Особенный

      Всё сложилось куда лучше, чем Гермиона могла предположить. Если бы год назад ей сказали, что она будет ужинать с Гарри, Джинни и Северусом за одним столом, где царит атмосфера лёгкости и взаимопонимания, она сочла бы это за безумие.       Но чудо действительно произошло.       Когда Гарри наконец полностью расслабился, Гермиона с удивлением отметила перемены в Северусе. Напряжение покинуло его черты, ядовитые нотки исчезли из голоса, а в разговоре появилась неожиданная теплота. Он даже позволил себе пару беззлобных шуток в адрес Гарри — настоящее свидетельство перерождения.       Позже, когда Северус вошёл в спальню после душа, от него пахло свежим мылом, а влажные волосы тёмными прядями спадали на лоб. Гермиона инстинктивно подвинулась, освобождая ему место. Дождавшись, когда он устроится, девушка повернулась к нему, положив голову на подушку так близко, что их дыхание смешалось в один такт.       — Как ты? — прошептала Гермиона, обвивая его тело рукой.       Северус усмехнулся почти беззвучно.       — Разве не мне положено задавать этот вопрос?       Его губы мягко коснулись её щеки.       — Со мной всё хорошо, просто устала, — ответила она. — Но я знаю, как ты переживал.       Раньше она никогда не видела его таким встревоженным. Она всегда считала, что у Северуса нет ни нервов, ни уязвимых мест, но теперь понимала — просто не было подходящего повода это продемонстрировать. Её беременность стала для него настоящим испытанием, и теперь каждая мелочь, казалось, вызывала у него беспокойство.       Северус прижался лбом к её лбу, и его тихий вздох был полон облегчения.       — Поттер, по крайней мере, доказал, что способен провести один вечер, не выставив себя полным идиотом, — пробормотал он, и Гермиона не смогла сдержать тёплую, понимающую улыбку.       — Он, возможно, и способен на большее, но это было бы уже неспортивно, — с лёгкой насмешкой заметила Гермиона, нежно проводя ладонью вдоль его спины.       — Согласен, — отозвался Северус с приглушённой усмешкой. — А что ты чувствуешь теперь, когда часть твоих друзей в курсе?       Гермиона ненадолго задумалась, затем слегка отстранилась, чтобы встретиться с его взглядом в полумраке.       — Наверное… облегчение. Я волновалась куда меньше, чем предполагала, — поделилась она.       — Рад это слышать, — тихо произнёс он, притягивая её ближе.       Гермиона устроилась поудобнее, положив голову на его плечо. Под её щекой ритмично и учащённо стучало сердце Северуса, словно отзываясь на его скрытое беспокойство. Она прильнула к нему, вдохнула знакомый запах его кожи и прошептала в темноте:       — Северус?       — Да?       — Что я могу сделать, чтобы ты перестал так переживать? — спросила она, поднимая взгляд.       Ей искренне хотелось знать, чем может помочь. Сейчас, чувствуя неожиданное спокойствие, она просто желала подарить ему ту же уверенность, что он не раз дарил ей.       Его пальцы мягко скользнули по её волосам, затем опустились вдоль спины.       — Не знаю, — после паузы признался он.       — Я понимаю, — тихо ответила Гермиона. — Это пугает. Мне тоже страшно. Я боюсь до дрожи, но… мы справимся.       Северус крепче прижал её к себе. Его губы коснулись её затылка, и она едва уловила сдавленный шёпот:       — Я боюсь, Гермиона. Боюсь, что не смогу стать тем, кто тебе нужен… что буду недостаточно хорош.       В этих словах не было привычной ему иронии или раздражения — сквозь них прорывался настоящий, глубокий страх. Сердце Гермионы сжалось: она знала это чувство, ведь сама переживала нечто похожее, даже если не находила слов.       Она приподнялась, нежно обняла его лицо ладонями в темноте, словно пытаясь запечатлеть каждую черту, и выдохнула:       — Северус, — проговорила Гермиона, нежно проводя большими пальцами по его скулам. — Ты более чем достоин. Гораздо больше, чем можешь себе представить.       Он накрыл её ладони своими, и во взгляде его появилась редкая глубина.       — А если я окажусь неспособен быть отцом? — выдохнул он почти беззвучно. — Если мне не удастся дать вам всё необходимое?       — Это пустые опасения, — мягко, но твёрдо возразила она. — Ты раз за разом доказывал, какой ты чуткий и ответственный человек. А это — самое главное, что нужно ребёнку в отце.       Сделав паузу, она добавила чуть увереннее:       — А всё остальное… мы обязательно найдём решение вместе. Ведь мы в этой ситуации оказались вдвоём, да?       Северус чуть сильнее сжал её запястья и твёрдо кивнул.       — Безусловно. Я никогда не оставлю тебя одну.       Эти слова растворили последние остатки тревоги в душе Гермионы — так же, как она надеялась развеять и его сомнения.       — Тогда скажи, что именно тебя тревожит? — ласково попросила она.       — Всё, — прошептал он так тихо, что, не будь они так близки, она бы не разобрала его слов.       — Это естественно, — так же тихо ответила Гермиона. Глаза её уже привыкли к полумраку, и теперь она ясно различала черты его лица — уставшего, серьёзного, и впервые такого беззащитного.       Его пальцы медленно скользнули по её руке.       — Отчего ты так спокойна? — спросил Северус, и в голосе его слышалось лёгкое недоумение.       