Четвёртая стена

Другому Кире всегда хотелось превосходства. И когда он столкнулся с каким-то ублюдком, который мнит себя настоящим Кирой, в груди снова забила ключом ненависть. Теперь он сражался не с Другим L, а с самим собой, по сути. С тем, кто считает себя единственно верным и имеющим право претендовать на роль бога. Другой Кира всегда видел её своей и не хотел пускать чужака в свои владения. Насколько же хотелось записать его имя. Вот только оно одно на двоих. Но он уже знал, что собирается сделать. Прошлое ему подсказало. И шинигами. *** — Скажи мне честно, Ааронна, как я могу победить того, кто называет себя настоящим Кирой? — Другой Кира выпустил пар из лёгких, рассматривая утренний рассвет; он стоял, оперевшись локтями на подоконник балкона в тёмно-красном халате, и курил. Впервые он так долго был один, и вместо Другого L к его щекам прикасался холодный утренний воздух. — Как — я не знаю, откуда же это знать шинигами, — Ааронна сидела на перилах балкона и болтала ногами, она откусила яблоко. — Ах, яблоки, что сигареты... Но я больше люблю красные, чем жёлтые. — Не отлынивай от ответов, шинигами, — Другой Кира выпустил дым сигарет и посмотрел на неё. — Какой ты грубый и настойчивый, даже не знаю, нравится мне это или нет, — она жевала сочную мякоть. — Может, пересмотреть свои стандарты в мужчинах? Не смотри на меня так, будто собираешься убить шинигами. Я скажу тебе. Эта информация попала ко мне только недавно. Что ж, настоящему Лайту она не досталась... В общем, если 40 дней Новая Тетрадь Смерти не будет принадлежать прежнему владельцу, то нынешний становится её полноправным владельцем. Может, это поможет, Другой Кира? — Неплохо. Значит, я смогу всё получить. — Пожалуй, — Ааронна безразлично пожала плечами. — А зачем тебе это? Зачем нужно было воскрешать этого лузера и давать ему шанс? — Другой Кира затянулся сигаретой. На это Ааронна оживилась: — Каждый пользователь этой Тетради в будущем может быть записан раньше своего времени мной, — Ааронна сбросила огрызок вниз, с балкона. — И тогда года пользователя перейдут мне, ха-ха. — Она хитро прищурилась. — К тома же, если кто-то из вас прыгает в чужое тело, чисто технически я тоже могу и его записать. Не то чтобы где-то в правилах это было запрещено. Это всё продлевает мне года вечности, пупсик. *** 40 дней держать у себя новую Тетрадь Смерти — и тогда божественная Сила будет его по праву. Возможно будет, наконец, претворить мечты в быль. Границы будущего Нового мира теперь расширились до остальных временных веток. Так это было странно, но пьяняще. То, что было нужно, чтобы встряхнуться. Снова ходить по лезвию ножа и заставлять Другого L искать его. В первые дни, когда Новая Тетрадь Смерти оказалось у него, он записал свыше двух тысяч имён. Это было прекрасно. Исправлять ошибки прошлого и будущего. Свои и чужие. Всё ради Нового мира. А если закрывать психику от тех, в чьи тела попадаешь, можно узнать о своих слабостях больше, чем когда думаешь об этом сам. И это можно использовать против настоящего Лайта. Главное — проявить интуицию, проанализировать слабости врага и ударить точно в цель. Как жаль, что одной из слабостей настоящего Лайта был настоящий L. Это так забавно отражало Другому Кире себя, что он продолжал горько хохотать, закрывая и дальше свою психику от настоящего Лайта. Но затем — тьма и вязкость, тяжесть на веках. Тело Лайта, в котором они оба оказались, — забавно, в этом воплощении он играл на электрогитаре — оно перетрудилось и не спало ещё до того, как они сюда попали. И как основной носитель, Другой Кира вынужден был подчиниться. Как смешно, это было не его тело, а какого-то Лайта-рокера и... но оно решало за него, что ему делать и когда. Единственная вещь, которая сковывала его. «Если мой дорогой любовник L снова сможет что-то чувствовать, а не игнорировать пустоту, которая меня съедает заживо изнутри... Другой L, забавно же он тебя прозвал... Если ты сможешь меня понять, мой дорогой любовник, зачем всё это нужно было, тогда я готов рискнуть своей жизнью. Я не верю настоящему Лайту, как он себя называет. Он полагает, всё уничтожится с лица земли вместе с его смертью. Не слишком ли много он о себе возомнил? И даже если бы я мог спросить об этом Ааронну, я уверен, она