Понедельник начинается с сюрпризов

Со стороны улицы раздался стук, затем еще раз. Кто-то стучал в дверь, не воспользовавшись дверным колокольчиком. «Да кого еще черти по ночам носят!» Ливен уже отпустил Демьяна, и ему пришлось встречать визитера самому. Взяв револьвер, он проследовал к двери, немного приоткрыл ее, так, чтобы большая часть его фигуры оставалась за ней, и на его лицо не попадал свет от уличного фонаря. А то мало ли что... как говорится, береженого Бог бережет. У порога стоял молодой мужчина в жандармской форме. «Уж ночь, протоптанной тропой жандармы шли к нему домой...» - съехидничал про себя Павел. - Поручик Елизаров Захарий Хрисанфович из Тверского губернского жандармского управления, - представился жандарм. «Дал же Бог, точнее поп имечко», - посочувствовал в мыслях Елизарову обладатель простого, распространенного имени и отчества. - Нижайше прошу прощения за беспокойство в столь поздний час. Мне бы увидеть Его Сиятельство князя Ливена, подполковника, заместителя начальника охраны Императора. У меня к нему важное дело, не требующее отлагательства. - Подполковник Ливен – это я. - Простите, Ваше Сиятельство, не узнал... не разглядел, темновато тут будет... У меня к Вам от подполковника Левенталя пакет, который мне было приказано, по возможности, передать лично Вам в руки. - Ну, что же, проходите, поручик, вдруг у меня появятся вопросы, - Павел Александрович широко открыл дверь, впуская нежданного гостя внутрь. - Ваше Сиятельство, при всем моем желании, думаю, ответить на все Ваши вопросы я не смогу, лишь на некоторые. Мне был отдан приказ доставить Вам пакет как можно быстрее, курьерским поездом. Я даже не знаю о его содержимом. Могу только предположить, что в нем что-то важное, поскольку, как изволил выразиться подполковник Левенталь, я отвечаю за него головой, и не в переносном, а в самом прямом смысле слова. Ливен понял, что Левенталь осторожничал – он хотел, чтобы о содержании бумаг было известно как можно меньшему числу людей. Князь провел очередного посетителя в кабинет, тот отдал ему довольно плотный пакет. Взгляд Павла Александровича упал на тонкой работы нож для писем, инкрустированный перламутром и золотом, однако, он до него не дотронулся. Много лет назад он был преподнесен ему Амели, и он, берегя подарок, пользовался им нечасто – лишь для вскрытия отправлений от дорогих ему сердцу людей, к этому короткому списку недавно прибавились Яков и Анна, и крайне редко особо важной корреспонденции. Послание Левенталя несомненно было важным, по крайней мере, в его представлении – иначе бы он не послал нарочного. Но подполковник Ливен предполагал, что в бумагах будет не только важная информация, но и, скорее всего, грязь, ужасная грязь, притом с запашком, он не хотел чтобы ее касался подарок Амели и вскрыл пакет ножом из письменного набора. В нем был сложенный лист бумаги и конверт поменьше. Левенталь докладывал, что в архиве суда продолжается обыск, и во время него снова были обнаружены документы, которые, на его взгляд, могли заинтересовать подполковника Ливена. Бумаги видел только штаб-ротмистр Ракитин, нашедший их по наводке поручика Елизарова, и он сам. - Подполковник говорит, что документы были найдены по Вашей подсказке. Как это понимать? - Мой батюшка после того как по ранению вышел в отставку, все время был на гражданской службе. Служил в архиве суда много лет, до самого своего смертного дня. - И по этой причине Левенталь решил приобщить к обыску там и Вас? Почему же он не сделал этого изначально, если от Вас мог бы сразу быть толк? Неужели запамятовал, что Вы – сын архивариуса? – удивился Павел Александрович. - Чтобы Лев Евгеньевич да запамятовал... – слегка усмехнулся Елизаров, - это не про него, у него память... как у льва. Хрисанф Афанасьевич не жаловал, когда к нему на службу приходили отпрыски. Левенталь знает, что арихиве я был всего несколько раз, да и то не далее стола отца. Так что толку от