Bad thoughts and good decisions

Всё становится на свои места. У Намджуна есть потрясающий и постоянный секс и это просто отлично. Как он и думал, теперь не нужно выжидать, пока получится найти подходящее окошко в расписании, не нужно страдать от недостатка секса - просто приходишь к Чонгуку и трахаешься. В их третий раз он снова открывает для себя что-то новое, когда Чонгук замечает, что Намджун не доедает и спрашивает, в чем дело. — Понимаешь, мы же трахались три дня назад, а потом ещё вчера, а я прочитал в интернете, что перед анальным сексом нужно поменьше кушать, так что последние дни я сократил приемы пищи. Хотел... Не знаю, хотел, что бы всё было как можно лучше. И чего он точно не ожидает, так это того, что Чонгук хватает его за руку и тащит из гримёрки в туалет, о да, опять туалет, толкает двери каждой кабинки, убеждаясь, что все пусты и заводит его в самую последнюю. — Ты че... Не успевает договорить, потому что Чонгук разворачивает его спиной к себе и уверенными движениями принимается стягивать с него штаны, опускаясь на колени. — Хён, когда ты был в последний раз в душе? — Где-то час назад, перед тем, как мы выехали из отеля. Его голос сбивчивый, потому что это всё неожиданно и он нихрена не понимает, что собирается делать младший, но он доверяет ему, так что позволяет себе плыть по течению. — Я всего лишь хочу показать тебе, что не обязательно давать мне трахать тебя членом, — Чонгук прикусывает его ягодицу и тянется руками к дернувшемуся члену. — Тебе не нужно ограничивать себя в еде каждый раз перед сексом, потому что я могу это сделать и другим способом. Намджун взвизгивает, когда чувствует теплые губы прямо там, между своих ягодиц, после чего следует мокрый и широкий мазок языка практически от яичек и до копчика. — П-подожди! — Чонгук, похоже, его слабо слышит, потому что повторяет это движение, теперь останавливаясь на дырочке и влажно её целуя. — Стой, Чонгук, это очень смущает! — Хён, — он использует руку для того, что бы нажать на одну половинку и отодвинуть её, предоставляя себе лучший доступ, а другой продолжает водить по медленно возбуждающемуся члену и немного надавливая на само основание, что бы заставить Намджуна больше прогнуться в пояснице, — ты везде вкусный. — Он проталкивает кончик языка внутрь и это чувствуется странно, непривычно, но так хорошо. — Особенно тут. — Блять. У него сбивается дыхание и подкашиваются ноги, длинный толстый язык уверенно двигается в нём, делая всё очень влажным и грязным и он умирает, когда к нему добавляется один, а затем второй палец что бы помочь языку протолкнутся глубже, растягивая плотные мышцы. Он чувствует себя совершенно беспомощным, не в силах оттолкнуть Чонгука от накатившего возбуждения и умелых движений. Растерявшийся в смущении ему остаётся только поддаться и доверится. Несмотря на весь этот их слишком яростный и бездумный секс, Чонгук уже в третий раз доказывает Намджуну, насколько он хороший любовник, когда заставляет его кончить прямо тут, в кабинке туалета, за десять великолепных минут. Что они там говорили про не желание трахаться в туалете? Вообще без разницы, потому что Намджун сразу после этого, даже не подняв с пола штаны, припадает губами к Чонгуку, быстро отдрачивая и доводя до разрядки. Его кроет с головой от осознания того, что у младшего так сильно встал просто потому, что он его вылизывал. Зато это служит ему хорошим уроком — не ограничивать себя в еде, когда у тебя есть заботливый секс-партнёр в лице булочки Чонгука, если не хочешь потом извиняться за опоздание перед командой и мемберами. Так и проходит их тур, под плотным графиком и жарким сексом в перерывах. Намджун всё ещё чувствует себя окрылённым, а Чонгук весь такой романтичный, что он не может не. Младший даже ведёт его в балдёжный понтовый ресторан за день до вылета в Сеул, где заказывает его любимое вино и вкуснейший стейк. Там, сидя