бы ответила, что это блеф. Мне так хочется, чтобы ты понял меня и тоже показал этому выскочке, что такое быть Кирой ... Я не знаю, что ты выберешь, мой дорогой любовник. Я действительно не знаю в этот раз... Настоящий Лайт слишком себя переоценил — в этом его изъян. И я способен сыграть на этом против него. Мой дорогой любовник, я так надеюсь снова пробудить в тебе интерес ко мне как Кире. Я так скучаю по твоему смертельному дыханию у себя на шее. Во что же ты превратил нашу страсть? Неужели, по-твоему, мы только что и достойны этой вечной скуки, которую ты оставил нам, в которой тонем мы оба? Посмотри на них — они так живы. Посмотри на тех, кто называет себя настоящими L и Кирой. В их душах буяет смятение, ненависть, страх и недоверие. Но разве в этом и не есть жизнь?! Мы так забыли об этом, мой дорогой любовник. Наш неявный договор это высохший песок, который застрял в часах и больше не высыпается. Я боюсь, что мы в таком положении навсегда. Я не хочу быть засохшими песком, подобно умершим шинигами. Я — Кира. Ты приглушил мою страсть и жажду убийств, показав мне своё тело, совратив меня. Но Кира не может без убийств. Я так надеюсь на то, что ты это поймёшь. Я так жажду взаимопонимания, L!» *** Прошлое. У Другого L всегда был поразительно спокойный сердечный ритм. Сердце не реагировало ни тогда, когда он понял, что Другой Лайт ему небезразличен, ни тогда, когда он пришёл к выводу, что Другой Лайт это Кира. Ни тогда, когда... — L... — хрип Другого Киры. — Останови это! Я не могу больше, прошу, я не выдержу! Ни тогда, когда голый Лайт содрогался, тщетно пытаясь вырваться, порвать сдерживающие его ремни на холодной металлической узкой кровати, больше напоминающей те, что в камерах смертников... — L, прошу тебя! Кира молил, Другой L не был богом в его глазах, но слёзы унижения и боли говорили вместо его подозреваемого. Другой Кира выгнулся, стиснул зубы, видимо, почувствовав болезненное движение внутри себя. Другой L сидел за монитором и пытался жевать пирожное, но тесто почему-то застревало в горле. Он поперхнулся, запил чаем, и длинные бледные пальцы отложили недоеденное тесто с сиропом. Другой L вытер крошки с губ пальцами и провёл взглядом по пояснице Другого Киры, будто сам был там и держал его, вбиваясь до боли. — Нет! — Другой Лайт выгибался всем телом, сжимал от боли зубы и отворачивал голову на бок, когда Другой L вдирался в него своим телом... — нет, он, скорее, хотел, чтобы подозреваемый так думал — думал, что это он сам. — L, я верю в тебя, ты лучше этого...— детектив слышал голос, искажённый хрипами и подслушивающим устройством. Он смотрел в экран монитора, сидел и не двигался, у него еле заметно тряслись руки, когда он подносил фарфоровую чашку к бледным губам. Другой L тянулся к клавиатуре, нажимал чёрный подсвеченный светом экрана квадрат и увеличивал изображение. На экране был голый Лайт. Он останавливал внимательный взгляд на его лице. Тот лежал на узкой и твёрдой кровати, будто больничной для осмотра; бледный худощавый человек с пышными чёрными волосами, как у него самого, в белой кофте и синих джинсах с раскрытой ширинкой, качал бедрами, вбиваясь в Лайта против его воли, выполняя свою работу. Другой L прикусил свои губы и облизнул выступившую кровь. У него всегда были свои методы. Их бы не приветствовали в кругах полиции и остальных детективов. Но именно поэтому он и есть величайший детектив в мире, разве нет? Другой Лайт выдирал его из мыслей, стонал: — Ты не можешь так со мной поступить, L... Между ними всегда было это тонко-уловимое, но сильное напряжение, и сейчас оно достигло какого-то нового искорёженного пика, где Другой L не узнавал себя и даже боялся. Куда ещё его приведёт Кира? Насиловать другого человека по средством актёра это всё ещё то, что он может себе позволить, чтобы поймать преступника? Другой L задумчиво кусал ногти руки, которой держал чашку вместо того, чтобы пить остывший в ней кофе. Губы его Лайта в надежде спрашивали: — Это ведь не ты, правда? Он ломал его. И Другой Кира ломал его так же, не меньше. И он об этом догадывался, поэтому использовал собственную боль для достижения целей даже в таком положении. Кире, в сущности, было всегда всё равно на каждый тупик, в котором он оказывался. Его бесконечное