И где же вы, мистер Дарси?

      Безупречные, нежные, плотно сжатые, мягкие и податливые губы, которые я сминаю своими в самом чувственном порыве из всех в моей жизни — так, как никогда не умела, но смогла под шум оглушающе-грохочущего сердца; так, будто от этого зависит вся моя жизнь с этого мгновения до самой смерти. Слёзы подкатывают к горлу, когда я не получаю ответ на первый поцелуй, когда он стоит будто вкопанный, растерявшийся, ещё немного, и он разозлится — я это ощущаю по каждому микродвижению его безупречных крепко сжатых, потвердевших губ. Я не могу отделаться от горькой действительности — он совсем не мраморная статуя, но чувство, будто я целую именно её, а не живого человека, не может покинуть меня.       Любая, на моём месте, в этот же миг отступила, поникла, сбежала, преследуемая виной, сомнениями, смущением, желанием умереть. Но вы плохо меня знаете, я так быстро не сдаюсь. Что мне его каменность? Как бы обидна она ни была, я не отступлю и на шаг, не опущу голову, не разорву этот мой поцелуй. Отчаянный, но такой, о котором я буду помнить всю жизнь, неважно как скоро она закончится.       Слёзы обиды не скроешь — они текут по моим щекам, но я вжимаюсь в него с жестоким отчаянием и неисправимой надеждой, со всей бурей чувств, что накрывает меня. Эта мой проигранный бой во имя победы в войне. Я хочу ему показать, что настроена серьёзно, что готова идти на это снова и снова, лишь бы он сбросил свой каменный саркофаг под моим натиском и обнажил передо мной свои человечность и любовь.       Поэтому отступление преступно, поэтому я толкаю его к стене, и у меня это получается. Я запускаю в его волосы пальцы, сжимая их, натягивая, кусаю его губы до привкуса его крови у себя во рту. Моё сердце готово остановиться, когда я ощущаю его ладони у себя на плечах, а когда он с большой силой оттягивает меня от себя, я вскрикиваю, глядя в его глаза. Шарканье отельными тапочками по лестничному пролёту немного отрезвляет.       Его большие тёмные глаза смотрят на меня со смесью ужаса и непонимания.       Мне кажется в этот момент, что он со мной никогда не играл, что он был искренен с самого начала, и эта мысль убийственна.       Нет, это не так!       И я всё придумала, он так и скажет, что я всё придумала, вот увидите, он так и скажет, я более, чем уверена, что эти слова обрушатся на мою голову.       Но это будет наглое, лживое, пустое сотрясание воздуха.       Он молча открывает дверь и уходит на этаж решительным шагом, оставляя меня позади. Это сбегает он, а не я! И это можно назвать маленькой победой.       И как теперь мне делать вид, что ничего не было и получать удовольствие от близости? Я включила свою хладнокровную бессовестную натуру и рассудила так: во-первых, его рассудительность — его проблема; во-вторых, если ему мешают мои чувства — это его проблемы; в-третьих, его близость всё равно будет приносить мне наслаждение, и я буду этим пользоваться.       Пусть он мне отказал, мне теперь убиться, что ли? Ну уж нет! Пусть мучается и убивается сам! Как я решила — так и будет!       Зайдя в номер, я вижу его у окна. Он стоит там, глядя на центральный парк, постоянно круча в руках палочку.       — Проходи, — приказывает мистер Реддл, не смотря на меня, но зная, что я замерла в проходе, ласково и тоскливо разглядывая его напряжённый силуэт.       Мне так хочется обнять его сзади, сомкнуть руки на его животе, уткнуться носом между его лопаток, втянуть побольше воздуха в грудь. Мне так этого хочется, но вместо этого я кусаю и облизываю свои губы, ощущая тягучее жаркое возбуждение внизу живота и влагу, сочащуюся по ногам.       Если бы мистер Реддл захотел, смог бы меня взять прямо здесь и сейчас, но он жесток и решителен, он всё ещё хочет играть со мной в семью.       — Садись, — он поворачивается ко мне лицом, и я ловлю его острый, как лезвие, взгляд.       Мои ноги не дрожат, а могли бы. Я заламываю руки за спиной, наклоняю голову набок и говорю ему одно:       — Не хочу. Вы меня выгоните? — спрашиваю.       Он качает головой.       — Было бы верным решением снять ещё один номер, чтобы я мог уйти в него, но в этой гостинице все номера заняты.       — То есть вы, мистер Реддл, не гнушаетесь побегом? — я делаю шаг навстречу. — От меня? — ещё один шаг. — Маленькой девочки? — и ещё. — Боитесь меня? — между нами расстояние вытянутой руки. — Или себя? — он отступает назад. — Я вас люблю, мистер Реддл, — преследую его. — Как мужчину, — ловлю его руку, прижимаю к своей грудной клетке горячую ладонь.       Он сглатывает, вырывает руку и отводит взгляд.       — Это всё подростковые шалости, это несерьёзно, — отмахивается он, будто уговаривая себя, а не меня. — Гермиона, мы разные, я был влюблён в твою мать до твоего рождения. Для меня ты дочь женщины, которую я любил почти всю свою жизнь.       — А если для меня вы мужчина, которого я любила всю свою жизнь?       — Это… ничего не меняет, Гермиона.       — Для меня — да, а для вас? Меняет всё, не так ли? Вы лжёте, — тихо говорю я.       — Я бы хотел, чтобы ты была моей дочерью.       — Нет, — я улыбаюсь, — нет, вы боитесь, что о ваших настоящих чувствах ко мне, о вашем влечении к несовершеннолетней узнают в обществе. Вы боитесь, что вас смогут посадить за это, если не смогли посадить за все другие ваши преступные деяния. Вы боитесь, что я та, кто будет стоить вам жизни, вас пугает это, а не то, что я ребёнок или дочь женщины, которую вы любили всю вашу жизнь. Не смешите, — тихо шепчу, наступая на него, — никого вы никогда не любили.       Он бледнеет, отходит в сторону, я иду за ним, мы ходим по гостиной кругами, он от меня, а я за ним. Мистер Реддл постоянно крутит в руке палочку, он явно раздумывает о применении заклинания. Я же безоружна, но зато мои слова вернее любого заклинания. Он мне лжёт, а если говорит правду, то эта правда ненастоящая, меня невозможно переубедить.       Когда я хватаю его за кисть, пытаясь удержать подле себя, Том ускользает, резко и слишком нервно выдёргивает свою руку. Ему явно не нравится, он точно не хочет, он не может не сделать вид, что я ему противна.       Мои чувства ему противны.       Я вся ему противна.       Его взгляд, гримаса на его лице, всё естество пропитаны насквозь презрением.       И он говорит:       — Я любил твою мать. Я видел в тебе её. Я тосковал по ней, поэтому хотел увидеться, но ты…       Я не хочу слышать дальше. Я закрываю уши ладонями.       — Заткнись, — шиплю. — ЗАТКНИСЬ! — кричу. — Это ложь! — повторяю я. — Ложь!       Ругань вырывается из меня резко. Я сдерживалась так долго, но стена, которую я воздвигла внутри, рухнула, и вся злость захлестнула меня.       — Нет, ты любил меня, Том. Ты любил всё это время, с самой нашей встречи, только меня. Ты любил меня. Любил меня. Любил. Меня. Ты любишь меня!       Я вздрагиваю всем телом на влажных простынях. Меня преследует ощущение, что всё тело покалывает, скручивает изнутри и выворачивает всё нутро от крика.       Мистер Реддл открывает дверь в мою спальню и застывает в проёме, видя, как меня трясёт.       Не могу поверить, что это был сон.       — Что случилось?       Я ощущаю, что сижу на мокрой простыне. Мокрой от менструальной крови. Меня сильно тошнит. Зачем он зашёл сюда? Если он увидит это, то я, я, я…       — Всё хорошо, — тараторю я. — Всё хорошо, мне приснился кошмар. Простите, что разбудила. Простите.       — Я принесу тебе воды.       — Не надо, я сама схожу в ванную. Мне нужно принять душ. Спасибо.       Всё тело болит. Я ненавижу своё тело. Ненавижу.