Особенный

      Всё чувство от удовлетворения спасённой жизни Брэндону Вандеру исчезло в тот миг, когда Гермиона решила занести это в дневник. Последние дни пролетали в суете, и, только взглянув на дату, она вдруг осознала, что завтра двадцатое.       20 августа.       Завтра исполнится год.       Год с того дня, когда её мир рухнул, сгорел и обратился в прах.       Да, в чём-то она походила на феникса, которому удалось восстать из пепла. Но это возрождение стало возможным только через жертву — ценой перемен, которые слишком дорого обошлись её сердцу.       Год назад, ровно завтра, умер её сын. Теперь Гермиона знала, что он погиб ещё до рождения, так и оставшись внутри неё, но этот день навсегда остался для неё его днём. И днём рождения, и днём смерти.       Грудь сжало так сильно, что она судорожно выдохнула. В памяти тотчас вспыхнули эмоции — горе, злость, тоска, такая острая, что темнело в глазах.       Северус вошёл так тихо, что она и не заметила его, пока он не взял её за руку и не спросил, всё ли в порядке.       Но слов не было.       Как объяснить ему?       Она не думала о разговоре, когда спросила его, помнит ли он, какое сегодня число. Всё её внимание было сосредоточено только на том, что завтра они должны пойти в тот самый сад.       Северус предложил пойти сразу, но Гермиона знала — это ничего не изменит. Это должно произойти именно завтра.       Глаза защипало, слёзы подступили к векам. Ей нужно было сказать ему хоть что-то, намекнуть, насколько тяжёлым оказался её сегодняшний день.       Она попыталась произнести: «Это день, когда умер мой сын». Но слова застряли. Даже назвать это «днём его смерти» оказалось невозможно — горло словно сжалось, отказываясь пропускать эти звуки.       Его мягкое прикосновение к её разуму, которое обычно успокаивало, сейчас отозвалось, как скрежет по стеклу. Эмоции рвались наружу так яростно, что она не могла их сдерживать. Северус отшатнулся, поражённый тем, что увидел.       Не желая больше открывать ему весь этот поток боли, Гермиона опустила взгляд в дневник, стараясь собрать остатки сил. Обозвать этот день «днём смерти» она не могла, но вот объяснить иначе… Голос сорвался в глухом шёпоте:       — У него день рождения.       Северус понял. Его реакция — притянуть её к себе и обнять — сказала больше слов. Гермиона вцепилась в его руки и уткнулась лицом в шею. Слёзы, наконец прорвавшиеся, чуть ослабили внутреннее давление. Голова ныла от напряжения.       Северус медленно гладил её по спине, бормоча тихие слова утешения.       Его тепло, его поддержка и его способность понять хотя бы часть её боли удержали её от того, чтобы окончательно уйти под воду горя. Она смогла отгородиться ровно настолько, чтобы дышать и думать. Когда волна схлынет, она попробует объяснить всё словами.       — Это день… Александр… день, когда он… — голос снова предал её.       Северус напрягся, тело его стало каменным, но через секунду он крепко сжал её и коснулся губами её волос.       — Завтра тот день, когда его не стало. Ты не обязана это произносить.       Слёзы снова хлынули из глаз, и Гермиона прижалась к нему так крепко, как только могла.       — Останься со мной. Просто будь рядом.       — Сам дьявол не вырвал бы меня из твоих рук, — глухо отозвался Северус, крепко прижимая её к груди.