Гермиона и сама не чувствовала полной уверенности в своём спокойствии. В душе её жили те же страхи — о будущем, о беременности, о том, хватит ли им сил. Но под всеми этими тревогами таилось глубокое, почти интуитивное чувство — они на правильном пути. Объяснить это было невозможно, можно было только знать. Чувствовать, что всё будет хорошо.       Она встретилась с ним взглядом, и на её губах появилась тёплая, уверенная улыбка.       — Потому что ты со мной, Северус. И почему-то я твёрдо верю, что у нас всё получится. Да, мне бывает страшно. Но ещё я чувствую радость. Настоящую, глубокую радость от того, что нам выпал этот шанс. И это чувство перевешивает все страхи.       Северус долго смотрел на неё, а затем тихо, почти застенчиво спросил, не переставая гладить её руку:       — Ты и вправду счастлива?       В голосе его звучала лёгкая неуверенность, будто он всё ещё ждал, что услышит сожаление — будто реальность оказалась не такой, как она мечтала.       — Северус, я не могу даже подобрать слов, чтобы описать, как я счастлива, — прошептала Гермиона. Действительно, никакие слова не могли передать всю глубину её чувств. Но, глядя в его глаза, она вдруг осознала — он переживает то же самое. — А ты счастлив, Северус?       — Да, — тихо ответил он, ладонь его нежно коснулась её щеки. — Но, должен признаться, моё волнение, кажется, превосходит все разумные пределы.       Гермиона кивнула, прижавшись лицом к его тёплой ладони. Она прекрасно понимала причину его тревоги — у него было достаточно оснований для беспокойства. Всё, что с ними происходило, было абсолютно новым и совершенно неожиданным для них обоих. Вспоминая тот ужасный момент, когда она заболела и они решили, что случилось непоправимое, Гермиона ясно видела истоки его страхов.       Она лежала неподвижно, позволяя ему медленно, почти задумчиво проводить пальцами по её щеке. Его прикосновения были размеренными и нежными, словно он успокаивал не только её, но и самого себя. Вокруг них возникла особая, хрупкая близость, и Гермиона надеялась, что это тихое единение принесёт ему такое же умиротворение, какое чувствовала она сама.       Внезапно ей пришла на ум простая техника, которая когда-то помогала и ей справляться с приступами тревоги.       — Скажи, — тихо начала она, — если бы ты узнал об этом иначе… не в тот момент, когда думал, что я при смерти… было бы тебе сейчас легче?       Он ненадолго замер, не прерывая ласковых движений. Его голос прозвучал приглушённо, почти как шёпот:       — Не знаю…       Гермиона медленно убрала руку от его лица и потянулась под подушку в поисках палочки. Ладонью она по-прежнему прикрывала ему глаза, словно оберегая от своих действий до последнего момента. Пальцы сомкнулись на знакомой гладкой поверхности, лёгкий щелчок — и заклинание, направленное к прикроватной тумбочке, зажгло свечу мягким, тёплым светом. Его сияния хватило, чтобы ясно разглядеть черты его лица, не ослепляя ни его, ни себя.       В тёмных глазах Северуса читалось недоумение, брови были нахмурены.       Она взяла его ладонь в свою, а палочку отложила рядом с подушкой.       — Сыграешь со мной в одну игру? Всего на пару минут.       — Ты уверена в этом? — в его голосе прозвучала лёгкая настороженность, а взгляд стал изучающим.       Гермиона глубоко вдохнула, ненадолго задержала дыхание и только потом ответила:       — Представь на мгновение, что ты не знаешь о моей беременности.       — Но я не могу думать ни о чём другом, — с оттенком тревоги признался он.       Она приподнялась на локте, изящно изогнув бровь:       — А разве ты не мастер окклюменции?       — Попался, — отозвался Северус, устраиваясь поудобнее и опираясь спиной на изголовье кровати.       Гермиона внимательно следила за его лицом, отмечая малейшие изменения в выражении, пока он методично отсекал тяжёлые мысли. Она дала ему несколько мгновений, затем крепче сжала его руку.       — Готов?       — Да, — коротко кивнул он, сохраняя нейтральное выражение. Его взгляд стал чуть более отстранённым, чем она ожидала, но Гермиона надеялась, что её задумка сработает.       Она придвинулась к нему ближе, нежно убрала прядь волос с его лба и тихо улыбнулась.       — Северус, я люблю тебя, — прошептала Гермиона, и слова эти, такие простые, наполнили пространство между ними особым теплом.       — И я тебя, — отозвался он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — Надеюсь, мне удалось показать тебе это не раз.       Гермиона кивнула, нежно касаясь его щеки кончиками пальцев.       — Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Очень важное.       В его глазах промелькнуло лёгкое удивление.       — Что именно?       Она сделала глубокий вдох, представляя, будто говорит эти слова впервые — так, как хотела бы сообщить новость, если бы обстоятельства сложились иначе. Мерцающий свет свечи скользил по его чертам, и сердце Гермионы сжималось от переполнявшей её нежности.       — Это так волнительно… Я долго хранила это в себе. Но больше не могу молчать.       — Я весь внимание, — тихо проговорил Северус, его пальцы медленно перебирали пряди её волос.       — Северус… я знаю, мы этого не планировали. Но чудо само нашло нас, — призналась Гермиона. Это была чистая правда: даже целительница Шейд не смогла найти рационального объяснения. Всё происходящее казалось настоящим волшебством. И именно эта таинственность убеждала её — так и должно было случиться.       — Какое чудо? — в его голосе прозвучало неподдельное любопытство. Она не могла определить, продолжает ли он игру или действительно погрузился в момент.       Приподнявшись, Гермиона нежно поцеловала его и заглянула в тёмные, глубокие глаза.       — У нас будет ребёнок.       Тихий выдох Северуса отозвался в ней всплеском радости.       — Ты уверена?       К глазам подступили предательские слёзы. Она кивнула, смахивая их.       — Да, у нас будет ребёнок, Северус. Я беременна.       Его глаза расширились. Он привлёк её к себе, почти усадив на колени.       — Правда?       — Да, — подтвердила она, прижимая ладони к его груди. — И я невероятно счастлива! А ты?       — Вы с малышом… всё в порядке? — щёки Северуса порозовели, а на губах расцвела редкая, искренняя улыбка.       — Да. Ты уже и так прекрасно о нас заботишься, — прошептала Гермиона. Он и сам не осознавал, сколько уже сделал, и это поражало её: как мог человек, боявшийся стать плохим отцом, проявлять такую естественную заботу?       Он снова заключил её в объятия, осыпая лёгкими поцелуями её лицо.       — Тогда да. Я счастлив. Безмерно.       Их взгляды встретились и застыли на мгновение. В его глазах блеснули слёзы, и её собственные глаза ответили ему влажным блеском. Гермиона приблизилась, коснувшись носом его щеки, и глубоко вдохнула — столько чувств переполняло её грудь.       Именно так она всегда мечтала сказать ему эти слова. И теперь надеялась, что этот момент хоть немного облегчит груз его тревог.       — Думаешь, так было лучше? — тихо спросила она.       Северус издал сдавленный звук и прижался губами к её щеке. Его голос, вибрируя, прошептал у самой её кожи:       — Не знаю, какое волшебство ты только что совершила, Гермиона, но да. Это было… гораздо лучше.       В её груди вспыхнула тёплая волна облегчения. Это сработало. Возможно, и не панацея, но она и не стремилась к ней. Гермиона устроилась поудобнее у него на коленях, с облегчением прижавшись к его груди.       — Доктор Шейд говорила, что иногда такие упражнения — когда представляешь, как бы ты хотел, чтобы всё произошло, — помогают сознанию принять новую реальность. И тогда справляться с тяжёлыми переживаниями становится легче.       — Умная женщина, Лелиана Шейд, — тихо пробормотал Северус.       Она провела пальцами по его шрамам, ощущая подушечками знакомые неровности.       — Теперь тебе немного легче?       — Достаточно, чтобы почувствовать разницу. Спасибо.       Этого было достаточно. Если это сняло хотя бы часть тяжести с его души, если подарило ему передышку — значит, всё было не зря, даже если сама идея сначала казалась немного наивной.       Гермиона подняла голову и встретилась с ним взглядом:       — Я люблю тебя, Северус. И я хочу, чтобы ты знал — я безоговорочно верю в тебя.       Его взгляд был открытым, и ей не нужна была легилименция, чтобы прочитать в его глазах любовь и безмолвную благодарность. Он взял её за подбородок, большим пальцем нежно проводя по щеке.       — Я сделаю всё, чтобы быть достойным этой веры.       Предвосхищая движение Северуса, Гермиона сама потянулась к его губам, соединив их лёгким, почти невесомым поцелуем. В этом робком прикосновении таилось нетерпение и глубокая нежность. Обвив его шею руками, она приблизилась, позволяя поцелую стать глубже, увереннее. Прошли дни с тех пор, как они последний раз позволяли себе такое — и причина была не только в её недавнем недомогании. Гермиона догадывалась: Северус обращался с ней, словно с хрустальной вазой, боясь причинить малейшую боль. Но теперь, отвечая на её порыв, он забыл о страхах: его пальцы вплелись в её волосы, скользнули по спине, прижимая её так близко, как будто хотели стереть любое расстояние между ними.       Гермиону всегда восхищало, как много они могут сказать без единого слова. Она чувствовала, как с каждым прикосновением его тревога тает, уступая место доверию и покою. Его ласка была ответом на её молчаливое обещание: «Я сильна, я здесь, я с тобой».       Медленно опускаясь на простыни, они не прерывали поцелуя. Гермиона протянула руку — свеча погасла, и комната погрузилась в бархатную тьму, где остались лишь их переплетённое дыхание и тепло тел.       В этой темноте они шептали друг другу сокровенные слова, смешивая их с поцелуями. Их руки, губы, каждый жест говорили красноречивее любых фраз. Интимной близости в ту ночь не случилось — он и не был нужен. Главное уже произошло: они создали между собой пространство такой близости, которая значила куда больше физического соединения. Никакие иные доказательства не могли бы с такой ясностью передать, что они знали о чувствах друг друга.

***

      Другой конец Золотой нити затянулся узлом, навеки соединив две души, что она связывала. Узел этот был столь прочен, что даже древняя, изначальная тьма оказалась бессильна перед ним — отныне ничто и никогда не могло бы разорвать эту связь.

