло лишь сдержанно ей кивнул. Мадонна зажевала губу, точно понимая, что могло беспокоить мужа.       — О, синьор Пацци! Не смела думать, что встречу вас, — тихо, но с затаенной обидой сказала Беатриче.       — Мой кузен… — Джакомо как-то замялся, нервно проводя рукой по борту своего скромного камзола, — вспыльчивый человек. Ему лучше не показываться. Поэтому мессер Джустиниани… Ну, как бы так сказать… согласился выслушать вас.       Мессер Джустиниани поблагодарил супругу за услугу с гостьей и, попросив ее дозволения, удалился с Джакомо и Беатриче в свой кабинет.       Кабинет стался таким же практичным, как и его хозяин в одежде: свежие шпалеры контрастировали со старинными креслами и полками, ломящимися от фолиантов, знавшие еще времена гвельфов, на стене — развернутая карта Венецианской лагуны со свежими пометками у Арсенала и карта Средиземья с таинственными пометками городов, стол заваленный бумажками, чернильницами с перьями и шифровальными дисками.       — У вас есть вопросы, синьора, — он уселся в свое кресло, сложив длинные пальцы домиком. — Вы думаете, как оказались в таком положении: заговорщик и предлагает вам помощь! Не вините Джакомо. Лучше вспомните: «Мне нравятся Медичи».       Фраза не внушала доверия, но ясно давала понять, что мотивов против Флоренции у него нет.       — Да, верно, — опустив голову и соблюдая осторожность во фразах, ответила она. — А еще, если мне не изменяет память, что хотите избавиться от Агостино.       — Дож Барбариго — выскочка с душой лавочника. А теперь, синьора, поведайте все!       И Поло слушал, как истинный венецианец, не перебивал, лишь изредка хмыкал про себя, когда в ворохе обращений Беатриче упоминала особо циничный ход Агостино, или коротко уточнял деталь: «А кто там был четвертый?», «А когда они хотели напасть?», «Кардинал больше не появлялся?», «Упоминал ли Родриго Арсенал?», «А где поймали капитана Сильвио?» Его внимание было абсолютным.       Джакомо же нервно перебирал четки из кармана дублета. Его явно не прельщала такая весть, а новая деталь заставляла ёрзать на стуле, будто на иголках. Более того флорентийца терзали переживания, что не зря ли он согласился в спасении и так опрометчиво ввязался в опасную игру с тамплиерами.       Кончила Беатриче свой нелегкий рассказ с новости от Лоренцо.       — Браво! — ободрительно захлопал Поло. — Вы сообразительны, синьора. Теперь ясно, что в вас нашел дож! Джакомо, какую лисичку ты без силок словил! Хотя, конечно, — он с лёгким пренебрежением махнул рукой, — с Лоренцо Великолепным вам всё равно не сравниться. Синьора Филато, вы не задумывались зачем он вас послал?       — Покойный Марко как-то обозвал меня «отакоустаи», — на память ей пришел не самый приятный момент.       — Так и есть, синьора! Но мотивы Лоренцо куда прозаичнее. Он хочет для себя новых связей, союзников. Иначе бы Асканио не таскал бы вас, синьора, точно мартышку на плече по непристойным пирам. Но вернёмся к нашим баранам.       — Вы всех Барбариго ненавидите?       — Да, синьора, я не недолюбливаю Барбариго, но покойного Марко уважаю. Он как-то сказал: «Я знаю, вы ненавидите нас, но с мнением вашего брата я считаюсь». А вот Агостино… Джакомо, прекрати киснуть. Ты из болота и не выходил! Так вот, не далее сегодняшнего утра этот брюхатый пьяница — дож — через слуг принес мне дюжину отменного греческого вина и выгоды на хлопок и янтарь.       — Так вы…       Мессер Джустиниани кивнул, обрывая полный надежды вопрос синьорины.       — Я ни на йоту не сомневаюсь в ваших словах, разумная синьора.       Помолчав с минуту он внезапно приблизился к ней, наклонился, заложив руки за спину и изогнувшись, как знак вопроса. Его тщедушная фигура на мгновение показалась Беатриче неожиданно внушительной. Прищуренные глаза мужчины сникли в кольцах морщин, а сжатый в линию рот перекривился влево, обнажив желтоватый клык.       — Задам вам один вопрос. Не страшитесь ли смерти, синьора? — скорее утверждал, чем спрашивал Поло, передразнивая ее старый вопрос.       