6. Я буду молиться,
14 сентября 2022 г., 18:45
Очень мало людей, которых я действительно люблю. И ещё меньше тех, о ком я хорошо думаю. Чем больше я смотрю на мир, тем меньше он мне нравится. «Гордость и предубеждение», Джейн Остин
Мистер Реддл положил ладонь на моё предплечье, обхватив его пальцами. Нежно, но крепко. Он привлёк моё внимание к себе, не произнося и слова. Я повернула к нему голову, зажав между страницами указательный палец. — Поедем в Нью-Йорк, встретим там Рождество и проведём все твои каникулы в Плазе, будем ходить на представления и гулять по Центральному парку, посмотрим на самую большую ёлку в мире? Что думаешь, Гермиона? — Притворимся магглами? — я улыбнулась. — Вы уверены? — Да. Так ты хочешь? — Мы будем только вдвоём? — Да. — Тогда я хочу этого. Вы будете моим папочкой, а я вашей дочерью, — я застенчиво рассмеялась, после чего отвернулась от него. — Ты и так моя дочь, Гермиона. Именно поэтому я ненавидела это. Я ненавидела это так сильно, что мне от собственной ненависти стало даже некомфортно. Грудную клетку распирало клокочущее чувство, но я старалась успокоиться. Какая я ему дочь? Мы даже не кровные родственники. Какая я ему дочь? Мы даже не похожи. Я была готова отдать всё, чтобы он увидел во мне девушку, не ребёнка и, тем более, не дочь. Это такое унижение. Это настолько сильно унизительно. Моя гордость не позволяет мне так легко побежать за ним, умолять его, лебезить перед ним, совращать его. Это он должен делать, а не я. Хотя даже не так — никто из нас не должен так делать. Это слишком. Это неправильно. Он должен был просто признаться. Этого было бы достаточно. Но мистер Реддл — взрослый мужчина, а я — подросток. Между нами пропасть в лет двадцать, если не больше, ведь я никогда не смотрела на полную дату его рождения лишь для того, чтобы не знать всю величину этой временной пропасти между нами, через которую мне так сложно перепрыгнуть. Я бы хотела, чтобы между нами были только чувства, а не возраст или фиктивное бумажное родство. Эта поездка была одновременно некомфортной и приятной, потому что я ощущала его близость к себе, его запах, обволакивающий весь салон автомобиля, его голос, повседневно и весело интересующийся всем, что случилось со мной за эти месяцы, пока мы были вдали друг от друга. И этого было достаточно. Пока что.***
Впервые я оказалась в Нью-Йорке вместе с ним, когда моя связь с матерью была окончательно разорвана. На маггловском воздушном транспорте, а точнее на самолётах, я летала уже не в первый раз, но обычно мы проводили подобные мини-отпуска на тёплых океанических островах, купаясь на берегу и вдыхая солёный, влажный, чистый воздух, развалившись на бархатном влажном песке. Но Нью-Йорк мне показался очень шумным и достаточно холодным, ведь встретил он нас снегом и ветром, которые на глазах превращались в метель. Я не думала, что в настолько населённом мегаполисе можно отдохнуть. Мне даже Лондон особо не нравился, хотя я в нём родилась и провела большую часть своей жизни, что уж говорить о подобном месте? Но это были обманчивые ожидания. Шумный Нью-Йорк оказался за дверями нашего большого отеля. Мне вспомнилось, как впервые Кевин увидел этот отель, я чувствовала себя почти точно так же. Пока мистер Реддл заполнял наши бумаги на стойке регистрации, я сидела на красном кресле и рассматривала магглов. Мы были удивительно похожи. То есть я была похожа на таких же подростков, а они были похожи на меня. Мистер Реддл был похож на взрослых маггловских мужчин, а они были похожи на него. Действительно, отними у нас магию, мы были бы такими же, как они, только одевающимися в устаревшие предметы одежды, но пока этой старой одежды не было на нас, и мы были одеты, как обеспеченные магглы, магов в нас узнать было очень сложно. Если бы моя бабушка узнала о том, что я сейчас думаю, меня бы высекли. Но я рада, что она даже не подозревает о моих мыслях. Она видит меня своей маленькой копией, и я, глядя на себя в зеркало, со всем своим любопытством, обращённым к миру, замечаю, что разочарование в этом самом мире, в людях вокруг меня, во мне всё растёт и растёт, а когда оно достигнет пика, вполне вероятно, что я стану такой же разочаровавшейся во всех чопорной породистой аристократкой. Аристократкой, водящейся с мафиози-полукровкой, притворяющейся магглой, влюблённой в своего «непородистого» отчима. Жизнь моя, со всеми её сложностями, со всеми мыслями в моей голове, казалась мне всё сложнее, и сложнее, и сложнее. Со временем я поняла, что, как хочу, так и не хочу одновременно с этим, взрослеть. Мне казалось, если оттянуть день совершеннолетия или закрыть на его приход глаза, пропустить все поздравления мимо ушей, сбежать от крепких объятий и фотографий для документов, я вдруг по мановению ока останусь вне всех своих проблем. Подростковый возраст накрыл меня с головой не синдромом Мюнхгаузена, не моими вольными взглядами, не высоким либидо, не навязчивыми мыслями об инцесте. Нет, подростковый возраст