Четвёртая стена

5 ноября было словно его личным дьявольским проклятием, раз за разом Лайта возвращало в этот день, как будто он ошибся, как будто боги смерти наказывали его — того, кого они сами выбрали на роль бога, того, кому было начертано быть лучше их, править Новым миром! Отчего же теперь... Погода была такой же, как и в тот день, — серое, давящее на него, депрессивное небо и ветер, безжалостно кидающий дождь из стороны в сторону. Одна стихия сражалась со второй, и ветер показал свою силу и своё превосходство. Забавно, Лайт тоже ассоциировал себя с ветром. Всё было до чёртиков также, как и в то 5 ноября. За исключением L, которому Лайт вначале дня был искренне рад — подумать только, вот, в чём он ошибся! Искренне радоваться пусть даже копии L, пусть ненастоящему L из этой реальности! Как глупо! И, как обычно, L всё испортил. L смотрел сквозь него, не замечая, как будто Лайта для него не существовало. L замечал ноутбук, свою чашку, даже Матсуду — но только не Лайта! Даже в день своей смерти, даже ненастоящий, но такой же мрачный, угрюмый, предчувствующий конец L не сказал бы ему больше, чем тот дурацкий вопрос про правду. «Скажи, Лайт, ты когда-либо в своей жизни говорил правду?». До чего же Лайт ненавидел этот вопрос! Как можно быть честным с тем, кто отдал тебя на расстрел, даже зная, что умрёт сам при этом?! А он ведь на пару секунд ему поверил в том автобусе, поверил! И зря, чёрт возьми! Говорить с этим L было бы бесполезно, он не пережил всей этой ситуации в автобусе. И, честно говоря, не хотелось. Лайт оставил свои попытки и вышел на улицу, в тот самый роковой проклятый холодный ливень. Лайт шёл по улице, сжимая чёрный зонт над собой, чтобы защититься от сильного дождя — шёл вперёд без особой цели, прочь от проклятого дорогостоящего небоскрёба, в котором находился штаб. Кира всегда шёл вперёд и никогда не останавливался не перед полицией, не перед ФБР, не перед... L. «L... Настоящий L...». Лайт остановился, склонил зонт вправо и закрыл глаза, подставляя лицо под холодный дождь. «Что ты чувствовал тогда, под дождём, на крыше? Я ведь, чёрт возьми, тебя не понимал! Ты нёс какую-то тарабарщину, стоял так долго там, что успел полностью промокнуть, хотя, я не опаздывал на встречу!» Тело начинало коченеть, он вышел в одной белой рубашке, не задумываясь... А, может быть, это и входило в план — почувствовать своего врага, понять, как это, понять его мышление. Понять, возможно, лучше, чем он сам. «L, ты такой ублюдок... Ты чуть не укокошил нас... — Ветер безжалостно кидал дождь в лицо, обрушивался холодными потоками на спину, заставляя дрожать. — Ты — мазохист, L?! Ты хотел, чтобы я тебя убил? И тогда, на крыше, и в автобусе?.. Я не понимаю тебя, чёрт возьми... не понимаю!» По щекам текли слёзы, гордо пережитое напряжение выливалось наружу. После автобуса оставалось несколько часов до приговора, тогда он думал, что умрёт. Опять. По-настоящему. Тогда во рту появлялась связывающая влага с привкусом крови оттого, что Лайт кусал свой язык. Возможно, он ненавидел себя. И ненавидел свой страх. Страх смерти. Бог не должен бояться смерти. Тем более, после того, как её пережил. Но дважды... дважды за двое суток он ощутил, как страх смерти пролазит ему под кожу и заставляет скручиваться внутренности, задыхаться, размышлять молить о пощаде... Ужасно. Мерзко. Стыдно. Кира надел маску и справился, когда говорил с Ниаром, хотя голос дрожал, и Ниар, и Матсуда, и остальные не могли этого не заметить... Кажется, во взгляде Матсуды даже сквозила жалость к нему. Как противно. Лайт всхлипнул, отбросил чёртов зонт на асфальт и обнял себя. Стоять и рыдать посреди оживлённой улицы это, вообще, нормально?! Продрогнуть насмерть, потому что хотел влезть в шкуру своего врага, посмертного спутника и просто ублюдка, которому совершенно на него наплевать — будет ли он жить или умрёт! «Чёрт возьми! Почему я думаю о нём каждую минуту времени?! Кира, возьми себя в руки, успокойся, я... Я не могу себе позволить сломаться. Я просто... просто не могу...». Вязкая слюна наполняла рот и горло, сдавливая комом, слёзы помогали хоть немного избавиться от этого ужасного ощущения. И свои руки на плечах, с болью сжимающие кожу. Боль была единственным, что не сводило с ума. Чёрт возьми, он умер! Умер! Умер! Слёзы бежали по щекам вместе с дождём, Лайт услышал свой отчаянный всхлип, когда не хватило воздуха из-за слёз. «Как же я жалок, L... Бог Нового мира, несущий смерть преступности — злу, боится своей смерти больше всего. Как же хорошо, что я убежал из здания и твоя копия не видит меня таким... Как хорошо, что ты не видишь меня таким...». Мимо прошла девушка в тёмно-синем пальто, над её головой раскрылся такой же чёрный зонт, как и у него. Её походка, её длинные тёмные волосы напоминали о Наоми Мисоре. Лайт широко открыл глаза, на щеках появился стыд. Она... если Мисора ещё жива в этой реальности, она... видела его в таком состоянии?.. Девушка обернулась. Нет, не она. Лайт наблюдал за тем, как девушка медленно отдаляется и исчезает в туманной, дождливой погоде. Он выдохнул с облегчением, обращая внимание на нескольких прохожих, которые шли мимо. Кира постепенно опустил руки и перестал себя обнимать, перестал плакать, хотя жжение в глазах напоминало о его слабости. Неприятно чувствовать себя таким ранимым посреди толпы. На бога должны смотреть с восхищением, у людей должны гореть глаза, когда они видят, насколько он идеален. Бог не должен показывать своих небезупречностей. «L, если ты, правда, считаешь, что я недостоин твоего внимания... Делай, что хочешь. Я не собираюсь больше пытаться поговорить с тобой. Я столько раз пытался, и из этого ничего не выходит. Пора признать, что Кира и L не во всём мыслят одинаково... В Сети про нас писали такое, Матсуда и Миса об этом говорили. Но... В действительности ты не умеешь чувствовать, L, и это кардинально отличает нас. Когда Миса пришла ко мне впервые домой, я крутил в голове мысль, что чувства — это последнее, что я себе позволю. Что они будут только мешать. Не знаю, почему сейчас я это вспомнил... Может быть, я был слеп и понадеялся на то, что ты тоже так мыслишь. Но L... ты остаёшься бесчувственным человеком, который пойдёт на всё ради цели. И это — похожее со мной. Но я не люблю бессмысленных смертей... Я... Я бы никогда не убил нас обоих. Я запутался. Плевать... Я начал надеяться, что ты понимаешь меня. Но это тоже было иллюзией моего собственного разума. Или моих чувств. Странно, что я думаю об этом сейчас. Я, наверное, правда, надеялся, что ты тоже так мыслишь, и что под всей этой твоей отчуждённостью флегматика находится живое сердце. Но твоё сердце — это просто мышца. Которую я когда-то остановил. Мой разум победил твоё сердце. Но сейчас мне кажется, что... разум L победил сердце Киры...»