***

      Сон так и не пришёл к ней той ночью. И дело было не в жаре: напротив, последнее время Гермиона часто зябла без причины.       Кошмары. Она лежала без сна, держа ладонь на пояснице Северуса — просто чтобы убедиться, что он рядом. Когда её разбудил первый приступ, она задыхалась и плакала. Точнее, это Северус разбудил её — большими тёплыми руками, которые гладили её кожу и шептали, что всё это лишь сон.       В её сне Рон пробрался в Паучий тупик.       Живот снова сжался от боли, когда в полумраке всплыло лицо Александра. А затем — лицо Рона, искажённое, приближающееся. Гермиона кричала, разя его заклятием за заклятием, но он не останавливался.       Она чувствовала себя беспомощной.       Веснушчатые руки превратились в когти, а лицо стало чужим, древним, вампирским.       Прежде чем когти дотянулись до девушки, Северус встряхнул её — и она очнулась в тишине их спальни.       Сон был таким реальным, что Гермиона проснулась, схватившись за живот — словно Александр всё ещё был там. Но живот был пуст, округлившийся лишь от лишних ужинов и недостатка движения.       Северус заснул снова, как только убедился, что с ней всё в порядке. А вот Гермиона уже не могла. Она боялась, что сон вернётся, и лежала неподвижно, чувствуя, как подкашиваются ноги, даже лёжа в кровати.       Она повернулась к Северусу лицом, положила ладонь на спину и прислушалась к его дыханию. Он лежал на животе, и его храп был скорее тихим урчанием. Дыхание — ровное, глубокое. И Гермиона сама невольно стала повторять этот ритм.       Не желая поддаваться сну, девушка изо всех сил боролась с ним, даже когда веки налились свинцовой тяжестью. Она зевнула, чувствуя, как неодолимая дремота окутывает её сознание, но продолжала сопротивляться. Она моргнула.       И в этот миг сработала защита — по коже пробежала знакомая тревожная рябь. Холодная паника прокатилась по позвоночнику, и Гермиона резко вскочила с кровати. Что-то было не так. Оглядев себя и комнату, она с ужасом поняла: она снова беременна. И ей снова снился этот сон.       Но осознавать кошмар и быть в этом кошмаре по-настоящему — совершенно разные вещи. Гермиона вдруг ощутила раздвоение: она больше не была той, что лежала в постели. Теперь она стояла в стороне и наблюдала, как паника искажает её собственные черты, пока та трясёт Северуса, пытаясь разбудить.       Он не реагировал.       Всё происходило точно так же, как и раньше, с одной лишь разницей — на этот раз она была лишь зрительницей. Гермиона по-прежнему чувствовала этот всепоглощающий страх, но лишь как отголосок, наблюдая за происходящим со стороны. Её двойник тщетно пытается применить защитные заклинания, чтобы обезопасить себя и Северуса.       Как и всегда, Рон превратился в древнее существо с пылающими красными глазами, когтистыми лапами и длинными клыками, которые тянулись к ней.       Но тут всё замерло, словно кто-то поставил телевизор на паузу.       Что-то шевельнулось рядом.       Гермиона резко оторвала взгляд от застывшей сцены и посмотрела в сторону движения. Казалось, сама тьма сдвинулась с места и поползла.       Страх сковал её, когда она увидела, как из мрака формируется человеческая фигура. Она ожидала, что это каким-то образом проявился Волан-де-Морт — он был единственным, кого она помнила, способным так двигаться в тенях, но перед ней было нечто иное.       Это не человек. Жёлтые кошачьи глаза уставились на неё — это было единственное, что она могла разглядеть чётко. Огромный тёмный коготь протянулся мимо, сквозь неё и сомкнулся вокруг вампира-Рона, замершего над её телом.       — Спи, малышка, — прозвучал навязчиво знакомый голос.       И она увидела, как кошмарный мир вокруг потерял форму и рухнул во тьму. От этого голоса по её телу пробежал холод.       — Нужно быть настороже, кошмар не пойдёт на пользу ни тебе, ни ребёнку, — сказало призрачное существо, указывая на её живот, хотя даже во сне она уже не была беременна.       Гермиона хотела что-то сказать, но тьма накрыла её с головой, унося в небытие.       Её сон больше ничто не тревожило.