с головой накрыл меня эскапизмом. Я всё бежала, бежала и бежала от ужасающей реальности, в которой моя мать убита, мои родственники продают меня за деньги, где никто не любит меня, и я живу лишь собственными обсессивными чувствами по отношению к собственному отчиму, держащему меня в подвешенном состоянии, не дающему мне определения, не подпускающему меня к опоре. Я как девочка под куполом цирка. Я иду по натянутому металлическому тросу, держа в руках соломинку, помогающую удерживать равновесие, и вся моя жизнь сконцентрирована в этой соломинке. И я сорвусь, если не дойду, обязательно сорвусь и сломаюсь на мелкие куски. В эти дни у меня пошли месячные. Месячным всё равно, что через день рождество. Им всё равно, что ты пытаешься соблазнить отчима. И им ещё больше всё равно, что в самолёте не самые удобные уборные. Во время менструации я ненавидела своё тело больше, чем в другие дни. Обычно в эти дни мне хочется только четыре вещи: закутаться во что-нибудь тёплое и плотное, спрятаться ото всех, съесть что-то, что мне захочется в эту секунду, и выкурить травки. Травка, конечно, рук Антонина Долохова хороша. Не знаю, где он её берёт, скорее всего, они выращивают её где-то, а потом сподручные Долохова её распространяют, но то, что травка делает хорошо — обезболивает, расслабляет и веселит. Не сказать, что я к ней пристрастилась. Не сказать, что я её распространяла среди сокурсниц, хотя, скажи я вам, что это так, вы бы мне не поверили, поэтому опустим детали. Я её курила всего три дня за адовый кровавый женский цикл. Три дня, когда из меня течёт эта кровавая мерзкая слизь, вонючая гадость, когда я ощущаю себя дерьмом, когда я испытываю постоянные спазмы, и мне хочется плакать то ли от боли, то ли от всего вместе взятого. Я ненавижу себя в эти дни больше, чем в другие. Потому что даже через боль, вонь, грязь, я ощущаю долбанное возбуждение, истому внизу живота каждый чёртов раз, когда он наклоняется ко мне, когда берёт за руку, когда сжимает мои пальцы в своей горячей ладони, когда его взгляд обращён на меня, когда его запах окутывает меня — душит, душит, душит. Я ненавижу себя. Вам не понять.***
Хочу сделать затяжку сегодня особенно часто, чтобы меня отпустило. Когда я выбираюсь из нашего номера с магнитным ключом, закутанная в белый халат из отеля и в таких же тапочках, пряча в кармане зажигалку и самокрутку, травку для которого я провезла в сумочке с расширением, мне кажется, будто моё сердце выпрыгнет из груди. Мне так страшно курить план не было даже в Хогвартсе. Я вышла на пожарную лестницу, по которой обычно никто не ходит, встала в угол, так, чтобы входящий меня не сразу заметил, взяла в рот самокрутку и подожгла её зажигалкой. Марихуана замедляет всё вокруг, снимает нервозность и напряжение в теле. От неё хочется подолгу вглядываться, всматриваться, вслушиваться, углубляться в ощущения. Проще говоря, ловить момент. Но мне это ощущение совсем не нравилось, наоборот, оно сильнее меня напрягало и настораживало, но вот снятие боли и расслабление в мышцах как раз было необходимо. Была необходима и её сила в снятии стресса, точнее я была в состоянии, когда ещё хотя бы что-то, и я расплачусь. После перелёта мне было не очень хорошо: болели уши, болела голова, болел живот, разламывалась поясница, хотелось спать. Хотелось спать в его постели, с ним под одним одеялом, прижиматься к нему. Нас разделяла всего одна стена, и я была бы почти на седьмом небе от счастья, если бы мне было позволено быть вместе с ним. Но мистер Реддл ничего мне не разрешал, а я ничего не просила. Мы делали вид, что примерная семья. Он мой отец (смешно), а я — его дочь (ещё смешнее). Но говорить ему, что он мой папочка, было приятно и противно одновременно. Противоречивые эмоции не давали мне покоя. План их хорошо снимал. К последней затяжке я уже так хорошо расслабилась, что стояла, не помня себя, на лестничной площадке, всматриваясь в геометрию изгибов лестницы и преломление света, падающего из окон прямо на ступеньки. Красиво и уныло, но уныло больше, чем красиво, хотя… Я бы стояла так долго, но кто-то вошёл на лестницу с моего этажа, и я никак не прореагировала на это. Совсем никак. За это мне и не нравилась травка. Я была слишком заторможена, жила, будто во сне. Но этот сон, если говорить о мистере Реддле, был очень приятным. — Так, так, так, — голос мистера Реддла раздался над моей головой, — и что это тут у тебя? Самокрутка догорала последними искрами, ещё немного, и она бы обожгла мне пальцы. Он ловко забрал её у меня, бросил на лестницу и потушил носком обуви. — Мне следует тебя наказать, Гермиона. Я наблюдала за всем будто бы со стороны, будто бы зритель. — Накажите. Он хищно улыбнулся: — Ты не поняла. Под действием наркотика совершенно не страшно делать это, потому что я была готова уже много лет к своему первому шагу. Я сжала его чёрный свитер в кулаке, потянула его на себя, он наклонился к моему лицу, а я встала на цыпочки. Его губы были безупречны.