у окна на высоченном этаже, он совершенно не смотрит на роскошный открывающийся вид сияющего ночного Нью-Йорка, потому что глаза Чонгука напротив сияют ярче. Смущает, но он не может оторваться, в слепую водя вилкой по своей тарелке, в попытках подцепить еду. — Я, честно, не очень понимаю современное искусство, — Чонгук дожёвывает свой стейк. — Я ничего не имею против, само собой, просто не выкупаю для себя его очарования. — Например, что ты подразумеваешь под современным искусством? — Ну, например, картины, где изображены всякие линии и квадратики. Расставлены так, будто это конкретное изображение искажённое каким-то необъективным минимализмом, который проявляется только в формах, но не в цветах, если можно так сказать. — Вероятно, ты говоришь о абстракционизме. — Не знаю, наверное, — Чонгук хмыкает, потому что правда без понятия, но ему действительно интересно послушать Намджуна — куда более прошаренного в таких вещах человека. Намджун хихикает. — Забавно, что ты не находишь отлкик в абстракционизме. — Это почему? — Потому что это искусство о личных эмоциях. Не о том, как вещь выглядит, а о том, как она ощущается для тебя. Чаще всего, ощущение частично будет совпадать в внешним видом предмета, но воплощая чувство в картину оно всё равно будет выглядеть оригинально и искажённо. В этом он отличается от классицизма, который отображает исключительную реальность — это условный бунт устоявшемуся мнению о том, как именно должно выглядеть искусство. Вот например, музыка, — Чонгук уже забросил свой стейк, полностью погружаясь в рассказ Намджуна. — Если тебе нужно изобразить какую-то песню, то, условно, в классицизме ты бы написал ноты или нарисовал буквально то, про что рассказывает эта песня — лирику, и это было бы отображением реальности, так? Но в абстракционизме ты бы прибегнул к своим эмоциям по отношению к этой песне и выразил бы их на полотне при помощи линий, фигур и цветов, которые могли бы в полной мере описать реальность не такой, какой она является для всех, а такой, какой она является лично для тебя. — А это... Довольно интересно. Никогда не смотрел на подобные картины с такой стороны, мне казалось это, как бы грубо не звучало, каким-то упрощённым искусством. — Ты ведь талантливый и творческий человек, Чонгук, так что наверняка во многих вещах видишь свой подтекст и свою красоту, — он получает кивок в ответ. — Вот и у меня так же. Я могу увидеть что-то особенное там, где даже другой творческий человек этого не увидит, как и напротив, не увижу ничего в тех вещах, которые кажутся особенными ему. Для меня в этом основное очарование абстракционизма — взглянуть на реальность глазами чужого гения. — Вау. Теперь хочу по новому посмотреть на работы представителей этого направления. Намджун ласково улыбается. Отец Юнги прав, у него и правда очень невинная душа. — Тогда я обязательно тебя свожу в музей или на выставку. Посмотрим, какие сейчас проводят в Сеуле, когда вернёмся и на какие получится попасть, хорошо? — Правда? Круто, конечно, это звучит отлично. Они чокаются бокалами и у Намджуна в голове всплывает очередной идиотский тост, один из тех, которых ему научил Джин, но возвращаясь глазами к лицу напротив, он в тысячный раз теряется, забывая обо всём, кроме человека перед ним, так что просто улыбается по идиотски. Во рту так пересыхает, что вместо одного приличного небольшого глотка он выпивает почти полбокала. Немного начинает пугать, когда он обнаруживает себя ещё через неделю у себя дома, в два часа ночи в своей кровати взахлёб переписываясь с Чонгуком. Ждёт каждого сообщения и быстро отправляет ответ. Не может перестать улыбаться, пялясь в экран и волнуется, когда младший не отвечает больше десяти минут, ведь вдруг он написал что-то не то. Он давно не испытывал подобных чувств и он полностью поглощён этим. С упоением делится впечатлением о картинах на выставке, на которую обещал