***

      День выдался ярким, солнечным и тёплым, лучи отражались от поверхности Чёрного озера, играя бликами. Всё вокруг словно противоречило её внутреннему состоянию. Гермиона надеялась на дождь.       Они вышли из дома сразу после того, как Северус закончил работу в лаборатории. Она не притронулась к еде и лишь мерила шагами комнату, прокручивая в голове странные кошмары. Это стало единственным отвлечением от мыслей о том, какой сегодня день.       Но пока они шли через Хогвартс к внутреннему двору Трансфигурации, чувство вины и горя не отпускало Гермиону. Доктор Шейд как-то сказала на одном из сеансов, что это — вина выжившего. И Гермиона не сомневалась в её правоте. Это отличалось от того чувства вины, что она переживала во время войны: глубже, острее, болезненнее. Но симптомы были те же.       Она сделала глубокий вдох, стараясь не прижиматься слишком сильно к Северусу, который вёл её, легко обняв за локоть, и сосредоточилась на их цели. В нише, где он когда-то пролил свою кровь, создавая безопасное место для её ребёнка, Гермиона снова ощутила волну благодарности. Северус сделал это ради неё. Ради них. Без просьб, без обязанностей.       Перед каменной книгой, вырезанной в стене, она обернулась к нему и, наклонившись, поцеловала в щёку.       — Ты можешь дать мне немного времени? Час, может, чуть больше?       — Конечно, — его рука скользнула к её талии, и он ответил на поцелуй. — Если я тебе понадоблюсь, просто пошли Патронуса. Я буду поблизости.       — Спасибо, Северус, — прошептала Гермиона, и в её голосе слышалась искренняя благодарность.       Он отпустил её, отступив назад.       — Приду в любую минуту, если позовёшь.       — Я справлюсь, — мягко возразила она и шагнула к стене. Его любовь была одной из немногих опор, которые удерживали её сейчас. Прижав ладонь к камню, Гермиона выдохнула:       — Summo Amore.       Дверь отъехала в сторону, впуская её в личный сад — и к месту упокоения её сына. Она вошла, и стена за ней закрылась с тихим скрежетом.       Свет падал каскадом сквозь стеклянный потолок, но благодаря толстым каменным стенам внутри царила прохлада. За надгробием Александра по стене вились лозы бугенвиллии, усыпанные белыми, жёлтыми и оранжевыми цветами. Их аромат едва уловимо наполнял воздух. Но Гермиона не смотрела на цветы. Её взгляд сразу упал на надгробие. Она шагнула вперёд, чувствуя под ногами мягкую траву.       — Привет, малыш, — прошептала она, проводя пальцами по имени, выведенному магией Северуса. — Сегодня тот день. Когда… — слова застряли в горле. Она не могла назвать это днём его смерти. Пусть это было глупо, ведь она говорила с камнем, а не с ребёнком, — язык не поворачивался. Гермиона прислонилась лбом к прохладной плите, и по щеке скатилась слеза. — Это твой день рождения.       Она долго сидела молча, одной рукой опираясь на камень, а другой рассеянно гладя живот. Свеча, которую Северус когда-то зажёг, всё ещё горела, и она старалась не касаться её огня. Наверняка там была искра губратианского пламени.       Мысли невольно вернулись к Северусу и к тому, как сильно изменился за этот год их мир. Как много они прошли и как выросли вместе.       — Ты бы его полюбил, — тихо сказала Гермиона. — Представляю, как ты бы обвёл его вокруг пальца… — она сглотнула, улыбаясь сквозь слёзы. Это было больно и сладко одновременно — думать о невозможном.       — Он хороший. Намного лучше, чем… тот мужчина, что был рядом тогда, — её губы дрогнули. — Иногда мне кажется, что я сама придумала Северуса. Слишком уж он хорош, чтобы быть правдой, — Гермиона фыркнула сквозь слёзы. — Каждый день жалею, что не смогла спасти нас, любимый. Что не держу тебя на руках, не целую твои пальчики. Северус бы защитил нас. Жаль, что я не знала этого раньше.       Слова прозвучали особенно громко в тишине сада.       — Паучий тупик был бы другим, если бы ты был с нами. Наверное, ты походил бы на меня в детстве и уже лепетал свои первые слова. Я не ходила до года, но в девять месяцев болтала без умолку. Нам пришлось бы убрать с полок всё повыше…       Картина неожиданно вызвала смех. Абсурдность образа — ребёнок в Паучьем тупике — на миг вытолкнула из неё горечь.       — Представляю, как бы злился Северус, что ты вцепился зубами в его книги. Он бы, конечно, ругался, но долго злиться не смог бы, — сквозь смех сказала она.       В животе что-то неприятно скрутилось. Подступила тошнота. Гермиона зажала рот рукой и отстранилась от камня. Приступ так же быстро ушёл, как пришёл. Она покачала головой.       — Последние недели чувствую себя ужасно. Наверное, всё от стресса. Не хочу идти к Шейд — скажет, что у меня язва. А Сангвини вечно твердит про железо… — она криво улыбнулась. — Не хватало ещё горстки зелий в расписание.       Она вздохнула.       — И не знаю, вернусь ли к работе через неделю. Боюсь оставлять Северуса одного на учебный год. Когда я сбежала сюда, я просто спасалась бегством. Но… мне понравилось преподавать. Надеюсь, у директрисы будут хорошие новости.       Она всё продолжала говорить, то делясь воспоминаниями, то позволяя себе мечтать. Со стороны это выглядело бы странно, но в одиночестве Гермиона чувствовала облегчение. Она знала лучше многих: мёртвых не вернуть. Но говорить с ними — можно.       Позади послышался скрип камня. Гермиона обернулась и увидела Северуса, прислонившегося к дверному проёму.       — Я только хотел проверить, как ты, — тихо сказал он.       Она кивнула, взглянула на надгробие и вытерла глаза.       — Всё в порядке. Хочешь войти?       — Не хотелось бы нарушать твоё уединение, — голос его звучал напряжённо.       — Входи, Северус, — покачала она головой и похлопала по траве рядом с собой.       Он закрыл дверь и подошёл. Сев на колени, положил ладонь ей на спину.       Гермиона посмотрела на него: лицо уставшее, плечи ссутулились.       — С тобой всё в порядке?       Северус взял её руку, поцеловал тыльную сторону ладони.       — А с тобой?       — Немного лучше, — призналась она и прижалась к нему, всё ещё держа ладонь на камне. — Я разговаривала с ним.       Он лишь тихо хмыкнул. Гермиона знала: здесь он всегда чувствовал себя чужим. Но она сжала его руку, показывая, что его присутствие значит для неё больше, чем слова.       — Я рассказывала ему про дом. И про тебя.       — Надеюсь, в хорошем свете, — пробормотал Северус, обнимая её. Он никогда не осуждал её за эти разговоры.       Она усмехнулась сквозь усталость:       — Нет, только самое плохое.       — Разумеется, — сухо заметил он.       Подкатила новая волна тошноты, и Гермиона снова зажала рот рукой. Ей нужно было поесть и выпить зелья, иначе день снова закончится в постели.       Северус убрал прядь с её лица.       — Ты в порядке?       Она кивнула.       — Просто не ела с утра. Организм протестует.       — Упрямая женщина, — проворчал он и взглянул в сторону. — Хочешь, я отведу тебя перекусить?       Накатила очередная волна тошноты. Она опустила подбородок к груди, стараясь дышать носом. Пришлось несколько минут бороться с приступом, и лишь когда он отступил, Гермиона смогла выдохнуть:       — Да… пожалуй, так будет лучше.       Она снова коснулась ладонью надгробия. Этот жест всегда её заземлял, возвращал ощущение связи, давал опору и облегчал боль.       Северус поднялся, отряхнул колени и посмотрел на неё сверху вниз.       — Мы можем вернуться сюда после того, как ты поешь. Если захочешь.       — Думаю, я справлюсь, — тихо ответила Гермиона. Она наклонилась и коснулась губами холодного камня, представляя, что целует лоб своего мальчика. — Я люблю тебя, Александр, — прошептала она и, закрыв глаза, глубоко вдохнула.       Северус протянул ей руку, и она позволила ему помочь подняться. От резкой смены положения голова закружилась, и Гермиона, вцепившись в его предплечье, дала миру стабилизироваться, прежде чем отпустить его.       Северус смотрел на неё с тревогой, словно хотел задать десятки вопросов, но не решался.       Она перевела взгляд на свечу у надгробия, и внутри зашевелилось любопытство.       — Северус?       — Да, — отозвался он, удерживая её под локоть.       Гермиона указала на пламя.       — Это губратианский огонь?       Уголки его губ дрогнули, бровь чуть заметно приподнялась — в этом движении чувствовалась гордость.       — Да.       Ответ только вызвал новые вопросы. Она знала, что такой огонь мог создать лишь опытный волшебник, готовый вложить частицу собственной сущности в пламя.       — Но как?..       — Альбус, — коротко ответил Северус, прикрыв глаза. — Я многому научился у него. И этот секрет — один из тех, что он мне доверил.       Каждый раз, когда Гермиона думала, что уже не способна любить его сильнее, Северус удивлял её чем-то ещё.       — Значит, он будет гореть вечно?       — В этом и смысл «вечного пламени», — сухо произнёс он, но глаза выдали мягкую усмешку.       Живот громко заурчал, и Гермиона вздохнула, поворачиваясь к двери, всё ещё держа его за руку.       Он не сразу пошёл за ней, тихо шепнув:       — Я позабочусь о твоей маме.       Глаза Гермионы защипало. Впервые он обратился так, словно говорил с Александром напрямую.       — Что ты сказал? — спросила она дрожащим голосом.       На его губах мелькнула лёгкая, почти смущённая улыбка.       — Тот, кому это было предназначено, услышал. А теперь пойдём, ведьма, пора тебя накормить.       Не дав ей ответить, Северус обнял её за плечи и мягко вывел из сада. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как горечь скорби растворяется в тепле благодарности и тихой радости.

