3:26

      Мы стояли у здания университета в удушающей тишине. Сигарета с ментолом никак не помогала мне расслабиться перед выступлением. Руки тряслись: сначала сложно было зажечь этот бумажный сверток с табаком, а затем и поднести к губам. Мысли пытались собраться в кучу, настроиться, однако под тяжелым взглядом голубых глаз они разбивались об скалы небытия, превращаясь в что-то отдаленное, совершенно не похожее на мои думы.              Максим Витальевич курил вместе со мной, иногда поглядывая на свою подопечную, отчего я и ловила эти прекрасные очи, а после и вовсе куда-то вдаль, сквозь физические объекты. Он думал о своем, о чем-то другом, но уж точно не обо мне или о моей скоро истерике.       Я никогда так не нервничала. Даже когда на первом курсе сдавала экзамен по литературоведению злому преподавателю, ведь знала, что мой анализ стихотворения на десять страниц точно его обрадует. А сейчас, пытаясь вжаться в стену позади меня, я боялась оплошать. Страх настолько сковал мое тело, что и двигаться-то не хотелось.       Как бы он, Макс, не бесил меня, как бы я ненавидела свое подобие научной работы, ударить носом в грязь — самое последнее, чего бы я хотела.       — Расслабься, Измайлова, — вдруг начал он, посмотрев на меня и склонив голову на бок. — Выглядишь так, будто эта конференция что-то и значит.       — Вы правы, — я сжала в руках черновик. — Она важна для меня, — оглядевшись и поняв, что рядом нет никого, я продолжила. — Я, что, просто так сидела ночи напролет с этим, чтоб впоследствии показать себя не в лучшем свете? Устала, понимаешь? Хочется и быстрее с этим закончить, и тебя не подставить, — мужчина вскинул брови. — Ты мой научный руководитель, а значит от меня зависит твое будущее.       — Не выдумывай, — Белоусов усмехнулся и закатил глаза. — Ну хреново ответишь на вопросы комиссии, и что? Конечно, я б хотел, чтобы ты заняла призовое место, но ничего не поделать, — он обратил внимание на трясущуюся сигарету в моих руках. — Перестань нервничать, Измайлова.       — Не могу, — надулась я. — Синдром отличницы. Так понятно?       Максим тяжело вздохнул, но ничего не ответил, лишь ловко выхватил мою дозу никотина и выбросил. Хотелось уже возмутиться, но, сдержав порыв, я лишь с малой злостью уставилась на него, а затем, когда мужчина показал на воображаемые наручные часы, поплелась за ним в аудиторию.       После той ночи мир стал серым и не понятным. Саша потихоньку приходила в себя с помощью Влада, пошла к психологу по наставлениям Максима. Она с каждым днем выглядела лучше, а потухшие тогда темные глаза вновь стали сиять, что не скрылось от меня. Не знаю, что там Влад с ней делает, но я ужасно ему благодарна: хоть кто-то в нашей прекрасной компании умеет помогать людям.       Максим вообще выдал мертвую петлю, держа меня на каких-то качелях. Вроде нормально общаемся, а потом снова отстранение, будто и не знали друг друга. Понять его логику мне не дано, но на душе становилось пусто без его едких замечаний. В университете мы договорились общаться формально, даже если одни, а уже вне стен могли позволить вольности. Все-таки я не забыла, что прежде всего он — преподаватель, а затем уже человек, с которым я провожу свободное время.       С родителями еще хуже. Я приходила в незнакомый мне дом, где мать не скажет «привет», а отец не спросит про мои дела в жизни. Единственное, что оставалось неизменным — брат. Он каким был, таким и остался: маленькой занозой в моей заднице. Атмосфера в родных стенах казалась давящей, я так и наровилась куда-то уйти, лишь бы не встречаться с теми, кто холодно относится ко мне, поэтому и дописывала научную работу у подруги, приходя только переночевать и не более.       Деньги мне урезали. Точнее сказать, вообще перестали давать, отчего я и пошла работать. С моей первой сменой в университете было сложно найти что-то подходящее, но все-таки приятный мужчина, владеющий книжной лавкой, согласился принять бедную студентку.       Я села за парту и тяжело сглотнула. Эля, ты справишься. В полевых условиях доделывала это дерьмо, значит и здесь сможешь прекрасно выступить и ответить на все вопросы, которые эти старики придумают. Максим Витальевич не был в комиссии, поэтому расположился в конце аудитории, открыв блокнот.       