сводить Чонгука и с не меньшим интересом слушает разговорившегося младшего, которому, кажется, действительно всё это интересно. А после выпаливает слишком быстрое и отчаянное "Да" На предложение Чонгука заехать к нему на рамён. В постели Чонгук становится всё свободнее, перетягивая на себя одеяло контроля всё больше. Кажется, его просто невозможно заткнуть когда он, ставя Намджуна раком и глубоко проталкивая в его узкую дырочку свой член, не переставая шепчет на ухо: — Посмотри на себя, — сбивается от быстрого ритма. — Не могу поверить, что ты не пробовал раньше так быть с мужчинами. Ты же просто создан для этого, — Намджун только разбито хнычет, просто не может. — Такой кроткий, сделаешь всё, о чём попрошу? Он сильнее вбивается и заставляет Намджуна полностью упасть на простыни, делая их грязными тоже, потому что руки уже не держат. — Д-да. — Послушный, — Чонгук не разговаривает — мурлычет от удовольствия. — Послушный, мой милый лидер. Где сейчас вся твоя гордость, когда я заставляю тебя жалко плакать всего лишь своим членом в твоей упругой заднице? Намджун не знает, где там его гордость, он вообще ничего не знает кроме самого правильного ощущения того, как его заполняет Чонгук. Ему хватает трения о простыни и ещё пару глубоких толчков, что бы кончить. Это всё так бесстыдно, он чувствует себя слишком смущённым и слишком перевозбуждённым, когда Чонгук переворачивает его, крепко хватая за волосы и утыкая его голову между своих бедёр. — Давай, хён, открой для меня ротик. Он с раздражающе нахальной ухмылкой хлопает Намджуна своим твёрдым, сочащимся смазкой членом по щеке, после чего проталкивает между послушно разведённых губ. И да, он однозначно прав в том, что Намджун сделает для него что угодно, потому что всё, что он чувствует сейчас, когда старательно вылизывает член младшего, это желание угодить. Быть лучшим для него. Он не слишком хорош в минетах. В смысле, как он может быть хорош, если делал это только один раз пару недель назад с Чонгуком. Конечно, он не может взять глубоко и его челюсть быстро устаёт, но этого достаточно. За всё это время Чонгук крепко укрепил эту мысль в его голове — ему всегда достаточно Намджуна. И младший, такой властный и дерзкий в словах, всё ещё самый лучший, самый заботливый, даже не пытается заставить его взять глубже, не причиняет дискомфорт и не травмирует. На самом деле, он задыхается от возбуждения, смотря на Намджуна сверху вниз и нежно поглаживая его по щеке, за которой отчётливо выпирает его возбуждение. Кончает быстро, прямо на щёки и приоткрытые губы Намджуна и ласково гладит его по голове, поощряя, когда старший принимается вылизывать его обмякающий член, делая его чистым от смазки и семени. Сможет ли он вообще после такого спать с кем-то другим? Даже мысль об этом кажется неправильной. Ему не представляется, что секс с кем-то другим может дать ему столько же чувств и эмоций, потому что Чонгук всегда такой бережный и внимательный. Это всегда так волнительно — их долгие взгляды и смешавшееся дыхание, их жаркие касания, которые заставляют задыхаться. Просто невозможно представить, что это может быть кто-то другой. Жизнь даёт ему шанс в этом убедиться, когда через месяц ему приходит сообщение от Джинсоль. Он замечает его не сразу — оставил телефон в гримёрке и забыл до конца дня, пока не решил проверить уведомления вечером в машине. От кого Джинсоль: — Джуни, о боже мой! У меня командировка через неделю в наш главный офис, который гдееее? В Сеуле! Прошу тебя, скажи, что ты сейчас там, потому что я очень соскучилась по твоему члену! Встретимся? Он читает сообщение через пуш-уведомление. Не хочет открывать, что бы оно отображалось прочитанным. Потому что... Ну... Он не знает. Он нихуя не знает. Поднимает взгляд на сидящего напротив Чонгука, который кажется сомнительно грустным, тоскливо уставившись в окно. Он думает об этом всю дорогу, пока