***

      Без ведома двоих, Золотая нить натянулась крепче и завязалась узлом на одном конце.

***

      Боль и тошнота становились только сильнее. В следующие три дня Гермиону то бросало в жар, то в озноб, и почти всё, что она пробовала, вызывало рвоту. Даже лёгкий бульон не задерживался надолго, не говоря уже о питательной добавке, которую Северус приготовил из-за её нехватки железа. Всё тёплое организм безжалостно отвергал. Единственным, что приносило облегчение, оставались ледяная вода — настолько холодная, что Гермиона шутила про экспедицию на Эверест, — и простое холодное яблочное пюре.       Температуры у Гермионы не было — и именно это удержало Северуса от того, чтобы немедленно увезти её в Святого Мунго. Но Гермиона рассудила иначе: раз у неё не было жара, расстройства желудка или резких перепадов температуры, значит, поводов для срочной госпитализации действительно не было. Ни одного признака, который обычно заставлял ведьм и волшебников обращаться к целителям.       И Северус, и сама Гермиона не раз проводили диагностику, пытаясь найти источник недомогания. Но все заклинания показывали одно и то же — никаких заболеваний. У неё появилось подозрение, что тело наконец-то дало сбой от накопленного стресса.       Стрессовые болезни были вовсе не редкостью. И, Мерлин, она могла бы наполнить все котлы в Хогвартсе одним только собственным стрессом. Это был не первый раз, когда тело требовало от неё остановиться, но никогда раньше реакция не была такой сильной. Обычно она справлялась сама и не позволяла окружающим заметить, что с ней неладно.       Сейчас же рядом был Северус — партнёр, который волновался за неё куда больше, чем она привыкла. Он не раз напоминал: они оба пообещали заботиться о себе. Именно поэтому он следил за своей рукой, а она посещала Артимис Шейд. Оставлять болезнь без присмотра целителя означало нарушить это обещание.       Гермиона возражала: она уже заботится о себе, просто отдыхая, а это именно то, что ей всё равно прописали бы в Святого Мунго. Диагностика показала, что у неё нет ни магических, ни маггловских заболеваний. Она не была отравлена, на ней не лежало ни заклятий, ни сглаза. Северус владел теми же зельями, что и целители, только готовил их лучше. Честно говоря, Гермиона доверяла его рукам больше, чем их. Целитель не смог бы предложить ничего, чего они не сделали бы сами. Поэтому она вновь и вновь пыталась убедить Северуса: поход в больницу принесёт только вред. Если причина — стресс, то необходимость объясняться с чужим целителем, переживать, кто её там увидит, только усугубила бы её состояние. В глубине души она знала: больница добавила бы ей лишнего напряжения, и болезнь затянулась бы надолго.       Она даже сказала Северусу, что он вполне справляется с ролью целителя. Он хмурился каждый раз, когда слышал это. Но это был не тот ледяной профессор Снейп, чьей грозности боялись студенты, а домашний, почти мягкий хмурый взгляд, который словно говорил: «И почему я это терплю?»       И всё же Северус делал всё возможное, чтобы облегчить её состояние. Он варил зелья, пополняя домашние запасы, подавал ей лёгкий суп или бульон, а когда они не шли — переходил на воду и яблочное пюре. Держал её волосы, когда приступ тошноты накрывал снова. Заботился с такой внимательностью, какой Гермиона раньше никогда не знала. Да, он ухаживал за ней и прежде, но тогда это было связано с тяжёлыми травмами или сотрясениями. То, что теперь он относился так бережно к её «обычной болезни», вызывало у неё двоякие чувства. Ей казалось, будто она тратит его силы впустую. Даже когда Северус уверял, что не оставит её одну и что у него нет дел важнее, чем она. Всё, что нужно было по работе, он уже переслал Джорджу Уизли, и тот справлялся быстрее, чем Северус рассчитывал.       Гермиона была благодарна хотя бы за то, что не мешала его делам. И всё же она чувствовала себя обузой, и это угнетало сильнее, чем сама болезнь. Именно поэтому раньше она предпочитала справляться в одиночку. Рон никогда не стал бы ухаживать за ней — даже когда делал вид, будто изменился ради ребёнка, он воспринимал её утреннюю тошноту с раздражением и оставлял одну. На его фоне забота Северуса казалась чем-то невероятным. Иногда она даже боялась, что это какая-то иллюзия, ловушка, но быстро отгоняла эти мысли.       