Джакомо всё ещё бледный лишь с мольбой на судьбу пробормотал:       — Неужто нельзя всё это как-то тихо уладить? Без лишнего шума? Ты уверен, что твой эконом, например, не на содержании у Сильвио? Просто… Иначе… иначе наши головы будут висеть на пиках перед дворцом дожей. Конкретно моя — чуть левее.       — Дорогой мой друг, когда лев рычит у ворот, не улаживают: либо он нас съест, либо мы его заколем. Синьора, на Джакомо не смотрите. Он давно подписал смертное.       Беатриче не отклонилась, не вжалась в спинку кресла, но ее очи раскрылись, а в думах пронеслось одно слово: «Смерть». С божьей милостью она еще дышит свежим воздухом и ходит по земле. Сколько раз ей угрожали смертью? А сколько она попадала в передряги у края обрыва? Страх был. Был всегда. Но он же и закалял.       Одна мышца на щеке дернулась — и этого для Поло сталось достаточным и содержательнее всех слов. Он сел на свое место.       — Не отвечайте.       — Поло, тогда какие у тебя есть идеи? — спросил все еще бледный Джакомо, но уже подобравший сердце из пяток. — И, ради Девы Марии, пусть это будет что-то не ведущее нас прямиком в темницу Совета Десяти.       — Ох-хо-хо! Ещё какие, мой друг, ещё какие! Конечно, жаль, не взял те контракты, но черт с ними! На днях должен прийти синьор Соранцо. Слышал, тот зуб точит на Сильвио за смерть своих детишек. Это наш шанс взять Агостино за жирную руку.       — Погодите, — очнулась Беатриче, — разве вы не хотите убить Агостино!       Поло разразился коротким, сухим смехом       — Ох, убить? Таким промышляют ваши дружки-ассасины, синьора, да безумцы! Мне нужно его изобличение и смещение.       — А месть? Ты знаешь, тамплиеры нам сторицей вернут, — встревожился синьор Пацци, предчувствуя неладное.       — Кому? Совету Сорока или Совету Десяти? Будь благоразумен.       — Но если предъявим заговор в суде, то братья с нас семь шкур спустят! Ты ведь помнишь, как Родриго поступил с моим дядей? Просто зарезал за оплошность!       — Да… А вот ворох документов о взятках, подтасованных торгах и казнокрадстве… это язык, который понимают все.       — И кто будет их изучать? Судьи, которых Агостино «назначал» лично? Его шурины и кузены? Они объявят их фальшивкой! Нет, Поло, так дело не пойдет! Мы не будем лично предъявлять.       — Тут уж я с тобой соглашусь. Господь — владыка, но мне тоже хотелось бы пожить подольше, — ухмыльнулся мессер Джустиниани, замечая, как тревогу его друга сменяет разумное согласие. — Всё упирается в Сильвио, и этот «призрак» точно не сгинул.       — А… ассасины? — задумалась синьорина. — Их цели, мессер, сейчас совпадают с вашими. Разве не могли бы вы… объединить усилия?       Поло обменялся с Джакомо многозначительным взглядом.       — Что вы знаете о тамплиерах? — уточнил мессер.       Значит, и Джустиниани — тамплиеры, подумала она, до боли кусая губу. Какого же по своей воле разговаривать с врагами ассасинов, а тем более просить о помощи. Сумасбродство какое-то! Может, пока не поздно ей следует отказаться от задумки, ведь ассасины этого ей не простят. Одно дело трусливая душа Джакомо Пацци, другое — союз с тамплиерами. Сепаратизм! Беатриче нервно застучала ногой о пол. Особого выбора в союзниках нет, но эти двое хотя бы верят ей. А не обманут ли, побежала новая тень в сердце.       — Беатриче полна предрассудков… — попытался вступиться синьор Пацци, но его резко оборвали жестом.       — Погодь, Джакомо. Пускай сама скажет.       — Многое, — она задумалась, перебирая в памяти обрывки услышанного от Эцио и Антонио. — В основном, что там гнусные люди жаждущие власти над всем человечеством, пренебрегающие Господом и стремящиеся за созданием свое нового идеального мира.       — Дитя моё, — произнёс мессер Джустиниани с лёгкой насмешкой, — одна утопия восходит к Сократу, а вторая — к Платону. Вы ведь читали Платона? Не поверю, что в семье Лоренцо вам не всучили фолиант!       В подтверждение синьорина тут же процитировала в свое время заученное изречение Платона.       — Туше! Вам, женщинам, все же излишне погружаться в метаэтику и герменевтику. Не забивайте голову тем, что создано для мужского ума.       