меня, к сожалению, не было почти никакого. Но сегодня утром я вспомнил об одном случае. Мой батюшка покуривал, но его жене это крайне не нравилось. Однажды я забежал к нему, он стоял у окна с кисетом в руке, намереваясь выйти с ним на улицу, но, узнав, что за мной следом идет матушка, быстро нагнулся и положил его под половицу под окном. Я подумал, а что, если Измайлов обнаружил этот его нехитрий тайник и решил воспользоваться им, чтобы самому прятать там что-то? Я сразу же доложил об этом Левенталю, как только он вернулся из Затонска, и тот отслал меня в архив. Я указал штаб-ротмистру на примерное место схрона, и он нашел половицу, которую можно было легко приподнять, а под ней конверт с несколькими листами. Что в них было, я не имею представления. Просмотрев их, Ракитин поспешил к Леветалю, а подполковник отправил меня к Вам в Петербург. - Значит, Измайлов занял место Вашего отца? - Не совсем так. Поначалу там был другой служащий. А потом прислали Измайлова. - Вы с Измайловым знались? - Совершенно нет. Заходил в архив как-то раз, вскоре после его прибытия. Но он не произвел впечатления, что ему было интересно знакомство со мной. Как же, столичная птица, высокого полета, хоть и должность невелика. Говорят, он потом с господами повыше рангом приятельствовал. - С кем именно? Неужто с градоначальником, а то и с самим губернатором? - Про это не слышал. А вот члена Губернского правления, который на короткой ноге с губернатором, в обществе Измайлова в Дворянском собрании пару раз видел, они играли в карты. «Видимо, того самого, чьи письма к любовнице нашли у Измайлова в одном из тайников». Подполковник Ливен умел держать лицо, но, предполагая, что среди документов могут оказаться те, что были посерьезнее доказательств адюльтера провинциальных дворян, такие, при чтении которых будет трудно сдержать эмоции, он решил ознакомиться с ними один, без свидетелей. Однако, как говорится, выставить жандармского поручика из кабинета для этого в тот же момент он посчитал невозможным. - Поручик, судя по Вашей выправке, Вы из кавалерии? – спросил Павел Александрович больше из вежливости, нежели из любопытства. - Так точно, Ваше Сиятельство. Окончил Тверское кавалерийское училище. - А служили где? - Да недалеко, во Ржеве. «Ого! Как интересно! Еще один сюрприз, притом тот, который может быть полезен». - Исходя из Вашего возраста, в жандармерии Вы не более двух-трех лет? Получается, четыре года назад Вы были еще в полку? - Так точно, в жандармерии третий год. А до этого в полку. - Значит, ротмистра Каверина Вы знали? - Как не знать, знал... Но лучше бы не знал... - вздохнул Елизаров. - Вы о нем невысокого мнения? - Невысокого? Да куда уж ниже... Гнилой человек... Правда, умел произвести должное впечатление. Дамы от него млели, да и некоторые мужчины были им очарованы. - Ротмистр и с мужчинами крутил амуры? - о подобной стороне жизни Каверина Ливен наслышан не был, хотя и припугнул его, что поспособствует тому, чтобы тот ублажал господ в столичных банях. Елизаров, видимо, прокрутил в голове фразу, которую только что произнес. - О, нет, Ваше Сиятельство, не в том смысле, - махнул он рукой. - Я неверно выразился. Некоторые мужчины считали его общество весьма приятным. Но мне кажется, по большей части те, кто тоже старался себя получше перед другими выставить. На деле же он был самолюбивым, я бы даже сказал, самовлюбленным и... скользким. Был замешан в одной пакостной, скандальной истории... Впрочем, Вы, верно, об этом слышали, коли о нем спрашиваете. - Слышал, так сказать, краем уха. И хотел бы услышать подробности от Вас. - Так мне мало что известно, не в тех чинах был, чтобы мне докладывали... а собирать слухи вроде как дело... неблагочинное. Павел снова усмехнулся про себя: «Кто бы говорил! Жандарм, для кого собирать слухи - ох какое благочинное дело». - А я люблю, даже обожаю собирать слухи, сплетни, пересуды. Без них в нашей службе никак. Так