самомнение всегда подогревало гениальный ум, который находил выход. Другой L не понимал, когда пропустил тот временный отсчёт, когда стал так восхищаться им? Шёпот губами чётко в камеру. Другой L думал о том, что, вероятно, эти красивые уставшие от боли губы принадлежат тому, кого он разыскивает, — Другому Кире. И он будто знал, что лучший детектив ловит каждое его движение, дыхание, речь через монитор. Другой L роняет на себя чашку холодного кофе. Он вдруг слышит: — Я знаю, что это не ты. И удивляется. Почему Другой Кира так сильно читает его? А его враг продолжает: — ... Он старается вести себя, как ты, у него твои движения и даже причёска, я уверен, это настоящие волосы даже... L, скажи мне, ты его постриг? — Другой Кира говорит, сдерживая стоны боли и унижения. — И всё ради меня... Но он это не ты. Это нанятый актёр. И Другой Кира чувствует, как актёр останавливается. Вероятно, он не ожидал, что его вычислят, если Другой L, вообще, посвятил его хоть в какие-то детали. Конечно же, нет, в этом весь Другой L! Актёр останавливается, Другой L подаётся телом вперёд совсем близко к экрану и в то же мгновение подозреваемый не выдерживает. — Я сказал, хватит меня трахать, ты, урод! — Другой Кира на грани ни то воет, ни то шипит... Глотает слёзы и продолжает: — Я знаю, что это не ты. Отпусти меня! Хватит! Отпусти меня, L! Я больше не могу это терпеть! Отпусти меня! Другого L это шокирует, он поднимается с места и выходит из наблюдательного пункта. Железный засов с гулким звуком отъезжает в сторону — Другой Кира прислушивается. Слышно, как ступают босые ноги Другого L. Затем из него вытаскивает свой член какая-то мразь. Преступник, наверное, которому великий детектив что-то пообещал. Может быть, свободу. Другому Кире жаждется узнать его имя... Как же хочется расправиться с ним самым жестоким образом! И с тем, кто всё это придумал... — В конверте вся сумма, Ватари поможет вам пересчитать на выходе. Другой Кира слышит шуршание бумаги, с мерзостью перекривливая лицо, дверь снова открывают, и шаги скорее всего мерзавца покидают подвальное помещение. А шаги Другого L, напротив, движутся по направлению к нему, босые. Почему он предпочитает голые ноги?.. Другому Кире это всегда было так не понять. — Это я, Лайт, — он чувствует, как холодные тонкие пальцы прикасаются к виску, а затем опускаются ему на затылок и тянут за чёрную ткань — он уверен, она чёрная, потому что это должна была быть смерть Киры. — Я и не сомневался, что сейчас это ты. Я всегда узнаю тебя по шагам, L. — Другой Лайт переводит дух, дышит через раскрытый рот, у него вспотело лицо и влага ещё не высохла под глазами. — Как отрадно, что именно ты спустился сюда ради меня, — его собственный голос дрожит, когда он это говорит, пытаясь совладать с дыханием и играть согласно любимой маске. — Мне нужно признание, Лайт. *** Сейчас. «...Это будет больно. Я там был. Но я не дам тебе сбежать. Тетрадь будет у меня. Прощай, Другой Кира». Шею настоящего Лайта вдруг наклонило впереди себя, а лицо со всей дури ударилось о висящее на стене зеркало в полный рост. Лайт, дрожа от адреналина, смотрел в своё улыбающееся отражение в трещинах рядом с висящей на стене электрогитарой. Где-то, вроде, размазалась кровь. К левой щеке неприятно прилипли и резали мелкие осколки. Нос тоже порезало. Лайт отшатнулся, смазал с ноздрей кровь и посмотрел, убедившись. «Крови немного, ничего серьёзного...» Он отряхнул осколки с левой щеки. Грудную клетку стало распирать от хохота. «Чёрт возьми, я не успел, он проснулся...» — Ты, правда, думал меня надурить? Забыл, что имеешь дело с Кирой? — Правая рука Лайта отшвырнула Новую Тетрадь на пол, чёрная ручка покатилась по ковру. Другой Кира подул на разбитое зеркало, на запотевшем стекле он рукой Киры написал: «1:0». Цифра получилась неровной и пугающей из-за трещин в стекле. — О нет, меня действительно вырубило от усталости, тут ты не ошибся. Но я... удачлив, знаешь ли. Проснулся в нужный момент. Раз уж мы двое здесь и никто ещё никого не убил, не хочешь поговорить об L? «L? — думал настоящий Кира. — Его тело осталось бездыханным в Иллюзорном Канто, а душа тогда попала в заключение к Другому Кире. Я не знаю, сколько протянет его тело без носителя. Я не знаю, куда закинули его