Мотылек и пламя

      Когда Мария Анатольевна подозвала Рому после уроков, он напрягся — совершенно не хотелось опаздывать на факультатив. К тому же учителя звали его, только когда им было что-нибудь нужно или чтобы вручить очередную грамоту за очередную олимпиаду, в которых сам Рома, конечно же, не горел желанием участвовать, ведь опасно приближалось время экзаменов, а там уже до поступления в вуз рукой подать. Мать в последнее время не давала ему продыху, заставляя насесть на учёбу, в то время как она сама с барской руки оплачивала всевозможных репетиторов и факультативы. Однако и учителю он отказать не мог, ведь «нужно сохранять хорошие отношения», особенно с теми, от кого зависит цвет твоего аттестата, а значит, и твоя будущая жизнь. Впрочем, сама мать «хорошие отношения» чаще всего разрушала прямолинейным и авторитарным характером.       «Маленькая ошибка может стоить больших проблем», — часто повторяла Нонна Хаимовна излюбленным поучительным тоном. Сколько этих «маленьких ошибок» совершала она сама, Рома чаще всего чувствовал именно на своей шкуре. Мать всегда требовала очень много, но вот как Рома мог успеть везде и всюду она, конечно же, не объясняла. Ему и так пришлось совершенно забыть про личную жизнь, друзьями за годы своей «юности» он тоже похвастаться особо не мог. Радовало хотя бы то, что и травли он благополучно избежал отчасти из-за страха одноклассников попасть под горячую руку матери.       «Никому не захочется связываться с Нонной Хаимовной, даже хулиганам», — иногда думал он, раз за разом наблюдая, как она ругается с неугодным для себя человеком. Собственная мать чем-то напоминала ему Жириновского. В конце концов, она действительно могла бы поставить на место кого угодно, наверное, даже самого Владимира Вольфовича.       — Пламеницкий, есть одна маленькая просьба, — издалека начала Мария Анатольевна, когда Рома наконец подошёл к её столу, надеясь, что его раздражение хорошо скрыто под вежливой улыбкой.       И по одному только сверхлебезивому тону учительницы Рома как-то сразу понял, что в этот раз просьба действительно большая. ***       Когда Мария Анатольевна попросила его позаниматься с отстающей девочкой в обмен на изменение четвёрки на пятёрку по литературе за прошлое полугодие, Рома понял, что ничем хорошим это не закончится.       Но он ещё болезненно вспоминал тяжёлую пощёчину, которой наградила его мать, когда увидела уродливую оценку, каракулей стоявшую в дневнике и электронном журнале как напоминание о навсегда потерянном идеальном аттестате, и надеялся исправить положение.       Он тогда до последнего матери не сообщал о принципиальной молоденькой преподавательнице из университета, которая отказывалась ставить пять, несмотря на всё старания Ромы.       Одного маленького спора по поводу глубинных смыслов цветописи в романе «Преступление и наказание» ей навсегда хватило, чтобы больше не ставить ему пятёрку. Под конец полугодия, когда все уже мыслями были на пляже или даче — всё же приближалось долгожданное лето десятого класса, самое беззаботное для большинства, кроме самого Ромы, он как угорелый бегал и досдавал дополнительные задания, чтобы исправить оценку. Но, в конце концов, молодая учительница всё равно молча поставила четыре.       Впрочем, она сильно пожалела об этом, когда в школу тут же прилетела разъярённая Нонна Хаимовна. Рома уже даже стыда перед одноклассниками не испытывал, за одиннадцать лет в школе все привыкли к яростным нападкам матери Пламеницкого на учителей, и ученики старались в такие моменты сидеть тише воды ниже травы, а то ещё и им перепадёт. В общем, юная барышня, чувствовавшая себя крайне смелой перед безвластным Ромой, села в лужу под напором Нонны Хаимовны. Отчего другие преподаватели не предупредили её о красном флаге, он не знал, может, это было то самое пресловутое подсиживание неугодных новичков, задравших нос в слаженном коллективе. Вылетела она из школы, как пробка из бутылки шампанского, никто даже не заступился за молодую учительницу, а вот четвёрка осталась стоять клеймом в журнале. Мария Анатольевна, поставленная на замену в новом осеннем полугодии одиннадцатого класса, намного более угодливая, чем её предшественница, тем не менее не постеснялась по максимуму выжать из сложившейся ситуации. Так что она постоянно просила Рому о каких-либо услугах, очень тонко намекая, что может исправить оценку за прошлое полугодие.       «Нонны Хаимовны на неё нет», — с беззлобной усталостью думал Рома, снова и снова засиживаясь допоздна за её поручениями. Впрочем, бежать жаловаться к матери он естественно не собирался, не хватало ещё остаться без учителя русского и литературы ровно перед ЕГЭ. Да за такое его заклюют до смерти одноклассники, и Нонны Хаимовны не испугаются. Так что он сносил всё стойко, как и должен был сносить мужчина. В одиночку, не жалуясь. ***       Если быть честным, Рома ожидал всякого, когда Марья Анатольевна рассказала о племяннице, которой нужна помощь в учёбе. Но всё оказалось ещё хуже, чем он мог предположить.       — Это Вероника, — представила учительница. — Вероника, а это Рома Пламеницкий, лучший ученик, гордость школы, он подтянет тебя по математике.       — Приятно... познакомиться, — выдавил из себя Рома, рассматривая девушку перед собой.       Она была его сверстницей, довольно высокой и спортивно сложенной. Внешность её была немного небрежной, однако естественно привлекательной, даже ненакрашенные глубоко посаженные глаза казались ему выразительными... И отчего-то злыми. Под ними лежали насыщенные синяки от усталости.       — Чё зыришь? — грозно начала Ника, отчего Рома вздрогнул и стыдливо отвёл взгляд. Однако в следующую секунду тон её смягчился, хотя всё ещё сочился ехидством: — Девушку не видел, что ли, никогда, ботан-отаку? — усмехнулась она.       Кто такой отаку, Рома, конечно же, не знал, но из контекста понял, что ничего хорошего это не значит.       Он с тревогой посмотрел на Марию Анатольевну, желая получить либо объяснения, либо поддержку, но та, казалось, не заметила его взгляда. Она чувствовала свою власть над ним, в конце концов, он действительно был пойман ею на крючок.       Впрочем, ощущение загнанности быстро сменилось на чувство оглушённой об лёд рыбины, стоило Марии Анатольевне оставить их одних. ***       Вероника Мотылькова действительно производила впечатление крайне неизгладимое. Рядом с ней он ощущал себя то ли ребёнком, то ли идиотом, отчасти она даже напоминала ему собственную мать этой давящей аурой, из-за которой слова лишнего вставить нельзя. Но также она была её полной противоположностью. Неопрятная, необузданная, резкая. Она действительно казалась злой и вечно как-то по-особому болезненно ранила словами.       Но занималась на удивление усердно, хотя и с заметными трудностями. Учились они в разных школах, и из-за этого им было сложно совместить графики. К тому же Вероника казалась постоянно занятой, однако о причинах она не распространялась, а Рома не спрашивал. Ему хватало своих занятий и репетиторов. И матери своей тоже хватало. Та, естественно, разозлилась, когда он рассказал о Веронике, однако смягчилась, поняв, что он борется за оценку.       — Это хорошо, правильно, — довольно закивала Нонна Хаимовна. — Вцепись зубами в своё и не отпускай.       То, что зубами скорее вцепились в него, Рома рассказывать не стал, да и Веронику он представил в более приличном свете. Производила впечатление она такое, словно вечно пропадала в каких-нибудь подворотнях среди наркоманов. Но дело было не столько во внешности, сколько в речи. Слышала бы Нонна Хаимовна то, как отборно Ника покрывает алгебраические уравнения матом, поседела бы да влепила обоим таких лещей, что звёзды из глаз посыпались бы. Впрочем, Рома думал, что Вероника сама кому хочешь пощёчину может вмазать и не позволила бы влепить себе.       «Они действительно немного похожи», — думал он, глядя, как Ника, слегка приоткрыв рот от усердия, корявым почерком записывала очередную задачку. Вопрос, зачем она взялась за учёбу, был самым интригующим среди тех, которые крутились в голове Ромы, когда он смотрел на Нику. Она совершенно не производила впечатления заинтересованного школой человека.       — Ты так смотришь, — отвлекла от мыслей Вероника, бросив на него быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц. Она отложила ручку и, неожиданно развернув плечи, наклонилась к самому лицу Ромы. — Словно хочешь... меня... съесть.       Последние слова она выдохнула ему почти в губы, отчего мурашки пробежались у него по хребту. От неё пахло табаком, и это открытие Роме совсем не понравилось.       — Чт… Нет... я не думал ни о чём таком, — ответил Рома, отводя взгляд и отодвигаясь на стуле чуть в сторону. Однако неожиданно для самого себя он вовсе не почувствовал отвращения.       Вероника засмеялась. Смех у неё был немного хриплым, но почему-то звучал добрее, чем всё, что она говорила ему прежде, вместе взятое.       — Ты совсем как ребёнок, тётка говорила, что ты у мамки под юбкой до сих пор, но кто бы поверил, что это действительно так.       Рома вспыхнул, но не смог опровергнуть её слова.       «Сама бы попробовала пожить с Нонной Хаимовной», — подумал он с обидой. ***       Встретить Веронику в районе неподалёку от дома брата было верхом неожиданности. Она стояла в окружении незнакомых студентов из захолустной шараги, постоянно тусующихся около близлежащего бара. И лицо её было полно ярости, она что-то кричала, цеплялась за какого-то парня, который её отталкивал с таким видом, словно к нему пристаёт бомжиха, и, несмотря на неприятную сцену, что-то в фигуре Ники всё ещё заставляло Рому трепетать.       Однако лучше бы он никогда не узнавал того, чему стал случайным свидетелем. ***       — Господи, Макс, что это за придурошная? Ты что, со школьницей встречался? — верещала намалёванная студентка. И на самом деле выглядела она вполне прилично, но Веронике не нужны были причины, чтобы уже всей душой возненавидеть это незнакомую девку.       Хотя повод всё же был. Эта тварь сосалась с Максимом, словно это был её парень.       — Ах ты, сучка! Мы ещё встречаемся! — вырвалось у Ники в очередном яростном порыве, и она кинулась на незнакомку, желая расцарапать той лицо. Измены она на дух не переносила ещё с детства! И терпеть такое не собиралась.       — Убери от меня эту психичку! — закричала девушка, когда Ника залепила ей хлёсткую пощёчину. Максим, по природе своей туповатый, не сразу оценил ситуацию. Он запоздало схватил Нику за руку и отдёрнул назад, желая заставить её заткнуться. Она, не ожидая этого, сделала два коротких шажка и, запнувшись, смачно шлёпнулась на задницу. Она посмотрела на Максима, пытаясь понять, что только что произошло, — раньше он никогда не поднимал на неё руку и всегда был мягок. Но теперь, глядя в его глаза, она видела в них только пустоту и отвращение.       — Я не психичка... Я беременна, — жалобно вырвалось у неё. Ей стало тут же противно оттого, как сломлено прозвучал её голос. Это было ужасно.       — О боже! — удивлённо ахнула новая пассия Максима. — Ты спал с малолеткой! Максим побледнел, покраснел и так изменился в лице, что Ника невольно оскалилась в улыбке. О, эта чёртова беременность так его испугала! Он больше не казался Веронике взрослым и мужественным, он был таким же, как и всё мужики, — не более чем трусливым ребёнком, боящимся ответственности. Она должна была понять это ещё тогда, когда он перестал отвечать на звонки без объяснения причин. Он даже не нашёл в себе силы расстаться по-человечески. Поэтому, когда у Ники неожиданно задержались месячные, а два теста на беременность, на которые она потратила последние личные деньги, дали положительный результат, она решила привлечь Максима к ответственности самым позорным из всех возможных способов. У всех на глазах устроить шоу. К тому же он кинул её в чёрный список во всех мессенджерах и соцсетях! Словно она была какой-то как психованной сталкершей! Вот она ею и стала, нужно же соответствовать ожиданиям.        «Хотя лучше бы это был просто обман ради мести», — ощущая безнадёжность, подумала Ника.       Максим, не церемонясь, схватил Нику под локоть, рывком поднимая её на ноги. Ситуация развернулась отвратительная, и не в его пользу. Вокруг него были одногруппники, которые уже смотрели с осуждением и насмешкой. Какая сенсация! Обрюхатил школьницу. Позор. Ника улыбалась злобно и надменно, несмотря на боль в руке, которую с силой сжимал Максим. Большего он всё равно не мог сделать. Он огляделся по сторонам и чуть не волоком оттащил Нику в сторону, подальше от чужих ушей и глаз. Впрочем, шило из мешка уже вынули.       — Иди сюда и не ори. Позоришь меня!       «Это ты позоришь себя», — обессиленно подумала Ника, с трудом поспевая за парнем. У неё болели ладони, и она в бессильной злобе сжала их в кулаки.       — Совсем с дуба рухнула, беременна она? Я защищался! Это ты... нагуляла, шлюха! — от такого заявления Ника чуть снова с ног не свалилась, но удержалась через силу. Чтобы она ещё хоть секунду стояла на коленях перед этим ублюдком. Чёрта с два!       От этого подлого и ложного обвинения Ника вся вспыхнула. Как он мог подумать о подобном. Он был у Ники первым и единственным. Она бы никогда не изменила. Она не была совсем конченной, чтобы трахаться со всеми подряд. Правда всё равно оказалась достаточно конченной, раз выбрала ублюдка.       Снова зачесалась рука отвесить пощёчину. И Максим, предчувствуя опасность, отпустил Нику и отшатнулся назад.       — Не, дорогая моя, это не моя проблема!.. — голос его стал выше от страха, и Ника, посмотревшая в его глаза, вдруг почувствовала отвращение. Ей расхотелось злиться и пытаться отстоять себя в глазах этого идиота. Справится и сама. Так было всегда и всегда будет. Она развернулась на пятках и, не сказав больше ни слова, пошла прочь. В спину трусливо было брошено: — Забудь мой номер и, блять, не приходи сюда больше, шваль.       «Какой же он мудак», — хмыкнула Ника, уже не чувствуя ни прежней ярости от предательства, ни гнева от несправедливого обвинения. Накатило опустошение. Она больше не собиралась унижаться. ***       На выходных Рома Нику не видел, до понедельника он всё ещё оставался под сильным впечатлением от сцены, свидетелем которой случайно стал.       Вечером в пятницу он покопался в своих заначках, зачем-то думая дать Ники денег на аборт, хотя был абсолютно посторонним человеком. Но в итоге отложил эту идею. С его стороны было бы совсем глупо вмешиваться в чужую личную жизнь, в конце концов, Нику он знал от силы неделю и совсем не чувствовал к ней симпатии. Она скорее вызывала в нём недоумение и страх. ***       На занятиях она вела себя как обычно, хотя казалась молчаливее и задумчивее. Рома усиленно делал вид, что ничего не знает, хотя ему постоянно казалось, что он ведёт себя слишком очевидно. К тому же Ника иногда так смотрела на него, словно заранее осуждала его поведение, однако позже он понял, что она просто задумывалась о своём. Из школы они вышли, когда время перевалило за семь. Здание казалось безлюдным и оттого пугающим. Коридоры были тревожно пусты и темны.       Рома шёл немного позади Вероники, всматриваясь в её размытый в потёмках силуэт. Он порывался заговорить, чтобы развеять эту неприятную инородную тишину, но так и не смог. У входа в школу стоял охранник, он порывисто спрятал только что вынутую сигарету, испуганный неожиданным появлением учеников.       — До свидания, — вежливо попрощался Рома, поймав на себе раздражённый и подозрительный взгляд. Тут же захотелось оправдаться и объясниться. — Мы... занимались… — едва слышно прошептал Рома одними губами. Ника, идущая впереди, развернулась на пятках на предпоследней ступеньке и спрыгнула с неё спиной вперёд, она смотрела на него, насмешливо приподняв брови.       — Перед кем ты оправдываешься?! — фыркнула она. Рома почувствовал, как краснеет.       — Я…       — Мне плевать, — громко пресекла она и продолжила мягче, но не с такой презрительностью: — И ему плевать. Всем плевать. Даже если бы мы там трахались. Главное, чтобы это не коснулось его.       — Да я... — Рома запнулся.       — Да я, — пародируя, проблеяла Ника. Они уже достаточно ушли от ворот школы, и она достала из кармана пачку сигарет. — Люди, конечно, любят попиздеть о чужом дерьме, но всё это, лишь чтобы чувствовать себя, родимых, не так хуёво. Знаешь же, эта... как там её... поговорка есть. Своя шкура ближе, — Ника поковырялась по карманам и даже сняла рюкзак, но зажигалки так и не нашла. Со вздохом она вытащила сигарету изо рта и вдруг обернулась и посмотрела на Рому. — Есть чем прикурить? Спички там? Про зажигалку не спрашиваю даже, паинька мальчик такую каку в рот не берёт, — она снова загнусавила, пародируя противный детский голосок.       — Перестань, — огрызнулся Рома, чувствуя себя, впрочем, совершенно беззащитным перед её злобой. К тому же он ощущал что-то, напоминающее вину, и совершенно не мог на неё злиться. — Нет у меня ничего.       Вероника усмехнулась, и выражение её лица было красноречивее любых слов. «Я же говорила», — читалось в нём. Рома отвёл взгляд и пнул кучку листьев, только начинавших опадать. Осень только вступала в свои права, но от влажной прохлады всегда было слишком зябко.       — И вообще, не лучше ли не курить в твоём-то положении, — невольно вырвалось у него, и он тут же закрыл себе рот рукой. Он совершенно не ожидал, что его желание уколоть Веронику побольнее в отместку обернётся подобным.       Реакция Ники не заставила себя ждать — она выронила сигарету, ошарашенная его заявлением, и на секунду замерла, наверное, думая, как лучше спрятать труп Ромы, после того как убьёт его, а потом порывисто развернулась и в два шага приблизилась к нему. При этом он почувствовал такое давление, что невольно отступил назад, весь её вид напоминал ему яростную кошку, вздыбившую шерсть, чтобы казаться больше. И у неё действительно это получалось.       — Какая. Сука. Тебе. Распиздела? — отчеканила Вероника каждое слово. Маленькой ладошкой она уверенно схватила его за шиворот куртки и дёрнула вниз. Рома замер не в самой удобной позе, не в силах пошевелиться от чужой ауры. — Об этом всей школе уже известно, что ли, раз даже до такого дятла слухи дошли? А ну отвечай, сраный жополиз.       — Нет, я... — Рома снова запнулся, но выражение лица Ники, которая в этот раз не была готова дразниться и ждать его мямленья, заставило его сглотнуть ком в горле и продолжить: — Нет, я случайно увидел тебя в пятницу около колледжа с твоим парнем. Я шёл к брату, он живёт неподалёку… а то, что ты сказала тогда, все слышали, кто рядом был... В школе никто не знает, по крайней мере, я не рассказывал.       — Ещё бы ты рассказал, придурок, — рывком Ника отпустила ворот Ромы, и он наконец распрямился. Казалось, она была удовлетворена его ответом. Потом она вдруг снова приблизилась к Роме и угрожающе прошептала, несколько раз ткнув ему в грудь пальцем: — Слушай сюда, ты, мамкин подъюбник, засунь свой язык в жопу и помалкивай. Будь паинькой, ты это умеешь…       Последнее она сказала уже спокойно и отвернувшись. В этот момент она показалась ему уставшей, он даже больше не чувствовал себя оскорблённым её обзывательствами. Захотелось взять её за руку, но он одёрнул себя.       «Наверное, у меня стокгольмский синдром», — подумал он, зачем-то продолжая идти за Вероникой, хотя их пути уже довольно давно должны были разойтись. В итоге он довёл её до подъезда. Некоторое время она стояла молча, звеня ключами в кармане куртки, словно о чём-то думала. Рома неуверенно подошёл сзади и коснулся её локтя.       — Может, я могу помо... — в следующее мгновение руку обожгло ударом, и Рома поспешно отдёрнул её.       — Не смей лечить меня! — закричала Вероника, и голос у неё был такой болезненно сломленный. — Помочь он захотел! Знаю я таких помощничков! Не лезь ко мне больше. Ты меня не знаешь! И не думай, что знаешь!       Давно хлопнула перед носом входная дверь, а Рома так и остался стоять на крыльце, глупо моргая.       «Как цунами прошлась».