И где же вы, мистер Дарси?

      Если я и ожидала чего-то, стоя подле него, то это было точно не тем, что он сделал, едва пробудившись ото сна: он поцеловал меня в кисть руки, в ладонь, где-то между большим пальцем и мизинцем, там, где мои линии судьбы и любви пересекались.       Меня настигло ощущение полной эйфории, такой странной и наркотически одурманивающей, что по всему телу пробежали захватывающие волны мурашек, будто меня на краткий миг ударило током.       Меня еле держали ноги, когда Том (не мистер Реддл, теперь это обращение стало для меня чуждым за один единственный поцелуй, поделивший мою жизнь на до и после, и я не драматизирую, оглядываясь назад, я скажу, что это действительно тот самый момент) обнял меня за ноги и уткнулся мне лицом между коленей, вздрагивая и тяжело дыша, а когда я услышала его всхлип, мне показалось, что пол подо мной проваливается, и я медленно опускаюсь перед ним на колени.       Снова и снова, проигрывая это воспоминания в своей голове, я вижу всё так же отчётливо, как тогда, его лицо, влажное от слёз, и мои пальцы, стирающие с его кожи драгоценную солёную влагу.       — Почему ты плачешь? — спрашивала я. — Что случилось?       — Я так люблю тебя, — твердил он мне. — Моё сердце разорвётся, если ты отойдёшь от меня, если ты покинешь меня, если мы будем не вместе.       — Правда? — счастье в моём голосе было осязаемо, но Том встревожился от моей радости, явно не осознав, что это не от злого умысла, что я его не брошу, и с силой вцепился в мою руку в то же мгновение, как я всегда хотела вцепиться в него. — Мы будем всегда вместе, — заверила я. — Клянусь, — проговорила, закрепив свою клятву поцелуем его левой ладони в том же месте, где он целовал меня.       — Ты станешь моей женой? У нас родятся дети?       Я кивнула.       — Много детей, — добавила. — Столько, сколько мы захотим. Сыновья будут похожи на тебя, а дочери…       — На тебя, — продолжил он, после чего я уже не смогла сдержаться и приблизила своё лицо к его почти вплотную.       Да, он был пьян и, возможно, после всего, ему покажется, что всё это было пьяным сном. Да, возможно, я слишком юна для этого. Да, мне нет прощения, но не то чтобы оно мне было необходимо.       Пока я замерла, обдумывая все риски, ощущая его шумное дыхание у себя на лице, руку Тома, крепко сжимающую мою, вглядываясь в его абсолютно одурманенные, шальные глаза, будто смотрела на себя в зеркало. Он был так чудовищно похож на себя и не похож одновременно, что не я всё-таки поцеловала его первой, а он меня — горячо, глубоко и страстно.       Том был сильным: он поднял меня на себя, даже не шелохнувшись, и моя левая нога оказалась зажата между его боком и спинкой дивана, а правая упиралась в край сидения. Я была сверху него, почти в позе наездницы, если бы между нами не было одежды, а я не лежала грудью на его груди, полностью поглощённая терпким вкусом его губ, языка, нёба. Я проникла в него, и он мне это с радостью позволил, его движения были плавными, я будто лепила Тома.       Он был моим полностью и безраздельно в тот томящий, бесконечный момент в моей жизни. Трепет, который не исчезал во мне с того первого поцелуя в руку, не покидал меня всю ночь, проведённую в его объятиях.       Я сказала ему тогда:       — Том, почему мы не займёмся любовью? Разве ты этого не хочешь, любимый? Я очень хочу, чтобы ты взял меня.       Но он прижал меня к своей груди, ухом прямо к тому месту, где билось его сердце. Оно билось не менее часто, чем моё, а, возможно, даже быстрее, и заговорил:       — Я хотел бы стать с тобой единым целым, я хотел бы стать твоей частью, но я не могу сейчас, это неправильно.       На глаза навернулись слёзы. Он такой ужасно принципиальный даже сейчас, хотя, казалось бы, амортенция должна была решить все проблемы, сделать его более сговорчивым и уступчивым, в конце концов, влюблённым меня до потери рассудка, но Том остался в этом прежним — взрослым, чьё слово было нерушимо.       