по приезду домой растерянность не сменяется на злость. Почему он вообще думает о том, чтобы отказать Джинсоль? Это ведь его девочка, он спал с ней столько лет, и, чёрт возьми, обожал это. Он пытается вспомнить, что ему вообще так сильно нравилось. Пышная грудь? — Ему куда больше по вкусу вылизывать широкую и мускулистую Чонгука. Долгие, действительно хорошие поцелуи? — Не идут в сравнение с теми, которые дарит ему Чонгук, заставляя задыхаться. Властность? — Тут и говорить не о чем. Он раздражённо фыркает: дело не в этом. Он просто не хочет. Не хочет касаться кого-то другого и не хочет, что бы кто-то другой касался его. Мысль о том, что бы услышать во время оргазма голос не Чонгука заставляет его скривиться от недовольства. Он отчаянно представляет себе встречу с Джинсоль, как хорошо ему было с ней когда-то, пытается вновь проникнуться к этому желанием в своей короткой фантазии, но быстро её обрывает — противно. Он лезет в дальний ящичек на своей кухне, доставая оттуда соджу и опрокидывая в себя стопку. Ему нравится быть с Чонгуком, нравится касаться его, нравится их глупые свидания, когда они ходят на выставки или с вином усаживаются перед телеком, на котором, по настоянию Чонгука, играет какой-то нелепый фильм про супергероев. В конечном счёте, это всё звучит как одно, очень ясное чувство — ему нравится Чонгук. Нравится, нравится до узлов в животе когда видит его и до тоскливых скучаний, когда он не рядом. Он не хочет от этого отказываться, не хочет это всё терять, он готов всегда только так и существовать — в его заботе и объятиях. А Чонгук, чёрт бы его побрал, такой весь чудесный — дарит цветы каждый раз, когда приезжает к нему, вечно болтает что-то слащавое о том, какой Намджун красивый и самый-самый и каждый раз пишет на ночь "Сладких снов" со смайликом красного сердечка, заставляя Намджуна расплываться в идиотской улыбке. Он был прав когда ещё после первой их ночи почувствовал, что попал в дешёвый ромком. Фу, как это грустно. Он что-то чувствует к Чонгуку и это не наваждение, как он думал по началу, это его реальность. Теперь ему что, в любви признаваться? Или страдать по младшему втихую? О да, он может представить себе, как плачет в туалете в день Чонгуковой свадьбы с любовью всей его жизни. Как он мог позволить себе влюбиться в их макнэ? Грусть накатывает волной и он выпивает ещё стопку. Идёт в ванную прогреть косточки и подумать. Вода всегда его успокаивала. Расслабляла мышцы и избавляла от тревожности. Он включает музыку, набирает ванну, приглушает свет и зажигает одну из свечек с ароматом цитруса, которую Юнги притащил ему на следующий день после их разговора тогда, в комнате для практик. До этого момента у него было мало причин их использовать, он израсходовал только одну ещё до их отъезда, а Юнги вручил ему десять. Это забавное воспоминание о милости хёна заставляет его хихикать, расслабляясь ещё больше. Он всё равно возвращается мыслями к Чонгуку, когда ложиться спать, но теперь он собирается обдумать это спокойно и разумно. В конце-концов, как он мог ожидать, что он не влюбится в него? Когда ты уже любишь человека, хоть и по-дружески, но испытывая к нему к глубокую эмоциональную привязанность, и добавляешь к этому ещё и хороший секс — невозможно не влюбится, так? Эти два пункта, по сути, и олицетворяют отношения романтического характера. С его девочками он никогда не был близок за пределами постели, он мало знал о их жизни, они не были друзьями, так что с ними просто секс сработал. Но с Чонгуком всё иначе. Возможно, секс по дружбе и может оставаться просто сексом по дружбе для кого-то, но, видимо, не для него. Потому что всё, о чём он думает, засыпая, это о милой улыбке Чонгука и о том, как хорошо было бы сейчас засыпать в его объятиях. Смахивая сон он берёт в руки телефон, что бы написать два сообщения. Кому Джинсоль: Прости, я не смогу. Кому Чонгук: Сладких снов <3