На четвёртый день Гермиона смогла проглотить не только яблочное пюре, но и немного супа, который Северус приготовил для неё, и даже добавку, пусть её вкус и вызвал сожаление. Наконец-то в организм поступило больше питательных веществ, чем за последние дни. К счастью, потому что Северус уже достиг предела своего терпения. Он настоял: если до приезда Минервы ей не станет заметно лучше, Гермиона пообещает добровольно отправиться в Святого Мунго.       Она восприняла это обещание как знак, что всё идёт на поправку. Пусть не завтра, но вскоре ей станет легче — настолько, чтобы Северусу не пришлось больше тревожиться. Всё, что оставалось, — продолжать есть, чтобы вернуть силы и заняться делами, которые она наметила на остаток лета.       Однако стоило Гермионе попробовать на обед ещё немного супа, как организм дал понять, что говорить о выздоровлении было рано. Она осилила всего пару ложек — и желудок тут же болезненно сжался, грозясь тут же избавиться от еды. Гермиона отодвинула тарелку, сморщилась и покачала головой.       — Если съем ещё хоть ложку, потеряю и то, что уже удалось съесть.       Северус поднял взгляд от книги, которую начал читать после того, как принёс ей суп. Для этого он даже трансфигурировал кресло прямо в спальне — хотел быть рядом, если ей вдруг станет хуже. Он уже ворчал, что не нуждается в её помощи, когда будет готовиться к бесконечным подъёмам и спускам по лестницам в новом учебном году. Теперь он лишь посмотрел на неё, тяжело выдохнув.       — Я хотя бы рад, что твоя болезнь не заразна.       Гермиона ощутила прилив раздражения и на миг захотела просто спрятаться под одеяло. Но сильнее было желание снова объяснить ему, что ничего страшного не происходит. Она не умирала, это не был конец света.       — Я же говорила: это стресс. Это способ моего тела заставить меня притормозить, — повторила Гермиона, убирая тарелку на тумбочку. Такое уже случалось раньше, и она знала, что случится ещё. Стоило слишком долго работать на износ — и организм требовал остановиться.       Северус закрыл книгу, положил её на колени и пристально посмотрел на неё.       — А я говорю: это не похоже на правду. Если бы стресс мог вызывать такие вещи, я до сих пор болел бы после войны. Тебе нужен целитель, потому что домашний уход результата не даёт.       — Я болела несколько недель, когда всё наконец закончилось, — парировала Гермиона. То, что он не испытывал подобного, вовсе не значило, что у неё не могло быть иначе. Она скрестила руки и прижалась спиной к подушке, пытаясь сдержать нарастающее давление внутри. — Ты тоже был не в лучшей форме. И это было так же неприятно, как и сейчас.       Он выдохнул, уголки губ чуть дрогнули.       — Но ты всё равно очень хорошенькая.       Гермиона удивлённо вскинула брови, плотнее закутавшись в одеяло. Ей снова стало холодно, хотя минуту назад она начинала согреваться.       — Самая безумная вещь, которую ты когда-либо говорил.       — Ты больна, — спокойно заметил Северус, будто она чего-то не понимала. — Это не умаляет твоей красоты. Просто…       Договорить он не успел: желудок сжал её в тиски и не ограничился угрозами. Гермиона едва успела наклониться к ведру, как её вырвало. Несколько минут она оставалась, перегнувшись через край кровати, пока не убедилась, что приступ стих. Затем схватила полотенце и вытерла лицо.       Измотанная, она откинулась на подушки, нахмурилась:       — Ты что-то говорил?       Северус закатил глаза и едва заметно покачал головой.       — Я сказал, что ты всё ещё красива. Даже если пытаешься украсить нашу спальню собственными внутренностями.       У Гермионы возникло желание поспорить, ведь он явно сошёл с ума, если мог всерьёз так думать. Но вместо этого она взяла стакан воды. Нужно было отделить привычное прошлое от того, что он предлагал ей сейчас. Северус не издевался, он был добр. А злиться на это — значило бы вести себя глупо.       