Когда будет снег

      Много лет назад       — Мы должны это сделать, иначе не сможем доверять друг другу, — сказал Саня, улыбаясь. — Давайте-давайте, садитесь в круг, смелее!       Нет, мы не дьявола тогда призывали.       — Только осторожнее, без лишних движений! — предупредил Гоша.       — Лучше синица в руках, а? — заржал Саня.       — Ну вы и долбаёбы, конечно, — произнёс Синица.       С этим сложно было поспорить.       Мы задёрнули шторы и организовали закрытый показ в квартире у Сани. Комната хорошо отапливалась, и мы разделись до футболок. Врубили на компьютере фильм со странным сюжетом, сели в круг и каждый робко положил руку на ширинку товарища, сидящего справа. Все, понятное дело, сидели неуютно, скрывая это смешками, но каждый был полон решимости. Мы должны были проверить, кто из нас на самом деле является пидором.       Гоша заявил, что у него не должно случиться стояка «по всем законам физики», но нам следует бояться.       — Ты что, импотент? — спросил его Синица.       — Ты понял, о чём я! — выпалил Гоша с видом серьёзным.       Моя рука (бес)покоилась на ширинке Гоши, а рука с рельефным предплечьем Синицы на моей.       На мониторе голый мужчина принимал душ, и камера брала самые разные ракурсы. Потом сей мужчина, очень, кстати, накачанный, встретился в раздевалке с парнем, уступающим ему в габаритах, но не в габаритах своего храброго сердца! Оба были в трусах. Они разговорились и, кажется, начали хвалить могучие формы и рельефы холмистых тел друг друга (английский я плохо понимал). Кажется, тот, что помоложе, стал показывать мужчине борцовский приём, но перестарался и не хотел отпускать из захвата. Тогда мужчина вырвался, завязалась нешуточная борьба. Оба норовили стянуть друг с друга трусы, и, когда это произошло, боролись абсолютно нагие. Такое зрелище, наверное, наблюдали в древней Греции на олимпийских играх! Наблюдали борьбу двух голых мускулистых мужчин, и в этом не было ничего гейского. Наверное.       Конечно же, просмотр сопровождался шутками и диким хохотом, от которого рука покидала ширинку товарища, но смеющемуся тут же наказывали, чтобы он не нарушал условия, и тот с тяжёлым вздохом возвращал руку обратно.       Я тоже угарал с остальными, но почувствовал вдруг, как кровь начинает приливать туда, куда у Гоши «по всем законам физики» просто не может. И пока я подбирал слова меткие достаточно, чтобы завершить этот эксперимент и не накликать на себя подозрений, образовался мой роковой уступ. Уступ, за который запрещено хвататься, даже если летишь в бездонную пропасть.       Я испуганно посмотрел на Синицу, ведь он был мой проверяющий. Он же взглянул на меня удивлённо, но отвернулся, стараясь не подать виду, что это случилось.       Возвращаясь в прошлое, я очень долго пытался найти подходящее объяснение тому, что со мной случилось, и почему я тогда восстал против природы своей.       Помимо испуга, испытал злобу. Злобу на нестабильную свою физиологию. Со мной, бывало, иногда, что я эрегировал, сидя в трясущемся автобусе, при этом в поле видимости были только бесформенные тётеньки за 40, в т.ч. и кондуктор, от этих тётенек не отличавшаяся. Это просто тряска. Вибрации. Тут что-то случилось похожее. Это просто трясущаяся от смеха рука Синицы на моём члене вызвала вибрацию, раздражающую нервные окончания. Вокруг точно не было ничего сексуального, только мужики!       — Ну всё, поржали и хватит, — заявляет Саня и убирает руку с ширинки Синицы.       — Ага, слился, — сказал Гоша. А потом, засмеявшись, крикнул. — Да у него член как мачта поднялся, смотрите, трусы сейчас выпрыгнут!       Я даже вздрогнул, потому как подумал, что речь обо мне. Но Гоша просто подкалывал Саню. Все посмотрели непроизвольно на ширинку обвиняемого, но никаких подозрительных возвышений не обнаружили.       — Ага. Шишка дымится, сейчас стены ебать начну, — засмеялся Саня. А потом, опомнившись, сказал вполголоса. — Не орите, пожалуйста, соседка услышит, она любит мамке моей жаловаться, типа я музыку громко слушаю.       