И в эту самую секунду я так испугалась, что мой сон мог в это мгновение стать явью, что я буду точно так же им покинута, что я останусь наедине с его презрением ко мне, что мне стало сильно дурно. Я начала бессильно хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная из моря на песок. Я была снова обречена. Обречена.       И тогда я едва нашла слова, чтобы выговорить их, они были моим криком отчаянья, которые я едва прошептала в оглушающей тишине номера:       — А как будет правильно? Когда будет правильно? Что это такое — «правильно»?       — Не плачь, пожалуйста, — он загрёб меня в свои крепкие объятия, окутав собой, будто плотным тёплым пледом. — Не надо. Мне слишком больно, когда ты плачешь.       — Ты знаешь, почему я плачу?       — Расскажи мне.       — Потому что я одна. Я не хочу быть одна, Том. Я не хочу быть одна. Я хочу быть с тобой, потому что я люблю тебя. Я хочу быть с тобой, я хочу любить тебя. Пожалуйста, Том, пожалуйста.       — Ты выйдешь за меня?       — Да, — я повторяла вновь и вновь, — да, да, да. — А потом добавила ещё раз, твёрдо и решительно, чтобы никаких сомнений не оставалось: — Да, я стану твоей женой, Том.       — У меня есть одно условие, — начал он, — до свадьбы мы не будем заниматься любовью. Всё должно быть по-настоящему, всё должно быть правильно, ты будешь чиста и невинна, ты будешь только моя. Ты обещаешь мне? Ты клянёшься?       — Тогда давай мы сегодня утром поженимся, — выпалила я. — Давай сегодня… Как можно скорее. Давай пойдём сейчас, если мы заплатим деньги какому-нибудь магглу в рясе, нас без вопросов обвенчают. Это же так просто. Так просто. Так просто, что даже смешно.       — Нет, — отрезал он, — это совсем не смешно, это очень грустно, Гермиона.       — Почему?       — Ты заслуживаешь большего. И я не тот, кто будет идти на компромиссы. Нет, Гермиона, нет, мы сделаем всё, как положено.       Мои руки задрожали. В голове я прикинула, насколько мне хватит уже сваренной амортенции. Если мы не уедем отсюда в Британию в ближайшие дни, то никакой свадьбы не будет, хуже того, всё вскроется, и если бы можно было стереть ему память, я бы пошла на это, чтобы скрыть следы своего преступления, но я не была настолько хороша в ментальной магии, я боялась навредить ему, сделать из него психа.       — Тогда я хочу сегодня же улететь обратно в Лондон, чтобы начать подготовку к свадьбе.       И тогда его улыбка стала мягче.       — У нас куплены билеты на эту ночь. Если ты так хочешь этого, — сказал Том, уткнувшись носом в мою шею, — то, конечно. Я постараюсь сделать всё, чтобы твои опекуны не были против.       И тут я поняла, что мои фантазии и реальность перетекают друг в друга, и это выглядело слишком опасно. Я подумала и решила, что буду его опаивать амортенцией до момента, когда забеременею от него и мне уже будет поздно делать аборт.       Мне страшно, что однажды он очнётся. И это однажды наступит не в параллельной вселенной, а в нашей неизбежности. Я забудусь, почувствую обманное счастье, оно ускользнёт из моих рук как последний мотылёк, летящий на пламя. И не было, нет и не будет его у меня в руках. Я была так близка, близка, близка, но наши линии, наши траектории, наше время не пересекались, не резонировали никогда.       Я лишь похожа. Я её дочь. Я никогда не была ею.       И тень моей матери будет преследовать меня незримо, будет прослеживаться во всём, заполонит собой всю меня, изгонит мои остатки, и я стану ею.       И не было никогда этих поцелуев, не было чувств, не было ничего — была только амортенция, и её яд, разъедающий душу.       Лучше никогда не переставать его опаивать амортенцией и жить в иллюзии, чем столкнуться с пугающей реальностью лицом к лицу и разбиться об неё.