что, поручик, не стесняйтесь. - Ротмистр Каверин подозревался в афере - в участии в продаже купцам полкового имущества. Хотя суд его вину доказать не смог, в отличие от полковника и его адъютанта, офицеры полка посчитали, что ротмистру не место среди них, и вынесли такое решение по суду чести. Ему пришлось выйти в отставку. - Это мне уже известно. - От полковника Дубельта, должно быть, который был в нашем полку с проверкой? - предположил поручик Елизаров. - Да, он вскользь упоминал об этом эпизоде. - Ну, для полковника Дубельта, это, возможно, и был эпизод. Он, полагаю, в своих испекциях и не такого навидался... А для многих офицеров полка это, как говорится, показалось концом света... История-то паскудная... - Согласен, принеприятнейшая. А каким образом Каверину удалось, можно сказать, выйти сухим из воды? Иными словами, избежать уголовного наказания и отделаться лишь отставкой? - У Каверина был роман с вдовицей Иртеньевой, сестрой купца Лушникова. Лушников и представил его паре других купцов. Как говорили, ротмистр свел их с полковником, чтобы провернуть ту аферу... - Лушников тоже был замешан? - Никоим образом. Он не из тех, кто будет промышлять таким способом, - твердо сказал Елизаров. - И на суде он свидетельствовал в пользу ротмистра. Это сыграло важную роль, поскольку у Лушникова была безупречная репутация, и не верить ему не было причины. Да и те купцы отрицали причастность ротмистра. - Так почему после окончания следствия и оправдания Каверина суд чести решил, что он все же был замешан? Не на голубом глазу же его обвинили? На чем-то же основывались их выводы. - Понимаете, Ваше Сиятельство, сам Лушников ничего плохого о ротмистре не слышал, кроме как о его любвеобильности. А кто из бравых офицеров откажется от внимания дам? Иртеньева была влюблена в Каверина как кошка, пела в уши брату, какой Алексей душка, какой счастливой сделал ее, как благодаря ему она воспряла духом после смерти мужа, по которому столько убивалась... Она, и правда, расцвела, когда у нее начался роман с Кавериным. Сестру Лушников обожал и, разумеется, желал ей счастья. Пусть и основанного не без привлечения капиталов покойного зятя... – Елизаров поделился с подполковником Ливеном тем, что узнал от своих сослуживцев. - Иными словами, офицеры полка не думали, что Лушников соглал на следствии в пользу Каверина, чтобы выгородить его, но посчитали его мнение... предвзятым? Ведь не в его интересах было, чтобы сестрицу разлучили с возлюбленным. - Именно. - А Каверина подозревали в том, что он пытался выкрутиться, давая Иртеньевой авансы... на дальнейшую счастливую жизнь вместе, о которой она грезила? – сделал очередное предположение Ливен. - Так в том и дело, что не просто подозревали. Один из офицеров слышал, как он прямо говорил Иртеньевой, что их совместное счастливое будущее, о котором он так мечтает, зависит только от нее с братом, от его доброй воли... Посудите сами, Ваше Сиятельство, стал бы невиновный человек полагаться только на чью-то добрую волю, если он ничего неправоправного не совершал и, соответственно, против него действительно нет никаких улик? - Вряд ли... И как воспринял ротмистр этот... маневр? - Заявил, что его слова были истолкованы превратно, так, как кому-то хотелось. И это вовсе не доказательство. Он чист... как слеза ребенка... Павел Александрович рассмеялся: - Скорее, как поток крокодильих слез, вызванный луковым соком? - Вроде того... Но, понятно, это был не единственный нюанс. Его видели с теми купцами в городе, причем, не раз... Кроме того, он давно потерял доверие и уважение однополчан. До Иртеньевой Каверин волочился за парой дам, которые были женами его сослуживцев. А одному офицеру даже пришлось испросить перевод в другой полк, чтобы оградить от Каверина дочь, которой тот вскружил голову... Как говорится, одно к одному... История с аферой стала уже... последней каплей... Больше его присутствие в полку никто из офицеров терпеть