Она закрыла глаза, повторяя себе: перед ней не Рон. Это не насмешка, не упрёк. Просто забота. Но близость болезни ко дню рождения Александра путала мысли, и пришлось усилием воли отогнать их прочь. Когда Гермиона открыла глаза, Северус наблюдал за ней с явным беспокойством, слегка склонив голову. Она сделала робкий глоток воды, убрала горечь во рту и тихо сказала:       — Спасибо. Я тоже тебя люблю.       — Да, и я тебя люблю, — его лицо немного смягчилось, и он отложил книгу на её прикроватный столик. — Но если к завтрашнему дню тебе хотя бы чуть-чуть не станет лучше, ты всё равно пойдёшь к целителю. Хочешь ты этого или нет.       Тяжело выдохнув носом, Гермиона уступила, не в силах больше спорить.       — Я знаю. Просто надеюсь, что смогу продержаться достаточно, чтобы выпить чаю с Минервой.       — Я как раз собираюсь использовать её, если ты решишь упрямиться, — губы Северуса тронула ухмылка. — Ты ведь прекрасно знаешь, как она тебя защищает.       От самой мысли о том, что Минерва узнает о её болезни, внутри всё сжалось. Мир вовсе не обязан знать, как она себя чувствует. Резкая реакция удивила её саму — но причина была очевидна: если МакГонагал подумает, что Гермионе нездоровится, та ни за что не оставит это без внимания. Либо лично уведёт её к целителю, либо даже вытащит Поппи Помфри из отпуска. Гермиона прижала стакан воды к груди и скрестила руку на груди, пытаясь заглушить тошноту.       — Это нечестно.       — Это — Слизерин, — спокойно поправил Северус, вставая из кресла.       Он обошёл кровать, легко наклонился и поцеловал её в макушку.       — Я схожу за ещё одной кружкой чая. Хочешь супа? Или чего-нибудь ещё?       От одной мысли о супе её передёрнуло.       — Нет… только воды, пожалуйста. И, может быть, немного крекеров, чтобы успокоить желудок.       — Конечно, — кивнул он и вышел.       Гермиона устало застонала и поставила стакан рядом с нетронутой тарелкой супа, от которого её совсем отвернуло. Устроившись в постели, она плотнее укрылась одеялом. Хотелось хотя бы немного прийти в себя к приезду Минервы — не потому, что это было необходимо, а просто чтобы не сталкиваться с её заботой.       На самом деле с ней всё было в порядке. Нужно только время и отдых.       Но сама мысль о том, что кто-то узнает о её слабости, вызывала мучительное смущение. Хотелось спрятаться, страдать молча и дождаться, пока можно будет снова выглядеть «нормально». Она закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как от одной мысли, что её болезнь станет кому-то известна, грудь сжимает в тисках.       В глубине сознания тут же ожил знакомый голос. Будто Рон снова рядом: «Ну что ты, это не так страшно. Все болеют. Не драматизируй». Слова, которые она слышала раньше, зазвучали в памяти фоном — и именно они толкали её снова прятать симптомы, вставать с постели, убеждать Северуса, что она в порядке. Уговаривать его не тратить на неё время, не беспокоиться, ведь если он здоров, то и поводов для тревоги нет.       И вдруг её осенило с такой ясностью, что дыхание перехватило.       Если бы на её месте лежал Северус, такой же больной, она бы не отступила, пока не убедила его обратиться к целителю. Она бы сама не находила себе места от беспокойства.       Её глаза забегали из стороны в сторону, пока мысль окончательно не прорезала сознание.       Северус ни разу не сказал ей, что она отнимает его время. Он только повторял, что переживает. Что из-за неё плохо отдыхает, потому что не может иначе.       А она всё это время исходила из другого опыта — из брака с Роном, где болезнь означала лишь неудобство для кого-то ещё.       Мерлин всемогущий… Она до сих пор жила так, будто это было нормой.       Всё её сопротивление идее пойти к целителю строилось на… чём? На мнении человека, который никогда не ставил её интересы во главу угла.       Глупее и быть не могло.       Осознание этого вызвало вспышку ярости.       Разве не это удерживало её от помощи столько лет? Разве она не обещала себе стать мудрее, не слушать его язвительные слова, а заботиться о себе по-настоящему?       