***

      Ей казалось невероятным, сколько вещей она успела распаковать за то лето, что провела с Северусом. Вместе они обходили комнату за комнатой, решая, что взять с собой в Хогвартс, а что оставить здесь. Для Гермионы, больше года обходившейся парой дорожных сумок, это было поразительно. Теперь её туфли стояли у порога рядом с его ботинками, платья висели в шкафу с её стороны кровати, а их любимые кружки стояли на кухонной полке.       Гермиона замерла в библиотеке перед внушительной стопкой книг, отложенных «для обязательного прочтения». Она размышляла, стоит ли тащить их все разом.       Позади неё Северус неспешно перебирал книги на полке. Вскоре он приблизился, держа под мышкой несколько томов, и остановился рядом.       — Знаешь, я действительно буду скучать по этому дому. Благодаря тебе он стал нашим, Гермиона.       — Наш дом, — тихо повторила она, встречая его взгляд. По телу пробежала знакомая волна нежности. За короткое время это место стало их настоящим убежищем, и ей тоже будет его не хватать. Но весной, когда они вернутся, их будет уже трое. Эта мысль заставила её широко раскрыть глаза: они ведь даже не обсудили, где будет жить ребёнок!       — Мерлин, Северус… а куда мы поселим малыша?       — Я думал об этом, — ответил он, слегка прочистив горло. — Ты могла бы пожертвовать своим кабинетом, если захочешь. Но, боюсь, вскоре нам всё равно придётся искать дом побольше.       Гермиона удивлённо подняла брови. Она была уверена, что он ни за что не согласится переехать.       — Но это твой дом. Я никогда не попросила бы тебя его покинуть. Ты здесь вырос.       — А ты — моя любовь. Моя родственная душа, — прошептал Северус, обняв её за талию и прикоснувшись ладонью к её животу. — Это наш ребёнок. И никакой дом не значит для меня больше, чем вы, — его губы коснулись её щеки, а объятия стали крепче. — Это всего лишь стены, Гермиона. Ты — то, что делает их домом.       Щёки Гермионы вспыхнули румянцем. Она накрыла его руку своей и рассмеялась, живо представив, как бы удивились их знакомые, услышав эти слова из уст сурового Северуса Снейпа.       — Если бы кто-то в Хогвартсе тебя подслушал, все решили бы, что я подмешала тебе любовное зелье.       — Всё, что я говорю тебе, предназначено лишь для твоих ушей, — фыркнул он, разжимая пальцы, чтобы заключить её ладонь в свою.       С притворным возмущением Гермиона закатила глаза и повернулась к нему.       — Конечно, нельзя же позволить, чтобы грозный профессор Снейп оказался нежным. Это будет крах всей твоей репутации.       — А разве у меня ещё осталась репутация? Я-то думал, ты её давно разрушила, ведьма, — пробурчал он в ответ.       Она расхохоталась:       — Я оставила тебе самые важные её фрагменты.       — Ну конечно, — усмехнулся Северус, кивнув в сторону стопки книг, на которую она только что смотрела. — Ты уже упаковала всё остальное? Или мы будем спорить только из-за твоего «чтива»?       Гермиона нахмурилась и снова посмотрела на книги. Да, всё было собрано. Осталась лишь эта стопка — и ещё один, давно откладываемый разговор. Она так долго его оттягивала. Обдумывала каждое слово, записывала мысли, пыталась разобраться в собственных чувствах. Но вести этот разговор в школе было бы неправильно. Там он был вынужден оставаться профессором, а здесь, дома, мог выслушать её просто как человек.       Она глубоко вдохнула, собираясь с духом.       — Северус, нам нужно поговорить. Это важно.       Он нахмурился и крепче сжал её пальцы.       — Что-то случилось?       — Хм… — Гермиона высвободила руку и повернулась в его объятиях так, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Мне нужно рассказать тебе о том, что сказала целительница Шейд в больнице.       В его взгляде тут же мелькнули подозрение и тревога, брови сдвинулись.       — Значит, есть нечто, о чём ты до сих пор умолчала.       Она и ожидала, что он рассердится. Но Гермионе нужно было время: всё обдумать, принять. Она надеялась, он поймёт — молчала она не из равнодушия.       — Я хотела подождать. Дать нам прийти в себя. Дать тебе возможность отдохнуть. Это не то, из-за чего несколько дней ожидания могли бы что-то изменить.       Его губы сжались в тонкую ниточку, взгляд стал пристальным.       — Хорошо. Но мне не нравится, что ты скрывала это.       Гермиона с облегчением вздохнула — он мог отреагировать куда резче. Она закрыла глаза и кивнула.       — Я понимаю. Но нам нужна была передышка. И мне — время, чтобы осмыслить всё самой.       — Понятно, — тихо отозвался Северус, откладывая книги на стол и охватывая её бёдра руками. — Что ж, говори.       Гермиона открыла глаза, встречая его тревожный взгляд.       — Моё тело ещё не полностью оправилось после болезни. Остались… последствия, которые могут создать риски, — она сделала паузу, давая словам прозвучать с нужной весомостью. — Для нас обоих.       