не желал. - Это вполне понятно. - Сколько позору те негодяи, включая Каверина, навлекли не только себя, но и на других офицеров, а еще и на семьи свои! Пусть того же ротмистра не осудили, но жене-то каково было об этом узнать, хоть и не жила с ним? – с чувством высказался Захарий Хрисанфович. - Жене? Каверин был женат? - изумился Павел Александрович. Никто о женитьбе Каверина не упоминал, ни Полянский, ни Дубельт. – А как же Иртеньева? Она же собиралась за него замуж... - Нет, замуж она не собиралась. Она хоть и была по уши влюблена в Каверина, совсем разума не теряла, не хотела, чтобы капиталами ее покойного мужа распоряжался другой мужчина. Она была хозяйкой этих денег и намеревалась оставаться ей и в дальнейшем. Ей был нужен кавалер, но постоянный и надолго. - И она надеялась, что Каверин будет жить с ней. - Да, но когда его турнули из полка, он вскоре переехал в Тверь и, как судачили, быстро нашел ей замену. - Значит, все ее усилия по его спасению были напрасны. Каверин как был, так и остался неблагодарной скотиной... Руки хоть дамочка от потрясения на себя не пыталась наложить? – спросил Павел Александрович, не исключая такого финала. - Бог миловал... Брат отправил ее в Москву к родственникам, у них она познакомилась с красивым, галантным мужчиной, готовым исполнять на ее деньги любые ее капризы, петь ей дифирамбы денно и ночно и любить ее... без устали... не заглядываясь на других прелестниц. С ним и живет по сию пору... - А откуда вообще стало известно, что Каверин женат? - Так откуда, если он с супругой и дочкой в полк прибыл? Жена его была очень красивая, яркая женщина. Не то что та же Иртеньева. Да и дочка - прелестное дитя. Правда, прожили они с ним недолго. Жена его, как же ее звали? Дай Бог памяти. Юленька вроде бы. Значит, Юлия. «Уленька, Ульяна», - поправил про себя поручика Ливен. Юный Елизаров, по-видимому, в тонкости личной жизни Каверина тогда не вникал, он воспринял сожительство мужчины и женщины, имеющих общего ребенка, как законный брак. - Так вот, госпожа Каверина уехала через какое-то время вместе с дочкой. Думаю, потому, что муж ее до женщин был большой охотник. Да, собственно говоря, ему и охотиться на них не нужно было, они сами в любовные сети были счастливы угодить. Что и говорить, он был весьма, весьма хорош собой. Но какой жене понравится, что дамы к ее мужу как мухи липнут, а он и рад медком для них быть? Вот и уехала, чтобы на его похождения не смотреть. Я бы при такой красавице никогда на сторону не глянул, но Каверину внимание дам очень льстило, он был рад приударить то за одной, то за другой. Похоже, это к их расставанию в браке и привело... Но даже если и не жили уже вместе, такая гадкая история не могла на жене и дочери не отразиться. Так что мне их искренне жаль. Позорная отставка Каверина отразилась на Ульяне с дочкой, но не так, как это виделось Елизарову. - Та дама не была женой Каверина. - Не была? - недоуменно посмотрел поручик на князя Ливена. - Что же, и дочка не его? Девочка вне сомнения была на него похожа. - Дочка его. Но так, знаете ли, бывает, что дети появляются не только у законных супругов. - Ну, что же... Тогда хоть Юлии бесчестие Каверина не коснулось... Елизаров задумался, а потом спросил: - Значит, получается, она бросила мужа и сбежала от него с Кавериным? - Можно сказать и так. - Теперь понятно... А я ведь видел даму, похожую на Юлию, но она была не с Кавериным, а с другим мужчиной. - Где и когда видели? – поинтересовался Павел Александрович. - Этой весной, у нас в Твери, в театре. Я там был со своей дамой сердца и увидел госпожу Каверину, сначала в зале, а потом в антракте. Но не подошел, не хотел дураком выглядеть, вдруг не она. Да даже если и она, спустя столько лет она меня бы вряд ли вспомнила. Да и ставить ее в неловкое положение не хотелось. Возможно, она после той истории с Кавериным окончательно с ним порвала, а тут я - из того прошлого... Вы говорите, она