И где же вы, мистер Дарси?

      В тот день всё было хорошо.       Мы были вместе, а это главное. У меня периодически дрожали руки от страха, что меня разоблачат, а ещё сильно болела голова от недосыпа.       Я пила кофе, Том разминал мои ладони. Он был очень тактильным и постоянно искал встречи с моим взглядом, напоминая прирученного зверька. Не знаю, нравилось ли мне это. Не знаю, хотела бы я так прожить всю жизнь. Не знаю, будет ли заметно, что Том не в себе.       Мало того, если меня разоблачат, а это может случится очень скоро, то меня ожидал Азкабан, наверное. Это достаточно серьёзное преступление, но я не знала, как скрыть мои действия.       — Я сожалею, — вдруг сказал Том, прерывая мои размышления, — Гермиона, что ты пытала и убила человека. Но, знаешь, — он заглядывал мне в глаза так, что сердце ухало вниз, — знаешь, — повторил чуть тише, — это было необходимо. Это была месть, Гермиона. Ты после неё повзрослела, стала сильнее, не так ли?       Я вздохнула. Я не помнила, чтобы убивала кого-то. Да, я… я… использовала непростительное, Круциатус, но я же не убивала? Или помощь в убийстве считается убийством? А помогала ли я? Почему-то я не думала об этом, почему-то я никогда не задумывалась, почему-то…       — Мы созданы друг для друга, — утешал он меня, гладя своими горячими ладонями меня по спине, позволяя положить ему голову на плечо. — Не думай об этом. Конечно, конечно, я убил, я. Твои руки чисты.       Я глубоко вздохнула. Его запах успокаивал. Его запах был самым лучшим на свете — как запах солнечного морозного утра.       — Ты меня не бросишь? — тревожно спросил он, когда я отстранилась от него, выбравшись из ласковых объятий, пока сон не укрыл меня плотной пеленой, пока горячий кофе на столешнице бара не остыл.       — Не брошу, — ответила я, разорвав с Томом зрительный контакт и взяв кружку кофе в ладонь.       — Почему я не верю тебе? — отчетливо слышно отчаянье.       Нет, если быть искренней до конца, эти одинаковые диалоги пошли уже на круг десятый и меня уже порядком раздражали. Я устала от одних и тех же фраз и, сделав глоток кофе, я снова посмотрела на него.       — Не знаю, Том. Ты не должен сомневаться во мне и в моих чувствах, а вот я имею на это полное право, — холодно сказала я, и, наверное, мой ожесточённый взгляд его сильно испугал.       Нет, определённо, Том неадекватен и любой волшебник, закончивший школу, без труда заметит это и, скорее всего, всё поймёт. Мне грозит решётка, а Тому… Тому, вероятно, курс реабилитации.       — Салазар! — воскликнула я, когда Том схватил нож со столешницы и вспорол себе ладонь. — Ты что творишь? Ты что? Что ты?.. Ты с ума сошёл?!       — Но ты сказала, — пролепетал он, глядя на свою руку, из которой текла кровь прямо на паркет, — что не доверяешь мне. А разве человек, не способный на доверие, может любить?       — И ты решил вспороть руку? — воскликнула я, стягивая с Тома ремень, чтобы наложить подобие жгута. Я ещё не могла колдовать вне Хогвартса, тем более, в чужой стране. Потом я побежала в ванную, схватила полотенца, пока он всё ещё неподвижно сидел на месте, глядя на свою кровь.       — А ведь я тебя не достоин, — сказал Том обречённо, когда я подошла к нему. — Ведь я сын маггла и чокнутой ведьмы, я старше, гораздо старше тебя, я не подхожу тебе.       — Почему твоя мать чокнутая? — я обернула его руку полотенцем прежде, чем взять телефон с полки, чтобы позвонить на ресепшен и попросить их вызвать частного врача в номер, но Том совсем не держал полотенце, и оно упало на пол, а потом и вовсе рывком с себя снял жгут. У него уже побледнели губы.       — Она родилась такой, — сказал Том, у него стучали зубы. — Она опоила моего отца амортенцией и сбежала с ним. Ты думаешь, на подобное способна адекватная ведьма?       Мне пришлось снова наложить ремень и затянуть его руку полотенцем.       — Какая глупость, я бы так же сделала, если бы мне не отвечали взаимностью, — в этот момент я поняла, почему моя мать не любила Тома, а была влюблена исключительно в его деньги, не то чтобы эта черта его характера, приводящая к излишней драматичности, действительно, могла отбить все мои чувства к нему, но это изрядно напрягло. — Вдумайся сам, для чего-то же придумали амортенцию, правильно? Есть же причина, по которой она существует? Да и твой отец был магглом… Многие ведьмы и маги использовали амортенцию для того, чтобы совратить магглов… Ну и что? — я похлопала его по щеке. — Что это должно изменить? Почему то, что ты полукровка, должно отрицать мои чувства к тебе? Ты же знаешь, я не такая, как моя семья. Я не такая, Том. И я люблю тебя. Мне всё равно, правда, какая у тебя кровь, какое у тебя происхождение. Но я не доверяю тебе… — и тут я поняла, что этот приступ истерики случился только из-за амортенции и моих неаккуратно подобранных слов. — Нет, не так. Том, я доверяю тебе, но… Как бы тебе сказать? Мои сомнения такие же, как и твои сомнения. Сомнения есть у всех. Это часть жизни. Я сомневаюсь, ты сомневаешься, все сомневаются, потому что нет уверенности в других людях, да и в себе тоже. Нет уверенности ни в чём, потому что человеку свойственно быть в подвешенном состоянии, потому что не все умеют читать мысли.       — А я умею, — просто говорит он, и его глаза так чисты и прозрачны, что мне становится очень дурно. — Я стихийный легилимент.       И тут я понимаю, что попала, что я в самой глубокой…       — Неужели? — мой голос не дрогнул. — Тогда почему ты сомневаешься во мне, если я люблю тебя так сильно, что не могу без тебя жить?       Том помрачнел. Ему не понравилось, что я только что сказала. Он достал палочку, и моё сердце пропустило удар, когда Том убрал пропитанное кровью полотенце и заживил рану с помощью маминого заклинания.       Его глаза были очень грустные, когда он произносил формулу.       — Слишком слащаво, — заключил Том, амортенция ещё не перестала действовать, но я физически ощутила холод между нами.       Ничего не поменялось. Том всё так же далёк от меня. Всё так же недосягаем.