Он замер, взгляд его забегал по её лицу, выискивая скрытую угрозу. Плечи напряглись, а пальцы впились в её талию с внезапной силой. Гермиона нежно приложила ладони к его груди, словно пытаясь смягчить это напряжение.       После тягостной паузы он наконец выдавил:       — Что именно грозит?       — Я хочу, чтобы мы просто жили дальше — как жили. Чтобы вспоминали об этих рисках лишь тогда, если они действительно проявятся, а не видели в них неизбежность. Понимаешь, Северус?       Она так боялась, что он поддастся панике, что снова начнёт относиться к ней как к хрупкому созданию, которое может разбиться от любого неосторожного движения. Гермиона хотела сохранить ту лёгкость и свет, что наполняли их с того вечера, когда они поделились новостью с Гарри. Она верила: именно это счастье, это трепетное ожидание малыша, станет их главной опорой и надеждой.       Северус медленно покачал головой:       — Возможно, я и смогу принять это, но лишь при одном условии — ты должна честно сказать, в чём именно заключаются эти риски.       Отступать было некуда. Гермиона могла лишь надеяться, что была права, откладывая этот тяжёлый разговор до последнего.       — Есть тридцатипроцентная вероятность, что я не смогу доносить беременность до положенного срока, — тихо выдохнула она.       Северус приподнял бровь, слегка склонив голову:       — То есть роды могут начаться преждевременно?       — Или… — Гермиона прикусила губу, заставляя себя произнести самое страшное вслух, — или мы можем потерять ребёнка.       — Нет, — его голос прозвучал приглушённо, в нём слышались и шок, и отчаянное отрицание.       Гермиона глубоко вздохнула и нежно взяла его лицо в свои ладони:       — Я знаю. Мне тоже было невыносимо это слышать.       Веки Северуса сомкнулись: трудно было понять, пытался ли он так справиться с нахлынувшими эмоциями или просто собирался с мыслями.       — Но ты упомянула, что есть опасность и для тебя самой…       — Любые роды связаны с риском. Просто существует небольшая вероятность, что я могу их не пережить, — объяснила она, намеренно избегая конкретных цифр. Сам факт существования угрозы был достаточно красноречив.       Внезапно она оказалась крепко прижатой к его груди, ощущая под щекой мягкую ткань мантии и твёрдые пуговицы. Гермиона обвила руками его плечи, а он ответил ей таким объятием, словно пытался защитить её от всего мира. Сквозь ткань она почувствовала, как он сдавленно прошептал её имя.       Она слегка отстранилась, чтобы не говорить в его сюртук, и, обняв его за шею, продолжила:       — Вероятность очень и очень невелика, но я должна была тебе сказать. Я не прошу тебя срочно что-то предпринимать и не хочу, чтобы ты жил в постоянном страхе. Я просто хочу, чтобы мы были готовы к худшему, но продолжали надеяться на лучшее.       — Почему ты не сказала мне раньше? — прошептал Северус, отодвигаясь ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом.       Гермиона смотрела на него с безграничной серьёзностью:       — Скажи честно — разве ты смог бы хоть немного отдохнуть на этой неделе, знай ты обо всём с самого начала?       — И как я смогу отдыхать теперь? — его лицо стало на оттенок бледнее, а в голосе зазвучала сдавленная, почти физическая боль.       Она готовилась к гневу, но не к этой пронзительной ране. Сердце Гермионы сжалось: в очередной раз она с поразительной ясностью ощутила, как глубоко этот человек способен любить. Она положила ладони на его предплечья и твёрдо произнесла:       — Потому что мы будем делать всё, что в наших силах. А остальное… остальное не в нашей власти. Помнишь, как я металась по любому поводу, когда только появилась в замке?       На лице Северуса мелькнуло лёгкое замешательство:       — До или после того, как я всё понял?       Гермиона не знала точного момента его прозрения и выбрала нейтральный путь:       — Думаю, после того, как ты попытался мне помочь.       — Да, — кивнул Северус, его брови сблизились в задумчивой складке, будто он пытался разгадать направление её мыслей.       — Помнишь, как ты тогда заставил меня сосредоточиться на дыхании, на простых вещах, которые я могла контролировать, чтобы вернуть себе равновесие?       Та утренняя сцена в башне, где он держал Гермиону, пока её мир рушился, до сих пор стояла перед глазами как воплощение опоры.       — Помню.       Опираясь на этот общий опыт, Гермиона попыталась донести до него главное:       — Вот и сейчас нам нужно относиться к беременности так же. Сосредоточиться на том, что в нашей власти.       — Например? — в его взгляде читалась беспомощность, смешанная с готовностью действовать.       