А       Гоша издал мужественно-слащавый стон, наподобие тех, что были в фильме. Саня треснул его по затылку.       О       Тут же Синица издал похожий звук. Потом я.       ОАУФФОООООАОАОАОААААА       Мы наперебой начали стонать, кричать и хрюкать, пока нас не спугнули гулкие удары со стороны соседской квартиры.       — Долбаёбы! — закричал Саня, уши у него были красные.       Нами было заключено, что эксперимент прошёл «вхолостую». Ни у кого не встал, пидоров среди нас нет. Но Синица и я знали чуть больше…       Наши дни       Не стоит священник над гробом, не произносит речь, как в американских фильмах. Работники открывают верх гроба, говорят, что можем попрощаться. И мы молчим, но смотрим.       Тяжело смотрим в лицо, которое видим последний раз. Боковым зрением замечаю, как вздрагивают обречённые плечи матушки Синицы и слышу её всхлипы, но слушаю тишину. Вика тоже плачет. Горче матери покойного, чуть не рыдает. Всё же матушка Синицы уже выплеснула самую горечь бессонными ночами и понимает, что осталось только отпустить. В отличие от Вики.       Мне тоже хочется плакать от бесконечных сожалений, но не перед парнями. Выплакаться успею, если мне и правда это нужно.       Гроб аккуратно опустили в могилу.       Земля ударяется о крышку и растёт над ней. Вика отворачивается и пытается не зарыдать во весь голос, ловит воздух ртом. Матушка Синицы обнимает её, прижимаясь утомлённым лицом к её плечу.       Возвращаясь к ПАЗику, едва не сбиваю маленькую девочку. Я и забыл, что она здесь. Она совершенно притихла, понимая значимость ритуала. И смотрела круглыми глазами на всё.       Когда поехали обратно до морга, один из работников, полный сострадания, предложил выпить, смотря то ли на меня, то ли на Гошу. Я покачал головой, и работник опрокинул стакан.       От морга идём к матушке Синицы. Она живёт неподалёку. Её квартира, пускай и с недавним ремонтом, дышит Советским Союзом. Выносим раскладной стол в большую комнату и ставим под большой медной люстрой, сбоку от потёртого серванта с чайным сервизом.       Вика с матушкой Синицы накрывают на стол, раскладывают тарелки с приборами под приготовленную старательно еду. Салатницу с оливье, миску с селёдкой под шубой, кутью, широкую тарелку бутербродов с копчёной колбасой. Бутылку охлаждённой водки, к которой парни постесняются притронуться, она так и будет стоять, потея. Дочке Сани наливают лимонад.       Слышны только звон вилки о тарелку, скрип стульев и чавканье Гоши, который не считает, что издавать звуки ртом во время еды — это неприлично. Даже просьбы передать что-то со стола не всплывают в жидком молчании. Саня, не обделённый ростом, тянется к закускам чуть ли не через весь стол, чтобы передать дочке. Девочке скучно, она ёрзает.       Но мы всё же заговариваем. Пытаемся заговорить. Вспоминаем о преподавателях в школе, со многими из которых матушка Синицы знакома лично. Вика, правда, молчит, погружённая в мысли. Она познакомилась с Синицей только в десятом классе, когда наши параллели были соединены, а Саня с Гошей пошли в техникум.       Она наслышана была о Синице, любовалась издалека и робела перед ним. А он, наоборот, начал активно за ней ухаживать. Очень активно. А про меня Синица почти что забыл, хотя мы и сидели с ним за соседними партами.       Уходить рано неловко, а сидеть дольше неуютно. И мы засобирались через часа полтора, вслед за Саней, который сказал, что ему надо отвезти дочку домой. Матушка Синицы прощается и благодарит за то, что пришли. И мне так жаль её сейчас! Мне не было её так жаль, когда я встретился с ней на улице и она сообщила о смерти сына, не было так жаль, когда она последний раз смотрела в безжизненное лицо своего чада. Больше всего жаль её сейчас, когда мы уходим. То, что Вика остаётся с ней, немного успокаивает меня. Надо бы мне навещать свою старушку-мать почаще. Не могу представить, как ей одиноко после того, как я съехал.       — Жена уже должна вернуться, — говорит Саня сразу же, только мы вышли из подъезда. — Верну дочку и посидим? Мне жутко хочется напиться.       Мне тоже хочется.