И вот она сидит здесь — с мужчиной, который любит её, который хочет заботиться и единственное, чего добивается, — чтобы ей стало легче. А она всё ещё живёт по правилам человека, который этого от неё никогда не хотел.       Гермиона зажмурилась, едва не зарычав от досады.              Она прятала свою болезнь, потому что боялась показаться слабой. Думала, что станет обузой, бесполезной, неудобной — лишь потому, что не выполняет чужих ожиданий. Тех самых, которые когда-то диктовал Рон.       Но Рона давно не было в её жизни. И всё же он продолжал управлять ею.       Из груди вырвался тихий, яростный рык разочарования.       Она вдруг представила, будто это Северус ведёт себя странно и напрасно беспокоится, а не она сама. Но на деле именно Гермиона упрямилась и отказывалась видеть очевидное.       Это она спорила, твердя, что поводов нет, — и даже умудрилась обвинить его в ошибке, хотя будь ситуация обратной, сказала бы ровно то же самое.       Они ведь дали друг другу слово: заботиться о себе и друг о друге. Северус держался обещания, а вот она уронила квиддичный мяч.       Проведя ладонями по лицу, Гермиона осторожно спустила ноги с кровати, придерживаясь за тумбочку, чтобы не потерять равновесие. Резкое движение вернуло тошноту, и ей пришлось сглотнуть, стараясь не дать телу перечеркнуть внезапное прозрение.       Она злилась — яростно, почти до слёз. На себя, за то, что не поняла раньше. За то, что упрямство её было направлено не туда. Вместо того чтобы цепляться за старые привычки, ей следовало бы упрямо бороться, чтобы прошлое не повторилось. Чтобы не разрушать то, что они с Северусом строили вместе.       — Северус! — вырвалось у неё, когда она подалась вперёд. Несколько прядей выбились из её причёски и упали на плечи.       На лестнице сразу послышались быстрые шаги, и вскоре он уже стоял на коленях рядом с ней.       — Что случилось?       — Прости. Ты был прав, — выпалила Гермиона, чувствуя, как голова кружится от того, что она резко села. — Я вела себя глупо и упрямо. Я не хочу продолжать этот порочный круг, даже не осознавая, что повторяю старые ошибки.       — О чём ты говоришь, Гермиона? — в его голосе звучало тревожное тройное эхо беспокойства. Одна ладонь легла ей на шею, другая — на лоб. — Тебе хуже? Температура?       Его пальцы были прохладными, и только теперь она поняла, что ей снова стало жарко. Гермиона подняла на него взгляд — ей нужно было объясниться, чтобы он понял.       — Нет… дело не в этом. Я пряталась. Точно так же, как он заставлял меня прятаться, когда я болела. Рон всегда делал вид, что ничего не происходит, что нельзя портить чужие ожидания. Я привыкла скрывать, и сейчас делала то же самое. Это было глупо. Ты всё время был прав.       — Я часто бываю прав, — сухо заметил Северус, широко раскрыв глаза. — Но признаюсь, в этот раз я не вполне понимаю, в чём именно.       Гермиона обхватила его руку у своей шеи и прижала к груди, словно ища опору. Всё стало таким ясным, что даже ошеломляло.       — В том, что мне нужен целитель. Помоги мне принять душ… а потом отвезёшь меня в Мунго?       — Но у тебя нет жара, — осторожно возразил он, убирая выбившуюся прядь с её лица. Было видно, что его озадачил этот резкий разворот на сто восемьдесят градусов.       Она покачала головой.       — Мне всё равно. Я знаю, мы договаривались: никакой больницы, если не будет температуры или улучшений к завтрашнему дню. Но ты был прав. Мне нужно туда.       — Хорошо. Как скажешь, — кивнул Северус, поднимаясь.       Гермиона обвила его шею руками, когда он помог ей встать. Она ощущала благодарность — без его поддержки не смогла бы удержаться на ногах: живот снова сводило, и равновесие подводило.       — Давай приготовим тебе душ и чистую одежду, — сказал он, ведя её в ванную. Его лицо всё ещё хранило тень беспокойства.       И это стало для Гермионы шагом против самой себя — против старых условностей, против привычного молчания. Да, впереди оставались холмы, на которые придётся подниматься, чтобы окончательно избавиться от страхов и комплексов, привитых браком с Роном. Но сейчас она сделала первый шаг.