***

      Опьянение от амортенции наступает постепенно, нужно следить за поведением человека, чтобы дать следующую дозу вовремя. Если слишком рано — эффект будет слишком сильным в начале и быстрее пройдёт в последствии; если слишком поздно - человек всё поймёт и откажется принимать следующую дозу.       Следя за Томом, я поняла, что нужно влить зелье амортенции в его стакан с кофе, когда мы пройдём регистрацию на рейс. У меня это получилось сделать успешно, пока Том сидел в бизнес-лаунже, пока я заказывала с Старбаксе два больших капучино. Я нервно отпила часть капучино, сняв крышку, потом вылила туда половину от оставшейся у меня амортенции, плотно закрыла крышку и вернула стакан в гофру.       Вручив ему кофе, я села напротив. Он говорил о том, что мне было совершенно необязательно покупать кофе там, если здесь могли сделать гораздо лучше и принести, но я сказала, что магглы любят именно этот кофе, и я хочу, чтобы он его тоже выпил.       На самом деле, эффект от амортенции всё ещё был, но повышенная тактильность Тома уже пропала. Он всё ещё слушал меня и поддерживал, не задавая глупых (логичных) вопросов, и это был идеальный момент. Когда Том выпил кофе с амортенцией внутри, его выражение лица изменилось. Он пересел поближе ко мне и стал медленно гладить мои руки. У меня с плеч упал огромный груз, но я так сильно боялась, что Том вдруг решит прочитать мои мысли, что была в постоянном напряжении, будто под куполом. Не вдохнуть, не выдохнуть со спокойной душой.       Не знаю, почему он не читал мои мысли, почему не рылся в моих воспоминаниях, хотя мог. А, может быть, раньше он это делал, не причиняя мне вреда? Ведь я читала, что необязательно тот, чьи мысли читают, ощущает это.       Ожидание длилось целую вечность. Только после того, как мы сели на свои места в самолёте, я успокоилась, а после взлёта смогла заснуть. Том всё это время находился рядом со мной, сжимая мою руку в своей ладони. Это было слишком мило.