Когда будет снег

      Много лет назад       — Ты считаешь это нормальным? — спросил Гоша и сплюнул под ноги Павлову.       — Что именно? — Павлов отшагнул и прислонился к поверхности из толстого цветного стекла.       Гоша раздул бычьи ноздри, ударил Павлова в тоненькое плечо.       — Ты же покрасился блядь, это нормально? Ты чё, пидор?       Павлов ничего не ответил. Он уставился на состряпанную Викой из параллельного класса стенгазету позади моей головы.       А я смотрел мимо его покрашенных в чёрный волос на красивое когда-то, оформленное в СССР окно из квадратов тёмно-синего и зелёного цветов. Из таких стёкол, наверное, делают пивные бутылки. А сейчас они местами разбиты, и в полости этих квадратиков валяются скомканные пожелтевшие бумажки.       Если бы то, что я сейчас вспоминаю, было описано в художественном тексте, опытные редакторы и чинные критики сказали бы, что в момент экшен-сцены персонаж не заглядывается на декор и не описывает. Но я заглядывался тогда.       Я вообще старался поменьше думать и не цепляться к зашкварным эмо-шмоткам Павлова (незашкварным было покупать китайскую одежду на рынке). Но рядом с пацанами стоял напротив него и, бывало, выдавал тоже что-то колкое в его адрес.       — Ну скажи же, Серый? — Гоша шлёпнул меня по плечу легонько.       — Ага.       Прозвенел звонок, и больше в этот день Павлова не трогали.       В большую перемену вышли на улицу без курток и шапок, мимо погрозившей нам бабули-сторожа. Предвкушали выкурить помятую сигу. Мороз сразу защипал за уши и нос, а ветер добрался до наших пупков под толстовками. Снег налипнет на обувь, и мы нанесём скучающей уборщице грязи, когда вернёмся обратно. Тогда ещё не заставляли приносить сменку.       Иногда сравнивал нашу четвёрку с культовой в то время четвёркой из «Южного парка». Гоша — это Картман, потому что такой же толстый и злой. Саня — Кайл, потому что постоянно с Гошей в контрах, пускай и дружеских. Синица, наверное, Стэн. А я — Кенни. Не только потому, что ношу куртку с плотным капюшоном без шапки, но и потому, что мне кажется иногда — не все понимают, что я хочу сказать на самом деле.       У нас что-то вроде негласной традиции — раскуривать сигарету фирмы «Ява». Стреляли сиги у трудовика. До того, как его выставили за пьянство. Схема была проработанной: главное, не стрелять больше одной в день, а то трудовик начнёт ворчать и не даст. Но и стрелять должен не один и тот же всё время, а то трудовик начнёт ворчать и не даст. График попрошайных дежурств был таким: Я, Синица, Гоша, Саня, потом снова я и так далее.       С трудом у нашей четвёрки проблем не было, одни «отлично». Вообще, среди всех в классе только у Павлова была тройка, мы, конечно же, советовали ему ходить на уроки труда для девочек. К нашему веселью присоединялся трудовик, и мы уже подшучивали над Павловым впятером. Но несмотря на наши успехи в этом мужественном предмете, с трудом в более широком понимании у нашей четвёрки было… у кого как.       Саня и Гоша частенько списывали мою домашку за тысячную долю секунды до того, как прозвенит звонок. У Синицы тоже можно было списать, но он приговаривал: «Эх вы, распиздяи!». И Саня с Гошей предпочли обращаться ко мне.       В тот день курили за углом школы, чья планировка напоминала букву «Н», если посмотреть на неё из окна «свечки», где живёт Саня. «Свечка» — потому, что единственный торчащий многоэтажный дом в нашем районе.       Передавали сигарету по кругу, критиковали популярную тогда субкультуру эмо. Проходились по пидорским зауженным джинсам. Обсуждали солиста токийского отеля, или, как принято было тогда — солистку, которой «ябвдул», если бы не знал, что это мужик.       Безжалостно сосали фильтр до почернения. И запах дешёвого табака сменялся запахом жжёной пластмассы (в фильтре нет пластмассы, но могу сравнить его только с этим запахом).       Синица затянулся с неудовольствием, передал сигарету Гоше и спросил:       — Кто фильтр завафлил?       А я почему-то засмотрелся на банки Синицы, обтянутые темно-зеленой водолазкой. Стоило ему согнуть руку в локте, и его бицепс наливался до размеров небольшой дыни.       Все напряглись при его важном вопросе.       — Это Саня, — предположил Гоша и, затянувшись, передал сигарету мне.       Я затянулся — фильтр и правда был мокрый — и передал сигарету Сане.       — Эй, у меня губы сухие, — Низкий Санин лоб напрягся. — Это у тебя губы толстые, сальные.       