Заметив ее растерянность, Джакомо дождался одобрения от старого волка (он, как-никак, нарушал одну из клятв Ордена) и кратко поведал:       — Понимаете… Ассасины… они думают, что освобождают волю. А мы… мы видим, что люди — стадо. Им нужен пастух. Сильный и с острым посохом.       Беатриче слушала, заворожённая и одновременно напуганная до глубины души. Впервые кто-то озвучил идеи тамплиеров не как дьявольский замысел, рождённый в адском пламени, а как полное, пусть и пугающее, мировоззрение. Ещё большее смятение вызывало озвученное им кредо ассасинов — освобождение человеческой воли звучало столь же дерзко и безрассудно, сколь и идея тамплиеров о насильственном порядке. Обе идеи, столь далёкие от смирения и покорности Промыслу, о которых твердили с церковных кафедр, казались чудовищной попыткой поставить себя на место Творца. Столько вопросов возникло за такой краткий рассказ, на которые Беатриче вряд ли получит ответ.       Несмотря на оставшиеся сомнения, Беатриче решилась им довериться:       — Так вы не против, если я попрошу их о помощи?       — От чего нет? К тому же, как бы так сказать… конечные цели у наших орденов, если разобраться, одинаковы: процветание, мир, развитие человечества. Разными путями, но к одной вершине.       На минуту Джакомо смолк, давая гостье обдумать изложенное, и продолжил:       — Вот только примут ли ассасины помощь от нас, тамплиеров?       Синьорина покачала головой, с горечью вспоминая фанатичную ненависть в глазах Эцио. Перед ассасинами лучше умолчать о новых «союзниках».       — Вы сами ответили на свой вопрос, синьора, — заключил Поло. — Для них мы — «вездесущее зло» во плоти. А они для нас — наивные дети, играющие с огнём. И пока они ищут призраков, мы найдём живого человека с документами.       — Да, только нам не стоит забывать, что среди патрициев немало тамплиеров, — предупредил синьор Пацци, показав мошеннический жест, — а, может, и больше. Немало утекло воды со времен падения моей семьи, и всего я знать не могу. Коль Агостино убедил ассасинов, то бегать им по кругу вечность, а если и наткнутся на путь, то…       — …Агостино сделает все, чтобы всех собак повесили на другого, — сплюнул он.       — Вдруг и нас он подставит и втянет в свою игру?       — Тем лучше. Пусть думает, что ведет игру. Мы найдём этих «козлов отпущения» и предложим им сделку, — с азартом потер руки мессер Джустиниани, и его глаза засверкали, как у старого шулера. — В Большом Совете зреет недовольство против Барбариго. Наша задача — направить его в нужное русло.       — Как? — скептически хмыкнул Джакомо. — Мы, вероятно, в меньшинстве, Поло. Не исключено, что сторонники контролируют ключевые комитеты.       — Сущая мелочь! Предательство хозяина — лучший повод для смены верности. Всего два-три гостя — и скелет лихоимства сломан. А уж его схемы… о, мы найдём, за что зацепиться.       Беатриче, до сих пор молчавшая, внезапно встрепенулась.       — Эти схемы… они связаны с поставками оружия? — нерешительно спросила она. — Ассасины смогли дознаться про сокрытие скопления оружия…       Красноречивое молчание в ответ подтверждало её догадку лучше любых слов.       — Дитя моё, треть Венеции торгует тем, о чём лучше не кричать на Риальто. Это дурная традиция, но… прибыльная. Но обвинение серьёзное. И нам нужны доказательства: расписки, счета, контракты… Гроссбухи!       — Гроссбухи? Поло, тебе их никто просто так не передаст! Счетоводы скорее умрут… — сжал в жесте пальцы синьор Пацци и, простонав, погрузился в раздумья.       На секунду он посмотрел на Беатриче, и его осенило, но тут же сам остановился, явно боясь собственной идеи.       — Ну говори же, Джакомо! — поторопил мессер Джустиниани.       — Да, мы не можем добыть, в отличие от ассасинов. Милая синьора, вы не могли бы как-то не называя наших имен поговорить с вашими «знакомыми»?       Она утвердительно кивнула.       — Есть знакомый Авогадори де Коммун, — Поло развёл руками и теперь сам пропал в измышлениях. — Он предъявит обвинения, и тогда с Агостино буде покончено.       Последний не иначе, как примерил на себя венец лидера и отдался размышлениям и представлениям, как низвергнет Агостино с трона. Он видел не эту комнату, а зал Большого Совета или даже Совета Сорока, полный враждебных лиц, и себя — главного обвинителя, произносящего пламенную речь.       