Горький: Как успехи? Готова?       Телефон завибрировал, отчего я поскорее поставила его на беззвучный режим, чтоб не тревожить других. Посмотрела на экран и улыбнулась. С другом по переписке мы не переставали общаться, все так же строча по несколько десятков сообщений в день. Он знал все, что происходит в моей жизни, и я благодарна, что могу ими поделиться с независимым собеседником.       Книжный червь: Не уверена. Боюсь подорвать свою репутацию, — отправила я, а затем, задумавшись, добавила. — И репутацию своего преподавателя.       Горький: Беспокоишься за него?) — в его сообщении так и читалось неприкрытое ехидство, граничащее с насмешкой, ведь он знает, что я сблизилась с Максимом и не покрываю трехэтажным матом больше.       Книжный червь: Возможно).       Горький: Значит постарайся дышать ровно. Представь, что перед тобой твои же однокурсники, а не взрослые дяди и тети. И не нервничай, хорошо? Если будет легче, смотри на своего научного руководителя, если он там.       Друг по переписке немного успокоил, но не до конца. Пока другие студенты выходили читать работы, я прошлась глазами по своей, подчеркивая нужное для интонационного выделения и вычеркивая не особо важные моменты, которые не убрала заранее. Стул стал подобием самого неудобного камня с острыми углами, а парта — тем самым столом с множеством заноз у бабушки в деревне.       Пока до меня дошла очередь, я успела помолиться несколько раз, хотя и не верю, парочку десятков взглянуть на преподавателя и, с трясущимися руками, ответить на сообщения друга.       Услышав свое имя, я последний раз посмотрела на Максима Витальевича, встала, отряхнула брюки и вышла. Надышаться перед смертью не успею, так? Встряхнув листы и загрузив презентацию на электронную доску, я натянула самую милую улыбку и подняла глаза.       Голос подвел на очередном слове, за что сама себя наградила, сжав руку в кулак, вонзя ногти в ладонь. Скорее всего, никто не заметил, каким способом пришлось успокоиться, однако именно Белоусов поднял бровь и как-то недовольно уставился на меня. Сидя позади всех, я не поверю, что он заметил мои действия. Мужчина опустил глаза, а затем мягко улыбнулся, словно пытался меня подбодрить. Спасибо, дорогой, но это, черт возьми не помогает.       На середине прочтения научной работы, он встал с своего места и присел на свободную первую парту под неодобрительные взгляды жюри. Возможно, здесь должны сидеть студенты, а не их научные руководители, но Максима Витальевича это не остановило.       «Ты молодец», — одними губами сказал он.       Так вот зачем было это? Он… переживает? Но за что? Боится, что после первого руководства над студенткой будут на него косо смотреть, или же за меня? О чем же ты думаешь сейчас?       Максим умело скрывал свои чувства: глаза его не выдавали. Все те же ясные голубые, но сегодня они не грезили кого-то заморозить, как это обычно бывало. Под его взором мне не было страшно или неуютно. Он просто улыбался, отчего на лице заиграли почти незаметные морщинки, просто что-то говорил одними бледно-розовыми губами.       Я вздохнула. Тяжело. Однако после голос уже не дрожал и, благодаря преподавателю, смогла закончить представлять научную работу и ответить на все вопросы жюри. Возможно, не стоило мне сегодня набрасываться на него. И, наверное, нужно сказать «спасибо».       Горький: Как прошло? — как только я села на свое место, чтобы дождаться окончания мероприятия, пришло сообщение.       Книжный червь: Думала, что я умру прям там, но мне помогли успокоиться, — честно ответила я, прикусив нижнюю губу.       Белоусов остался сидеть впереди, когда я глупыми глазами дырявила его макушку. Все-таки, хочется верить, что переживал за меня, а не за эти белые листки бумаги.       Горький: Кто?       Книжный червь: Максим Витальевич, — написала я без задней мысли. Эйфория заставила мозг отключиться, забыть, что мы решили не разглашать информацию о реальных жизнях. — Ой, но ты его не знаешь. Препод мой. Ну тот, кого я материла в начале года. В общем, да.       