И Гоша насупился. Он и правда имел приличный такой круп, от которого комплексовал и ходил в качалку, пропуская день ног, чтобы накачать только верхнюю часть тела. Его ответка последовала незамедлительно:       — А знаешь, что ещё у меня сальное? Хуй! Разрешаю использовать, как гигиеническую помаду, чтобы губы не трескались.       — Пошёл ты, — усмехнулся Саня.       Гошин панч всем зашёл, мы с Синицой одобрительно поджали губы, напоминая мем с Бараком Обамой. Но Гоша не умел останавливаться в нужном месте, и это смазало триумф:       — А ещё, если губы сухие, иди с Павловым засосись. Попроси его, пускай смазывает тебе губы каждые пять минут своим язычком.       — Фу бля, — прокомментировал Саня. А Синица покачал головой и затушил почерневший бычок между большим и указательным пальцами.       — Ты больно часто вспоминаешь о Павлове, — заметил Саня. — На переменах всегда самый первый к нему цепляешься, проходу не даёшь. Не пидорок ли ты часом?       — Не, я не такой, я вообще даже на хуи смотреть избегаю, даже когда ссым рядом. Все нервно переглянулись. К чему этот довод?       — Потому, что встанет? — спросил Синица.       — Ой, идите нахуй!       Все засмеялись.       — Господа, градус накаляется, — сказал я.       А Саню с Гошей уже нельзя было остановить. Раззадоренные, они были готовы бодаться до последнего. Гоша захватил Саню за шею, чтобы почесать костяшками темечко, Саня его повалил на землю. Завязалась борьба.       — Хватит тискаться, мальчики, — сказал Синица. — Не при всех же!       Драчуны злобно зыркнули.       — Господа, градус накаляется, — повторил я.       — Мы больше не можем доверять друг другу, — констатировал Синица, скрестив руки так, чтобы его бицепсы смотрелись ещё внушительнее.       Наши дни       Моросит. Но достаточно тепло для летнего дня. У отделения морга стоит ПАЗик. Приветствую пожилую матушку Синицы, говорю какую-то дежурную соболезнующую фразу. Она бросает рассеяно: «Привет, Серёжа». Жму руку Гоше с Ромой, которые курят рядом с урной у крыльца. Саня смотрит на всех извиняющимся взглядом. Он притащил с собой девочку, едва достающую ему до волосатой коленки, торчащей из-под выглаженных шорт. Неловко киваю бывшей жене Синицы — Вике. Она же игнорирует меня и не удостаивает даже кивка своей короткостриженой русой головой. На Вике чёрная блузка и юбка до колен. Она точно чувствует себя чужой. Это все, кто пришёл. И все, наверное, чувствуют себя чужими, кроме матушки покойного. Хотя и она будто не до конца понимает, куда пришла и что произойдёт дальше.       — Он был самым умным в нашей компании, — говорит Гоша, выбросив бычок и подойдя к матери Синицы. Он отирает потный лоб неловко, будто, извиняясь, что сморозил чушь. Из-под рукава футболки в этот момент выглядывает грубая зеленая татуировка кинжала. Я мысленно дорисовываю розу на эфесе рукоятки, скрываемой рукавом.       Телосложение Гоши в профиль напоминало букву «Р». Он сильно растолстел после того, как откинулся с зоны. Это был последний раз, когда собралась наша героическая четвёрка, и все тогда надрались, как свиньи. Все, кроме Синицы, который поглядывал тогда на смартфон, ему нужно было ехать рано утром в Москву.       Мать Синицы отвечает Гоше что-то, что сложно расслышать, и заговаривает с Викой о каком-то кулинарном рецепте и своих болячках, тоже не совсем внятно. Вика учтиво кивает, вставляя уточняющие комментарии, когда речь о кулинарии, и сочувственно хмыкает, когда собеседница перескакивает на болячки.       Работники задерживаются с выносом тела. Мы с парнями стоим, переминаясь с ноги на ногу (поймал себя на мысли, что называю нас парнями, пускай нам уже и по 28). Дочка Сани садится на корточки у бордюра и метёт веточкой землю. Мать Синицы переключилась на разговоры о рассаде, а Вика неустанно кивает.       Наконец, выносят гроб с открытой верхней частью. Синица поседевший и чужой, потому что в пиджаке. Хотя не Синица уже, а Евгений Синицын. Даже сейчас его лицо выглядит обеспокоенным. Кажется, что он откроет глаза, уставится в смартфон и скажет нам, что ему некогда и надо ехать в Москву.       Мать Синицы уже не выглядит рассеянной, её морщинистые сухие щеки увлажняются. Она не может оторваться от гроба.       Двое работников прикрывают гроб, загружают его в ПАЗик через заднюю дверцу и говорят, что пора ехать. Один из них садится за руль. Как заходим, каждый бросает взгляд на гроб в задней части салона. Сажусь с Гошей, мать Синицы с Викой, Саня со своей дочкой. Едем все молча, кроме Саниной дочки, которая засыпает папу вопросами о дяденьке из гроба и о том, будет ли так лежать и папа?       По пути глохнет мотор, и работники выходят его «реанимировать».