Недовольный, что разговор сменил русло и утонул в личных амбициях, синьор Пацци резко разрубил ладонью воздух.       — А Флоренция? Брак с Папой не может долго их сдерживать. Возможно, уже…       — Джакомо, ты не всех тут знакомых растерял, — парируя, Поло медленно повернул к нему голову, словно на назойливую муху. Тот молча кивнул, сжав губы. — Повеселись с ними. Поболтай. Могу крепкими винами подсобить. Вино, знаешь ли, не только веселит сердце… а иногда и память.       Вдобавок он ударил кончиками пальцев у шеи — намёк прозрачный и циничный. Чего и стоило ожидать от венецианца! Заденутый за живое, синьор Пацци в ответ шустро сложил ладонь у локтя и согнул его в не самый приличный жест, известный всем тосканцам. Сразу же последовал оглушительный стук Поло кулаком по столешнице, что бумажки рассыпались.       Синьорина, почуяв наступающую потасовку, нарочито громко перевела стрелки:       — А мне что еще делать?       Оба мужчины замерли, разом обернувшись к ней. Тут-то синьорину осенило, что в ней что-то изменилось, слишком она оборзела, коль вмешивается в перепалку знати. Безродный вор и ассасин не чета патрициям! В миг её уверенность испарилась, и полетело скомканное, торопливое мямленье с извинениями за дерзость.       — Вам? Ничего, — отрезал Поло, не удостоив её взгляда.       — Простите, но почему?       — Вы, женщины, — мастерицы в любовных интригах и вышивании крестиком, а в политике вам не место.       — В таком случае, не могли бы вы научить меня?       — Чтобы победить тамплиеров, одного скрытого клинка… и своего ордена недостаточно, — неожиданно поддержал старика Джакомо. — Нужно действовать… ну… их же методами.       — Какими? Подкуп? Убийства?       — Ложь, — чётко сказал Поло, наконец повернувшись к ней. Его взгляд был тяжёл и беспристрастен. — А еще сильнее полуправда; умение говорить человеку то, что он хочет услышать, даже если тебя от этого тошнит. Кучка отщепенцев не спасет Италию, если у них не будет достойных связей. Но вам вряд ли удастся. Вы — открытая книга.       — Почему это? — её щёки вспыхнули. — Потому что я женщина?       — Просто вы не интриганка, синьора Филато. Вам не хватит духа и хладнокровия. Нет-нет-нет. Вам не место в мужских интригах. Постой, Джакомо, — он выставил ладонь. — Я не договорил. Однако… «отакоустаи» нам бы не помешали. Займитесь с супругой. Погостите.       Беатриче свела к переносице брови и развела руки, пытаясь расшифровать его слова. Её взгляд метнулся к Джакомо, ища объяснения.       — Мессер Джустиниани имеет в виду, — поспешил пояснить синьор Пацци, — что стоит пообщаться с жёнами сенаторов. Женские сплетни порой куда ценнее мужских докладов.       Теперь-то до Беатриче дошел смысл, как и то, откуда столько знала мадонна Джустиниани. Её лицо просветлело, но не покинула настороженность — уже второй человек отправлял на «женскую» территорию, хоть и с важной миссией. Нет, конечно, своих замыслов по укрощению бдительности венецианских матрон синьорина не бросила.       — В качестве слабых звеньев, — продолжил Поло, его пальцы вновь принялись выбивать дробь по столу, будто перебирая невидимые досье, — будут мессер Контарини и ещё пара мелких сошек из окружения дожа. У них аппетиты больше, чем влияние.       — А что насчёт мессера Соранцо? — напомнил Джакомо. — У вас же встреча. Вот только на Риальто говорили, что недавно его корабли вдруг стали получать лучшие причалы в порту. А если он специально заключил сделку с Агостино?       — Посмотрим.       — А Сильвио? Где его искать будем?       — Слуги поспрашивают в тавернах. Кто-то да проговорится, — он отмахнулся, как от чего-то само собой разумеющегося.       — Медичи, — сообразила Беатриче, вернув волю. — Вы говорили…       — Я много чего говорил. Поконкретнее, милочка.       — Что они получат? — вместо нее спросил Джакомо. — Ты же купец, торгаш до кончиков ногтей. Тебе нужна выгода от помощи, как и мне, и Медичи, и Флоренции.       — Туше! После того как Агостино будет низвергнут, новый дож — а он будет нашим человеком — подпишет с Флоренцией торговый договор, равный. Снижение пошлин. Приоритет в наших портах. И…       Синьора Пацци готов был пробурить в нем дыру.       — Прекрасные слова, Поло. А где гарантии для Флоренции? Но я уже однажды поверил венецианским обещаниям. Моя семья расплатилась за это виселицами и изгнанием, — он всплеснул руками.       — Моё слово твёрже венецианского дуката. Получите все, что попросит Лоренцо. Мне и самому претят недавние глупые сенатские инициативы об ограничении торговли. Никогда не слышал ничего более глупого!       Флоренцийцы горестно возвели очи к небу и Богоматери, словно ища у неё ответа, которого не могли дать им люди, но нашли лишь потрескавшуюся штукатурку и тяжёлое молчание. Не купцу и не дожу решать судьбу и вопросы мира и войны, а сенату — так попробуй его убедить. Этот человек, как Агостино, водил их за нос! Но иного выбора у них не оставалось, как бредущему в темноте не остаётся ничего, кроме как довериться скользкой тропе, ведущей хоть куда. Никто иной не согласится, если не сдаст Совету Десяти. Мысль о таком финале была столь же отвратительна, сколь и неизбежна, заставляя их смириться с горькой правдой — уж легче заключить сделку с дьяволом, известным им по имени, чем сдать Флоренцию на милость безликой и беспощадной махине власти тамплиеров.       — Господин, — их прервал эконом, — все мешки погружены и подсчитаны…       — Да-да. Иду, — он поднялся с места. — Синьора, ждите приглашений от супруги. Джакомо…       Мужчины скупо друг другу кивнули, и Поло погрузился в более насущные дела.       Расторопные слуги провели гостей по гондолам, пока их хозяин уже вовсю бранился с экономом и сворой ротозеев. Выяснилось, что эконом недосчитался тройки мешков зерна, а те клялись что не трогали и не сносить им рук, если врут. Мессер Джустиниани, однако, проклинал расплодившихся с новым дожем воров, совсем утративших страх пред гвардией.       Но вскоре, в ближайшую пятницу пришло новое приглашение от мадонны Джустиниани. В этот раз Беатриче сидела с ней в соседней комнате, пока Поло принимал того самого синьора Соранцо.       Беатриче ловила себя на мысли, что та словно прекрасно понимала истинную причину их сегодняшнего затворничества. Всё было обставлено с таким расчётливым удобством, будто подобные сцены были в этом доме обыденным ритуалом.       Мадонна Джустиниани, сидевшая рядом с ней с неизменной вышивкой в руках, периодически отрывалась от работы и, как кошка, прислушивалась к разговору. На удивление, весь разговор был достаточно хорошо слышен, словно архитектор специально сделал стену тоньше либо оставил небольшое слуховое отверстие.       Сначала разговор вёл Поло — его голос звучал ровно, деловито, он предлагал помощь, рисовал перспективы. Соранцо же отвечал с неохотой, в его голосе слышались колебания и тяжёлые паузы, но постепенно, под давлением аргументов и, видимо, собственной накипевшей ярости, начал сдаваться. В конце концов он выдал главную весть: тайная встреча тамплиеров в после Великого поста на Терраферме в одном из поместий. Всего-то через полторы недели!       Когда гость удалился мессер Джустиниани с удовольствием потер холеные руки у груди. В его глазах, устремлённых в пустой теперь кабинет, уже горел готовый план. Все просто: пустить слухи и тогда нужные люди сами поплывут в его сети. А если на этом подвязан и дож… О, можно было рассчитывать улов на крупные имена!       На очередной простой донос Беатриче не решилась, но предложила разрешение дела через ассасинов, а точнее Антонио. Поло согласился.       Уже вечером в Ка’Сета ассасины с мрачным неодобрением выслушивали абсурдную идею синьорины, которую подал некий «неравнодушный патриций». С особым рвением и толком она разъясняла, что слухи, пущенные в нужное время, могут заставить тамплиеров самих выдать своего счетовода — мессера Тревизано, стоит лишь устроить небольшую провокацию накануне их сборища на Терраферме. Для этого, мол, нужно лишь, чтобы воры на Риальто «почесали зубки». Ни Эцио, ни Антонио не влекли такие интриги, но горький привкус бесплодности их собственных поисков по итогу перевесил. Оба нехотя, без особого энтузиазма дали добро.