Она не винила его: помимо всех тех зелий, что Северус уже приготовил для неё, реальных возможностей повлиять на ситуацию оставалось не так много.       — Мы можем следить за моим питанием, за всем, что попадает в мой организм. Следить, чтобы я достаточно отдыхала, давала телу всё необходимое для того, чтобы вырастить здорового малыша. Мы можем контролировать моё состояние и параллельно учиться — как растить детей в следующие семь месяцев. И главное — сосредоточиться друг на друге, наслаждаться каждым мгновением, которое у нас есть, — перечисляла Гермиона пункты, которые она так тщательно обдумывала и записывала в свой дневник.       Северус глубоко вдохнул. Его челюсть на мгновение напряглась, а веки сомкнулись. Гермиона дала ему время, позволив этим словам осесть в его сознании.       Наконец он открыл глаза и медленно выдохнул:       — Я не хочу, чтобы ты скрывала от меня подобное снова. Мне необходимо знать. Ты должна говорить мне сразу, если что-то пойдёт не так.       — Обещаю, — мягко ответила Гермиона, проводя пальцами по его щеке. — Но и мне нужно было время, чтобы принять это. Моё сердце разорвалось, когда я узнала, что, скорее всего, больше не смогу иметь детей. А теперь у меня есть этот шанс — с тобой. И, несмотря на все риски, я не могу представить ничего более желанного.       Она мысленно перебрала все возможные исходы, даже самые страшные, и где-то в глубине души твёрдо знала: оно того стоит. Ради их общего шанса она была готова пойти на любой риск.       Это было похоже на исполнение самой сокровенной мечты — того желания, которое она когда-то загадала в глубине души и которое теперь становилось реальностью. Гермиона верила, что оба они прошли через достаточно испытаний, чтобы наконец позволить себе быть счастливыми. Они заслужили этот шанс, заслужили то, о чём так долго молча мечтали. Северус тоже хотел ребёнка, даже если никогда не произносил этого вслух. Иначе зачем бы он приходил к целительнице Шейд наедине, чтобы узнать, может ли у него вообще быть потомство?       Гермиона улыбнулась ему и нежно прикоснулась к его губам. Поцелуй получился мягким и кратким, и вместе с ним она прошептала то, что до сих пор говорила вслух лишь однажды:       — Я так часто мечтала, чтобы отцом Александра был именно ты… И в каком-то смысле это желание сбылось. Любые риски того стоят, потому что теперь ты — отец моего ребёнка. Ты рядом со мной на каждом шагу, и мне не страшно, пока ты со мной.       Северус прижался лицом к её плечу, крепко обнял, и она ответила ему таким же сильным, почти отчаянным объятием.       Его низкий, с лёгкой хрипотцой голос прозвучал прямо у её уха:       — Ты намеренно пытаешься довести меня до слёз, ведьма. А я не планирую возвращаться в Хогвартс с красными глазами.       У самой Гермионы навернулись слёзы, и она прижалась щекой к грубой ткани его мантии.       — Именно поэтому я и сказала это здесь, а не там.       — Ты невыносима, — пробормотал Северус, а его ладони нежно скользнули по её спине.       Она рассмеялась, уткнувшись в его плечо:       — Но ты же меня любишь.       — До безумия, — тихо ответил он. И эти простые слова наполнили её сердце теплом и долгожданным покоем.

***

      В Хогвартсе царила непривычная тишина, какая бывает лишь в промежутках между учебными семестрами. По пустынным коридорам ещё не разносились звонкие голоса и быстрые шаги учеников — изредка их нарушали лишь неторопливые звуки шагов сотрудников, давно освоившихся в этих древних стенах. Сначала они поднялись в покои Гермионы — знакомые до боли, но после долгой разлуки показавшиеся удивительно чужими.       — Моя подопечная вернулась… да ещё и со змеёй, что притаилась в тебе, — провозгласила Медуза. В её голосе слышалось неподдельное волнение, а змеиные пряди волнообразно извивались, пока портрет восседал на своём каменном троне, сложенном из окаменевших врагов.       Гермиона с неожиданным облегчением взглянула на стражу её покоев. Это место и правда начинало ощущаться как возвращение домой. Живоглот тут же выскользнул из рук Северуса и запрыгнул в кресло, устроившись в тёплом солнечном пятне, словно никогда и не уходил.       Вскоре Северус оставил её, отправившись в свои подземные покои. Перед уходом он попросил, чтобы Гермиона, когда освободится, спустилась к нему, а не поднималась по лестницам — так будет безопаснее, пока она привыкает к новому положению.       На распаковку ушло совсем немного времени. Гермиона достала только самое необходимое на первые несколько дней, пока они не определятся, в каких комнатах им будет удобнее жить. Конечно, девушка предпочла бы остаться в своих светлых комнатах, но не стала бы настаивать, если Северус захочет остаться в привычном подземелье. В конце концов, они всегда могли найти компромисс — главное, что теперь они были вместе.