Оторвав взгляд от телефона, я снова поймала эти глаза. Чистые, до жути кристальные, не умеющие, как я думала, смотреть с некой нежностью, с какой-то добротой. Я подумала, что он вновь поддержит меня одними губами, однако, вопреки моим ожиданием, увидела только недоуменность. И что мы так смотрим? Белоусов быстро отвернулся, резко встал из-за стола и вышел, пройдя мимо меня очень быстро, словно только и хотел скрыться.       Я, так же с долькой удивления, последовала за ним. Его широкий шаг превосходил мой, поэтому мне пришлось перейти на легкий бег, чтобы догнать. Он ловко вильнул в сторону самой дальней лестнице, а я, не рассчитав свою скорость, влетела прям в него.       — И чего вы так быстро ушли? — прищурив глаза, спросила я и наклонила голову в бок. Что-то в его лице максимально сильно переменилось, и смотрел он на меня уже не так, как в аудитории.       — Ты, — начал он, ошарашенно глядя по сторонам, но быстро замолчал.       — Я? Только не говорите, что вы увидели оценки тех стариков. Если там мало баллов, то извините, я правда старалась. И спасибо, что помогли успокоиться.       Он не менялся. Все так же уставился на меня, будто бы переваривал какую-то информацию, доступную только ему. А я, не зная куда деться, так и стояла напротив, переминаясь с одной ноги на другую. Возможно, простояли так и дальше, не будь он тем, кем являлся. Буквально через несколько секунд мужчина громко сглотнул, поправил галстук и положил руку на мое плечо.       — Молодец, — закончил наконец-то Белоусов.       — И это все? Я думала, там что-то серьезное, — мои брови взмыли вверх, а затем нахмурились.       — Я решил тебя разыграть, — усмехнулся он. Вот он, преподаватель, к которому я привыкла. — Ты просто так нервничала, отчего я и… решил посмеяться, — мужчина поджал губы. Я ему не верила. Он точно пытался придумать какую-то отмазку своему резкому поведению.       — Хорошо, — согласилась я, показала, что клюнула на его шутку.       — Будем ждать результатов, — кратко сказал он. — Покурим?       Я кивнула, надеясь, что он все-таки объясниться мне, но этого не было. Мы просто стояли в тишине, как иногда бывало, даже словами не перекидывались. С него сбили всю спесь, ведь когда мы наедине Максим многое себе позволяет, а сейчас только задумчиво смотрел на меня, а когда я ловила это, тут же, будто испуганный кролик, переводил взгляд куда угодно.       Что произошло? Эта мысль крутилась в моей голове всю неделю. Горький не писал мне более, а Белоусов избегал. Не будь я уверена, что они не один человек, то уже что-то заподозрила, но татуировка дала понять, что они разны люди, не имеющие ничего общего. На выходных подруга снова пригласила меня в клуб. Отказаться — грех, поэтому с улыбкой на лице я лишь дала согласие. Сегодня я ночевала в родительской квартире, поэтому она пришла ко мне где-то в семь вечера в субботу и принесла какую-то сумку, а на мой озадаченный взгляд махнула рукой.       — Нет-нет, что это? — спросила я, когда она начала ее распаковывать: содержимое — ее вещи, которые я точно порицала из-за слишком короткой длины или открытого декольте. — Если это мне, то можешь собирать все обратно и уходить. В таком я не пойду никуда.       — Так, — она встала посередине комнаты, уперев руки в боки. — У меня для тебя несколько новостей, — девушка резко просияла, закусив губу от ожидания. — Я теперь с Владом, — закончила она.       — Что? — мои глаза резко расширились, стали похожими на пять копеек. Я предполагала, что такое могло быть, но чтоб так быстро?       — Что? — послышался другой голос, раздавшийся из коридора. Антон выглядел не луче меня, явно потрясенный такой новостью. Хотя, с чего бы? Он ведь даже не знает Влада, не знает, что произошло с Сашкой в последнее время. — А Дима куда делся?       — Иди отсюда, — шикнула я, заметив, как у подруги резко пропал запал на разговор. Брать цокнул, что-то пробормотал, но скрылся, не забыв захлопнуть дверь в мою комнату.       — Не злись, — тихо начала она. — Антон не знает же, поэтому и сказанул, не подумав. Со всеми бывает.       — Мы только прошли больную для тебя тему, а он, — я не заметила, как стиснула руки в кулак, потому что лишь после ее мимолетного прикосновения разжала их.       — Эль, все хорошо. Влад очень мне помог за это время, отчего имя Соловьева больше не приносит столько боли, сколько раньше, — девушка села на кресло у стола и улыбнулась вымученной улыбкой. — И, знаешь, он хороший. Как ты только таких находишь?       — Если ты будешь с Владом, то можешь и Диму увидеть, они ведь в одних кругах, — заключила я.       — Они давно не общаются с ним, — Саша пододвинулась ко мне и сжала мои руки в свои.       — Ты видишь людей насквозь, поэтому, раз ты начала общение с Якуниным, значит он не причинит мне боли.       — Насквозь, — повторила я, вспомнив странное поведение преподавателя. — Оказывается, что нет.       — Закончим со мной, — я присела на диван, она повторила мои действия. — Тебе он нравится? Нравится же, вижу. Пусть ты можешь почувствовать намерения других, но вот со своими всегда ошибаешься. Если ты на нем зациклена, думаешь о нем, то точно какие-то чувства и испытываешь, — Крыльцова резко просияла. — После того, что ты мне рассказала, я попросила Влада об одном дельце.       — Что ты задумала? Снова пытаешься меня с кем-то свести? — недоверчиво обратилась я к ней, кивнув на сумку.       — Не с кем-то, а с самим холодным принцем всея университета! — Саша встала с дивана, взяла свои вещи и кинула на пол. — Я, ты, Влад и Максим Витальевич. Сегодня, в девять вечера, в клубе.       — Совсем из ума выжила? Мне он не нравится! Нисколько! Ни грамма!       — Врешь, — карие глаза подруги заставили вжаться в мягкую обивку, раствориться, но уж точно не краснеть, будто школьница во время признания в любви.       И не врала я вовсе. Как мне могут нравятся вечны белоусовские качели, приправленные хрусталью и божественными руками? О нет, о чем я подумала? Он хорош, не спорю. Весь такой красивый, с идеальным лицом, шелковистыми волосами, до которых так и хотелось дотянуться, с руками, на которых, будто лозами, видны синевато-фиолетовые вены, но уж точно не для меня. Я уже спутала свои чувства с влюбленностью, но опровергла это. Я никогда ни к кому ничего не испытывала, не хотела этого.       Какая к черту любовь? Пусть я и решила жить, так как хочу, но это уже выше меня. Сначала нужно закончит университет, найти хорошую работу, скопить денег, съехать в конце концов, но уж точно не заиметь парня на втором курсе. Да и какого парня. Мы сейчас говорим о Максиме, моем преподавателе, который сводит с ума пол учебного заведения. В их чисто входить не хотелось.       — Нет, — твердо сказала я.       — Докажи, — уголок ее губ поднялся, скривившись в подобии улыбки, что не предвещала ничего хорошего. — Я тебя одену так, что весь клуб будет у твоих ног. Сделаю из тебя модель высшей лиги, заставлю каждого мужика купить тебе коктейль. А ты, в свою очередь, даже не подумаешь о нем, не захочешь, чтобы он смотрел на тебя. А он будет, уверяю.       Я сглотнула. Ее решимость мне не нравилась. Саша хотела, чтоб среди всех поклонников я в итоге не выбрала его. Мой разум подсказывал, что соглашаться на эту авантюру — плохая идея, однако доказать ей, что Максим Витальевич — не тот, кому принадлежит мое сердце.       — А мне что будет? — прищурилась я.       — Ничего? Просто снова скажешь мне, что была права, — пожала плечами она, прикидывая, что мне подойдет. — Согласна?       — Согласна, — я сказала ей это в лицо, плюнув ядом. Я не проигрываю, и в этот раз не проиграю.       Так я думала. Однако все сложилось не так, как рассчитывалось. И с взглядами других парней его голубые глаза не смешались, не стали серой массой. Они обхватили каждый сантиметр моего тела, проникая в самые глубины, заставляли меня чувствовать непереносимый жар. Я задыхалась! Задыхалась от осознания, что хочу обладать его взглядом, чтобы он смотрел только на меня, не отворачивался, не посвящал никакой более девушке. О, черт, я точно свихнулась. Это не любовь! Я не могу его любить, но сердце билось сильнее с каждой секундой, с каждым ударом отчетливо слышалось лишь одно: я влюбилась.