замужем была, получается, когда она из полка уехала, решила к мужу вернуться. А тот ее назад принял, пусть и с чужим ребенком, - предположил Елизаров. - Тот видный, солидный господин, с которым она в театре была, это ведь ее муж? Хорошая пара, видно, что с теплотой друг к другу относятся. Сидели они на самых лучших местах, в ложе, он одет с иголочки, у нее платье по последней моде, драгоценности. Видимо, любит ее, в свет рад выводить, на наряды не скупится. Повезло ей с мужем в отличии от Каверина. Тот только себя любит. И деньги. Князь Ливен ничего не ответил. - Или он тоже не муж... как Каверин? - Или тоже не муж. - Понятно... Значит, не смог ее муж простить. И она другого кавалера нашла. Не одной же куковать с ребенком. Такой красивой женщине многие мужчины будут рады. Как этот господин. Ну, дай ей Господь долгой счастливой жизни с этим человеком. - К прискорбию, жизнь ее была короткой, она погибла не так давно - несчастный случай, - печально произнес князь Ливен. - Да что Вы говорите? Какой ужас! – воскликнул Захарий Хрисанфович. - А с девочкой, дочкой ее что сталось? Не Каверин же ее забрал? Он, насколько мне помнится, никогда чадолюбием не отличался. Может, ее новый кавалер о девочке позаботился? В пансион ее определил, деньги-то у него явно немалые имеются. - Она будет жить с мужем матери, он к ней хорошо относится, хоть она ему и не родная. - Жену, значит, не простил, а дочь ее привечает... - Жену он давно простил, обиды на нее не таил. Но у каждого из них была своя жизнь. Так бывает. - Несомненно. Соблюдаются, если можно так выразиться, внешние приличия, а на деле брак лишь формальность, каждый из супругов сам по себе. И среди наших офицеров в полку подобное случалось. Но все было пристойно. Правда, полковник Бартоломей и такое не приветствует. Мол, подобное поведение отнюдь не пример для подражания для других офицеров и младших чинов. Думаю, он так считает потому, что сам состоит в удачном браке. - Вполне возможно. У каждого свои представления о том, что приемлемо в семейном союзе, - высказался мужчина, который когда-то имел семью, состоя в неосвященной церковью связи с любимой женщиной, приходившейся формальной женой его брату, и прижившего с ней сына, а после ее смерти считавшего себя вдовцом. – А кроме этого нюанса полковник Бартоломей пришелся ко двору? - Еще бы! При полковнике Бартоломее в полку стало гораздо лучше, все чин по чину, даже строительство, к примеру, началось... Его перевели в наш полк по рекомендации Дубельта? - осмелился спросить поручик. - Этого я определенно сказать не могу. Но такая вероятность существует. - Если так, то хотелось бы передать ему слова благодарности, если, конечно, это возможно, Ваше Сиятельство. - Передам, - пообещал Павел Александрович. - Что же Вы решили уйти из полка, если в нем стало все налаживаться? Посчитали, что в любом случае на нем пятно, и Вам там более не место? Или же подали рапорт в жандармерию сразу, не дожидаясь, кого назначат на должность командира полка? - провел параллель Ливен с ситуацией, как в жандармерию попал Аристарх Эбергард. - Нет, это личные обстоятельства, точнее семейные. Мой отец умер, мачеха осталась без опоры, одна с ребятишками. Вот я и надумал вернуться домой в Тверь. И жандармерия как раз, как говорится, под руку подвернулась. Тут уж Павел Александрович не сдержал смешка: - Всем бы место в жандармерии просто под руку подворачивалось, без усилий получить его. Тут бы отбоя от желающих не было, очередь бы из Твери до Петербурга выстроилась. - Вы правы, Ваше Сиятельство, конечно, чтобы получить его усилия были приложены немалые. Но оно того стоит. И ради самой службы, и жалования, и возможности жить с семейством. - С семейством? Это с мачехой? - Да. Когда я поступил в училище, наша с сестричкой матушка умерла. Отец вдовствовал несколько лет, а потом женился на Прасковье Панкратьевне, хорошей, добросердечной женщине. С отцом нашим они душа в душу