сейчас. Он не должен был забирать у меня Тетрадь — из-за этого сценарий мог его наказать и поставить счётчик, когда в тело невозможно будет вернуться... Здесь я — главный персонаж, он не должен был нарушить сценарий таким грубым способом... Я не знаю, что будет с ним... » Но спросил иное: — Зачем? Что мне с этого разговора? Лайт смотрел в разбитое зеркало, пытаясь отловить каждый последующий шаг врага, — самого себя, но не себя. И тело это не принадлежало ни ему, ни Другому Кире. Но сейчас чужой сдерживал движения. «Но это не страшно, не смертельно... Я найду выход...» — У нас с твоим L — настоящим, как ты говоришь, — случился любопытный короткий диалог прежде, чем я переместился сюда. Не хочешь послушать? Давай же, проникни в меня, в мою память. Я как открытая книга, и ты знаешь, что я не смогу ничего от тебя утаить. «Это очевидно ловушка». — Ты хочешь блокировать меня в этом теле и использовать это против меня? — Лайт усмехнулся. — Не получится. — Даже и не думал, — хмыкнул Другой. — Тогда я просто процитирую тебе. Ты ведь любишь цитаты? Обмен любезностями, настоящий Кира. Я тогда спросил его: «Что ты думаешь о Кире и его желании построить Новый мир, настоящий L?». Мне было действительно крайне любопытно. На что он ответил — о, тебе понравится! — «Кем я вижу Лайта? Он создал себе инфантильную мечту, его нарциссическое эго питает его цели и закрывает всю иррациональность того, что он хочет совершить. Его мечта — бессмысленна. Он никогда её не воплотит, вот что я считаю как L!» По мере того, как слова обретали звук и смыслы, Лайту становилось плохо. Это так похоже на его L, но... не может быть, чтобы после всего он до сих пор не сдвинулся с мёртвой точки и хранил в себе это закоренелые мнение! Просто нет! — Ладно. Покажи мне свои воспоминания. — Как я уже говорил, я — открытая книга для тебя, настоящий Кира. Другой Кира впустил его в себя, и Лайт увидел его глазами L через железные сдерживающие детектива столбцы камеры. Он выглядел злобным, но ещё не побеждённым. Было так странно видеть его запертым и в наручниках, но какое-то безумное удовлетворение от этого заставляло сердце гнать ритм. L... запертый в клетке. Побежденный не им самим. Это даже злило. L из воспоминаний Другого Киры смотрел с ненавистью, говорил чётко и уверенно. Им можно было доверять — Лайт ощущал их, как свои, он находился в сознании врага. И враг следил за каждой его эмоцией в ответ. И это очень раздражало. Одновременно наблюдать воспоминания и представлять тот самый забор из камней было уже слишком, хоть Лайт и пытался на грани своих ментальных возможностей. L из воспоминаний говорил то, что думает. В груди Лайта начало греметь от несправедливости и возмущения. И где-то на грани сознания он ощутил чужой издевательский смешок. «Как он может до сих пор так думать обо мне?! — думал настоящий Кира. — L, ты просто... ты просто стоишь на месте, чёрт возьми! Хватит... Я не хочу этого больше слышать... Какая-то подделка мне показывает жалкие диалоги с тобой. Инфантильная мечта?! Нарциссическое эго?! Ты утверждаешь, что моя мечта никогда не сбудется, что я никогда не сотворю Новый мир?! И за всё это время в тебе ничего не поколебалось? Ничего не щёлкнуло?! Чёрт возьми, у меня ощущение, что ты сам согласен остаться в дурацком сценарии, где Кира убивает L! Ты хочешь вернуться назад, в нашу реальность, но не за тем, чтобы что-то поменять. Нет, ты хочешь оставить всё как есть, чёрт возьми! Хочешь, чтобы меня опять расстрелял Матсуда, а сам умереть! Как же я дико устал от твоей флегматичной упёртости! Как же я это ненавижу!... Поймать Киру — на самом деле единственное, что для тебя важно?! Оставайся персонажем аниме, пошёл ты к чёрту, L!!!» — Как мне нравится твоя злость, оближешь пальчики. — Заткнись! — Он, может, и гениальный детектив, но слишком любит свою ракушку, чтобы что-то менять. Он не хочет лучшего мира, в отличие от нас с тобой. Ему ненужен ни ты, ни... Другой Кира схватился за золотую раму зеркала: голова слишком кружилась, в висках появлялся стук, а в ушах звенели колокола. «Нет, он не мог! — думал Другой Кира. — Он успел сделать запись?!» Враг-близнец поднял глаза на трещины в стекле. Из них горделиво улыбался тот, кто звал себя настоящим Кирой. — Прощай, Другой Кира.