***

      На следующий день Гермиона оказалась в учительской, окружённая привычными лицами коллег. Комната, ещё недавно казавшаяся безжизненной в конце прошлого семестра, теперь наполнилась оживлёнными обсуждениями летних каникул.       Особенное оживление царило вокруг нового профессора маггловедения, который сразу привлёк всеобщее внимание. Гермионе он понравился ещё при первой встрече в прошлом семестре — в нём было что-то от харизматичного Локонса, но без притворной напыщенности, что делало образ одновременно ярким и подлинным.       Профессор Уильям Галлус, или просто Уилл, как он просил называть себя в неформальной обстановке, ранее работал на маггловском телеканале BBC, где вёл научно-популярные программы. Его учёная степень по биологии произвела на Гермиону особое впечатление, добавляя образу академической глубины.       Аккуратно уложенные каштановые волосы и безупречно сидящая мантия подчёркивали его профессиональность. В молчании он напоминал скромного учёного: сдержанный, вежливый, но обладающий таким голосом, который невозможно было игнорировать. Гермиона хорошо понимала это чувство — когда голос диктора буквально гипнотизирует слушателей.       Естественно, Северус откровенно недолюбливал Галлуса — он не скрывал этого с момента его назначения. Однако новый профессор мог подкрепить свои слова реальными знаниями: будучи полукровкой, он с детства свободно перемещался между мирами благодаря профессиям родителей — отца-эколога и матери-магического зоолога.       Несмотря на всеобщее внимание к новичку, некоторые коллеги всё же украдкой поглядывали на Гермиону и Снейпа. Профессор Вектор несколько раз извинилась перед Гермионой за неудобства, вызванные летним соглашением. Та, понимая её мотивы — особенно после объяснений Северуса о различиях в стипендиях, — приняла извинения. То, что Вектор не только подписала соглашение, но и заверила, что это последний год таких ограничений, принесло Гермионе долгожданное облегчение.       Профессор Синистра, напротив, не стала скрывать своего раздражения, заметив руку Северуса, лежащую на плече Гермионы. Её взгляд то задерживался на девушке с нескрываемым неодобрением, то резко отводился, словно она пыталась скрыть свои истинные чувства. Спустя несколько напряжённых мгновений Аврора направилась к ним.       — Как прошло твоё лето, Северус? — произнесла темноволосая женщина, делая вид, будто Гермионы вовсе не существует.       Северус вежливо кивнул, сохраняя невозмутимость.       — Наше лето выдалось прекрасным. А твоё?       Аврора Синистра скривилась, будто проглотила что-то кислое. Она фыркнула и дёрнула носом.       — Неплохо. Рада тебя видеть.       — Не сомневаюсь, — спокойно ответил Северус, наблюдая, как она удаляется.       Гермиона встретилась с ним взглядом. После мгновения безмолвного диалога она почувствовала лёгкое прикосновение к своему сознанию и без сопротивления позволила ему войти.       Что с ней?       Полагаю, — мысленно усмехнулся Северус, — она ревнует тебя.       Но почему? — удивилась Гермиона. — Я не помню, чтобы делала что-то, что могло бы вызвать её ревность.       Минерва как-то упоминала, что у неё к тебе симпатия.       Гермиона уловила лёгкую нить собственничества в его мыслях и поняла, что Северус заметил это по едва заметному движению её губ.       Не обращай внимания. Ты прекрасно знаешь, кого я выбрала.       Гермиона улыбнулась, нежно коснувшись его руки, лежащей на её плече.       — Добро пожаловать в новый учебный год, — произнесла Минерва, поднимаясь во главе стола. Шутки и разговоры постепенно стихли, когда все повернулись к директору. — Прежде всего хочу представить нашего нового сотрудника, профессора Галлуса. Он пришёл к нам из маггловской медиаиндустрии и будет преподавать маггловедение.       Профессор Галлус встал, одарив всех дружелюбной улыбкой, и кивнул коллегам.       — Благодарю за тёплый приём. Уверен, работать с вами будет одно удовольствие.       Северус тихо фыркнул, и Гермиона заметила, как Минерва бросила ему предупреждающий взгляд.       — Кроме того, профессор Грейнджер в этом году будет работать вместе с мадам Пинс, а в следующем займёт должность преподавателя арифмантики. Она сохраняет профессорское звание, поэтому студенты должны обращаться к ней соответствующим образом, — объявила директриса.       Собравшиеся за столом преподаватели выразили единодушное одобрение, но в этот момент Северус убрал руку с плеча Гермионы и сделал шаг вперёд.       — У меня есть связанное с этим объявление, Минерва.       — Конечно, Северус, — женщина отступила, давая ему слово.       Гермиона почувствовала, как тревога сжимает её горло. Они не договаривались сообщать коллегам о беременности сейчас, и мысль об этом заставила её пальцы непроизвольно вцепиться в подлокотники кресла.       Северус окинул собравшихся оценивающим взглядом и заговорил чётко, отчеканивая каждое слово:       — Вам следует знать, что между мной и Гермионой существуют романтические отношения. Возможно, для многих это не стало неожиданностью, но я считаю необходимым заявить об этом официально, учитывая моё формально более высокое положение в иерархии школы.       Гермиона глубоко вдохнула, молча надеясь, что на этом он остановится.       — Все вопросы, жалобы или дисциплинарные меры, касающиеся профессиональной деятельности профессора Грейнджер в этом году, будут решаться исключительно через Минерву. Между моими личными чувствами и профессиональными обязанностями проведена чёткая грань. Любой, кто попытается обвинить нас в фаворитизме — будь то ученик, родитель или коллега, — должен будет представить неопровержимые доказательства.       В комнате воцарилась гробовая тишина. Никто не шелохнулся, затаив дыхание под весомым взглядом Северуса.       — Более того, наши личные отношения не являются предметом для обсуждения в этих стенах. Это касается исключительно нас двоих, и если Гермиона не сочтёт нужным чем-то делиться — это её личное дело. Работа в школе не обязывает нас участвовать в сплетнях, подобно подросткам.       Гермиона почувствовала, как жар разливается по её щекам под пристальными взглядами коллег, будто пронизывающими воздух вокруг фигуры Северуса. Из её груди вырвался сдавленный, нервный смешок, и она инстинктивно коснулась его руки, ища опору.       — И, пожалуйста, не ожидайте от нас поведения, достойного подростков, — добавила она, собравшись с духом. — Мы намерены хранить свою личную жизнь за закрытыми дверями.       Минерва нарушила натянутую паузу, решительно хлопнув в ладоши.       — Северус затронул важный вопрос. В правилах школы нет прямого запрета на отношения между преподавателями, при условии соблюдения профессиональных границ. Я уверена, что вы с Гермионой со всем справитесь.       — В этом не сомневайся, — кивнул Северус, возвращаясь на место и вновь кладя руку ей на плечо — теперь уже с выражением открытой поддержки.       По залу прокатилась волна одобрительных реплик и кивков. Единственным исключением оставалась Аврора Синистра, на лице которой застыла маска неприкрытой неприязни. Гермиона предпочла проигнорировать её и встретилась взглядом с Невиллом. Тот одобрительно кивнул, и в его глазах читалось понимание.       Она беззвучно шевельнула губами: Обсудим позже, — и перевела внимание на слова директора.       — Отлично. Есть ли ещё что-то важное, Северус? — спросила Минерва, бросая взгляд на пергамент перед собой.       — Вам предстоит особенно внимательно оценить ситуацию с новыми студентами, особенно это касается старост факультетов, — пояснил Северус. — Изучите контрольные списки, разосланные летом. Если вы заметите у ученика малейшие признаки жестокого обращения или пренебрежения, немедленно сообщите мне или директору для принятия мер.       Профессор Галлус наклонился вперёд и вежливо поднял руку.       — Прошу прощения, но я, кажется, не получал подобного списка.       — В таком случае, — недовольно протянул Северус, — профессор Галлус, проверьте свой кабинет. Список будет доставлен вам незамедлительно.       — Благодарю, профессор Снейп, — учтиво ответил Галлус, сохраняя невозмутимое выражение лица.       Совещание тянулось дольше обычного: преподаватели обсуждали организацию новогодних праздников, предстоящую ротацию кадров и просто обменивались летними впечатлениями.       Всё это время Гермиона чувствовала, как нервное напряжение сковывает её желудок, а от действия утреннего зелья слегка подташнивало. Она терпеливо дождалась, пока они окажутся в уединении кабинета Северуса, прежде чем решиться высказать свои опасения.       — Я думала, ты собирался рассказать им о ребёнке? — тихо начала она.       — А ты разве хотела бы этого? — встречным вопросом ответил Северус.       Гермиона покачала головой.       — Нет… Просто я так нервничала. Я ещё не готова к таким объявлениям. Сначала нужно сказать Драко, Виктору и Невиллу.       Северус опустился на диван и притянул её к себе.       — Всё равно полагаю, что ты предупредишь Ирму, чтобы она не замучила тебя до смерти своей заботой.       — Обязательно, — кивнула Гермиона. — Я знаю, что Ирма умеет хранить секреты.              — Можно доверять ей, пока я сама не буду готова рассказать остальным.       Северус рассмеялся, покачивая головой.       — Она не такой уж непробиваемый бастион, как тебе кажется, но подобную тайну без веской причины не выдаст. Поппи в курсе?       Гермионе хотелось спросить, почему он сомневается в Ирме, но она решила отложить этот разговор. Желудок по-прежнему неприятно сводило.       — Целительница Шейд вчера связалась с Поппи, передала ей свои записи. Теперь она знает о моём состоянии и будет следить за мной.       — Хорошо, — кивнул Северус, проводя рукой по лбу. — Ты голодна?       Мысль о еде вызвала у Гермионы новую волну тошноты.       — Вообще-то меня снова подташнивает.       — Зелье не помогает? — в его баритоне послышалась отчётливая тревога.       Гермиона вздохнула, чувствуя, как усталость накатывает новой волной.       — Артимис предупреждала, что зелье не сможет полностью устранить все симптомы. Придётся потерпеть некоторое время.       В этот момент её внимание привлекло тихое урчание, донёсшееся из живота Северуса. Он явно намекал, что сам не прочь перекусить.       — Тебя не смутит, если я что-нибудь съем?       — Нет, конечно нет.       Северус поднялся с дивана.       — Может, принести и тебе чего-нибудь?       — Сухари, — улыбнулась Гермиона, хотя знала, что вряд ли к ним притронется.       — Хорошо, хоть что-то в тебе останется, — сказал Северус и вызвал своего домового эльфа.       Гермиона рассмеялась, представив себе двусмысленность этой фразы.       Северус приподнял бровь, с любопытством наблюдая за её реакцией.       Эльф появился по зову, Северус сделал заказ и повернулся к Гермионе:       — Что показалось тебе таким забавным?       Она всё ещё не могла отдышаться от смеха, а щёки пылали румянцем.       — Потому что во мне… уже кое-что есть.       Северус фыркнул, покачав головой от абсурдности шутки.       — Кажется, ты только что говорила, что мы не будем вести себя как подростки?       — Перед учениками, — хихикнула Гермиона, игриво приподняв бровь.       Выражение лица Северуса мгновенно изменилось: в его взгляде читались и собственнический инстинкт, и желание защитить.       — Полагаю, я могу… — его губы тронула едва заметная улыбка. — Подстроиться под твоё настроение.       Гермиона взвизгнула от неожиданности, когда Северус захватил её губы в страстном поцелуе — настолько дерзком, что любому ученику, замеченному в подобном, немедленно грозил бы выговор за недостойное поведение.