жили, троих детей родили. Она не только своим детям внимание оказывала, но и сестру мою младшую воспитала как родную дочь, за это я ей безмерно благодарен. А то ведь как бывает, иная мачеха детей мужа поедом ест, так, что им из родного дома сбежать хочется куда подальше... А Прасковья Панкратьевна, добрая душа, второй матушкой для Оленьки стала. Теперь сестрица учительствует в женской гимназии в уездном городе, приезжает ее проведать. Павел подумал об Амели, о том, что она стала даже не второй, а первой матушкой детям Сан Саныча Васильева. Как недавно она поделилась с ним, они могли бы и не узнать, что она им неродная мать, если бы по возвращении семьи из Москвы в Петербург не заявились родственники первой жены Сан Саныча и не устроили скандал... Однако, после него отношение детей к маменьке, как, видимо, надеялись родственники, не изменилось. И Влад, и Ларочка продолжили воспринимать жену отца как свою настоящую мать и любить ее ничуть не меньше ее общего с Сан Санычем сына Павлика. Елизаров продолжил свою семейную историю: - Конечно, после смерти мужа Прасковье непросто одной с тремя детьми. Не так, конечно, как матери Глебова, у той их, вроде бы семеро, и только трое старших самостоятельные. Живут они весьма и весьма скромно. У нас положение гораздо лучше, дом свой хороший имеется, хозяйство небольшое, с ним Прасковья управляется, и я теперь помогаю. Я посчитал, что раз после смерти отца дом остался без мужчины, я должен в него вернуться. За сестренками больше пригляда, пара лет, и станут по кавалерам вздыхать, тут, как говорится, надо быть на чеку, и особенно за Ванюшкой, младшим глаз да глаз нужен. А то Прасковья его балует, позволяет ему многое, но это и понятно, последыш ведь и без батюшки рано остался. Однако, мужская рука ему требуется, и Прасковья этому не противится. «А вот последыша Пауля Ливена не баловали, он князю и княгине был совершенно не нужен», - с горечью подумал Павел. - У Вас служба, хозяйство, дети, на все это нужно время, а вы мужчина молодой... - Ваше Сиятельство, Вы о том, что у меня для моей дамы сердца времени не остается? Нет, для свиданий я время нахожу. И на прогулки выбираемся, и в театр, и на поэтические вечера... - Поэтические вечера? Вы большой любитель поэзии? Захарий Хрисанфович ответил честно: - Мне нравятся далеко не все стихи... есть и такие, что ни уму, ни сердцу... или вирши какие... А на поэтический вечер я попал случайно, за компанию со своим другом, там и познакомился со своей пассией. На этих суаре изредка бывают поэты из Москвы и даже из Петербурга. Вот тогда мы стараемся не пропустить встречу... Ваше Сиятельство, Вы нам в Твери процитировали стихотворение, оно произвело на меня большое впечатление - в нем сама суть Петербурга, такого, как я его видел, когда обучался на жандармских курсах. Правда, я его, как Глебов, записывать не стал, так запомнил, оно же коротенькое. Вы ведь, должно быть, знаете, кто его автор? Может, у него сборник стихов имеется? Я бы с удовольствием с ними ознакомился. - Увы, не получится. Этот автор не издавался. Павел мысленно добавил: «По крайней мере, под своим настоящим именем». - Очень жаль, на мой взгляд, это талантливый поэт. Мне кажется, его творчество многие бы высоко оценили на поэтическом вечере... Раз автор не издавался, значит, Вы знакомы с ним лично, - сделал вывод Елизаров. "На поэтическом вечере губернского города? - повеселился про себя Ливен. - Берите Выше! Гораздо выше! К примеру, в великосветских гостиных Петербурга. И не только". - Да, я знаком с ним. Но большего я Вам сказать не могу. - Возможно, это кто-то из августейшего семейства? Тот, кто не должен выставлять на всеобщее обозрение свои произведения? – высказал догадку поручик, беря во внимание близость заместителя начальника охраны Императора к членам царской семьи. Подполковник Ливен промолчал. Он не счел нужным ни опровергать, ни подтверждать это предположение тверского жандарма.