Четвёртая стена

Другой Кира уничтожал L. Каждая безликая кукла детектива, каждый незримый клон — ему достаточно было написать L Lawliet — и вот уже пятнадцатый L падает навзничь. L падал с ложкой в зубах, не доев пирожные, сидя в кресле и даже во сне, и стоя, и когда в очередной раз обвинял его в том, что он — Кира. Другой Кира никогда не думал, что когда приручит своего L, заставит раздеваться, когда ему хочется, и хрипло стонать — потому что богу Нового мира нравится, когда он стонет от боли — он не думал, что будет скучать по смертельному напряжению между ними. Между Кирой и L. Всё так приелось в их обыденной круговерти из лжи, где он без особого старания лжёт, что не Кира, а его L не прилагает усилий, чтобы копать под него. Он сходил с ума в этой, засасывающей трясине из обыденности. Казалось, ещё немного — и он взорвётся, бросится с ножом на попавшегося под руку бога мелкого преступника прямиком на улице! Скрип злости между зубами выводил его. Его L, с его спокойствием, заставлял вены лопаться от злости. Но ничего не происходило. Другой Кира медленно умирал. Он сходил с ума, да... Ха-ха, подумать только, Кира в завязке терял рассудок. Ведь ради своего L он снизил количество смертей, он стал тщательнее отбирать тех, чьи имена подписывали себе смертельный приговор, оказавшись в его Тетради Смерти. Он сделал это ради своего L. Его L взамен отдал ему — себя. Но ирония в том, что это медленно, капля яда по камню сердца убивало его. L повторял одни и те же движения. И да, для человека такой психической организации это естественно, но Другой Лайт вырывал из реальности причины и следствия и заставлял их себе служить. У L загорались глаза тем самым огнём с их первой встречи, бегущей воспоминаниями, мурашками по коже, когда Другой Лайт показывал ему свою самую садистическую и тёмную часть — Киру. Кира был не всем им. Нет, это всего лишь часть, удобно распланированная, выверенная и используемая для выгоды. Но эта выгода обернулась для него коваными наручниками, которые Другой L единолично создал из лжи. Он подчинялся, не замечал, закрывал глаза... И в какой-то момент Другой Кира обнаружил, что постоянно думает не о мировом господстве, а о нём. Как его, к чёрту, ещё удивить?! Другой L отзывался с жаром на губах, когда он открывал ему свои тёмные, покуда мерзкие, страшные грани, и совершенно мерк, когда Другой Лайт проявлял что-то иного порядка — доброту, заботу. О нет, этого Другому L не надо было! Ха-ха, он и сам стал его так называть. Да, другой... он не узнавал своего L. И хуже всего, что его L начинал меркнуть и при виде его тёмных желаний. Другой L высыхал и превращался в мебель. Другой Кира бился в агонии скуки. Нет! Он не может превратить единственного близкого человека в предмет! Нет! Он не может быть настолько психопатом! Нет! Нужно было что-то делать, и когда настоящий L принёс ему новую Тетрадь Смерти... у него забил жизненным ключом пульс. Когда очередной L пал поверженной марионеткой, губы Другого Киры выдохнули ядовитый пар самоуничтожения. Следующая запись после короткого «L Lawliet» — «Ягами Лайт, повесился на собственном галстуке, как идиот, от отчаяния и скуки. Мерзкий ублюдок, зло и дегенерат ещё полминуты полз по полу и скрёб ногтями после того, как галстук оборвался, но его туша всё равно испустила последний ужасающий вздох. Умер идиотом». Другой Кира невесело улыбнулся. О да, он чувствовал себя идиотом, какое же мерзкое чувство ненависти к себе, оно душит похлеще галстука, когда пытаешься повеситься на нём, как идиот. Да, он идиот. И Другой L это знает. Зачем он это делает. *** — Он делает это, чтобы привлечь моё внимание к себе, — Другой L ел пирожные. Вернее, это настоящий L их ел, а Другой L рисовал их вкус в воображении. Очнувшись и обнаружив себя на полу камеры, он достал из заднего кармана джинс листок с недописанной датой смерти Куро Отохорады. Он напряг воспоминания и стал моделировать произошедшую с ним реальность. Или с этим телом. И впервые за долгие годы ощутил струйку холодного пота, когда увидел ухмылку Другого Киру, чувствуя, как в память осколками врезаются слова из собственного рта. Но это говорил не он. А настоящий L. Он знал: Другой Кира бы в 98% ничего не сделал лишнего его телу, но стоит подумать, что бы он сделал, если бы настоящий L был в своём теле, спину бросало в морозную дрожь. Другой L дописал дату на оставленной настоящим L зацепке — и оказался здесь, в теле L в день убийства Куро Отохорады, внутрь которого ещё ранее переместился настоящий L. — Я перегнул палку. Моя стратегия была в том, чтобы держать Киру возле себя на коротком поводке, давая ему то, что он хочет, — подчинение. — Другой L ощутил грусть настоящего. — И... извини за Ватари. Для тебя это было, скорее всего, трудно вынести. Настоящий L кивает. — Я давно потерял Ватари. Мне пришлось пожертвовать слоном, чтобы удержать ферзя в тисках. Удержать от безумия. Но я просчитался, — говорил Другой L. — Кира не может долго без смертей. Смерти — его путь, он привык оставлять кровавый шлейф за собой. — Мой Лайт убил моего Ватари, — говорит хрипло голос настоящего L. И настоящий L чувствует искреннее, неподдельное сочувствие в ответ. — Прости. Нас, обоих. Другой L продолжает: — Мой Лайт убеждён, что я держусь рядом с ним, потому что он — Кира. Но... на самом деле это не совсем так. Я ... люблю все его стороны. — Так ли это? — переспрашивает настоящий L, чувствуя, как его затягивает во что-то мутное и склизкое, холодное — то, от чего он так долго бежал в себе. Нет, он не хочет сталкиваться с этим вновь. От этого одна боль и смерть. Его чувства — это лишний пазл, погрешность. Смертельная погрешность, приводящая к фатальным ошибкам. — Ты своего Лайта тоже любишь, настоящий L, — говорит ему L. Такой же L. Он будто говорит с ожившим собой. Можешь ли ты быть врагом себе? Кира — да, но только не L. Нет, он не хочет смотреться в зеркало, не желает примерять на себя костюмы копий. То, что он решил для себя в иной временной ветке, — не его настоящее решение. Не решение L! Другой L ощутил гулкое молчание. — Не беспокойся, я не стану распространять эту информацию. Это только между нами. Между L. — Спасибо, но я не люблю его, — соврал L. — Ты опасаешься самого себя. — Ты имеешь в виду себя, Другой L-кун? — едкий сарказм, прикрытый вежливостью. — На твоём месте, я бы опасался Другого Киры. Вы с ним — любовники. Настоящий L говорил спокойно, как разговаривал с коллегами в штабе. Но... — Себя не обмануть, — Вторил голос разума внутри него. — Ты спал со своим Кирой в одной постели в здании, где были камеры и жучки. Но мы оба знаем, почему в вашей комнате их не было. Ты хотел этого. Просто не смог — в отличие от меня. Мне можно не лгать — я вижу всех насквозь.