9. И я останусь глуха и слепа тобой,
15 ноября 2022 г., 21:08
Но даже не стремясь ко злу и не стараясь сделать кого-то несчастным, можно совершить ошибку и нанести душевную рану. «Гордость и предубеждение», Джейн Остин
Шум из дома отвлекает, с улицы веет холодом. Стоя у порога, я едва сдерживаюсь, чтобы не переступать с ноги на ногу. Миссис Уизли спускается предпоследней, за ней следом уходит Артур. Спины семьи Уизли немного сгорблены, головы склонены. Я молча смотрю им вслед, пока холод не пробирает меня до дрожи, а их фигуры не становятся точками вдали. Возвращаясь обратно, я наблюдаю за тем, как Антонин подсаживается к моей бабушке и достаёт из кармана тяжёлый бумажный конверт, сообщая ей, что это только копия. Угроза витает в воздухе. Бабушка переводит взгляд с конверта на меня. Со стороны кабинета слышатся быстрые шаги. У Джонатана Эйвери внимательный взгляд, цепкие пальцы и совершенно непроницаемая маска радушия. Он берёт меня под локоть и ведёт к кабинету, замедлив шаг. Когда мы уже у двери, Джонатан сообщает мне совершенно спокойным тоном, что, если у меня дурные намерения, моя жизнь превратится в ад. Видимо, приближённые Тома умеют хорошо запугивать. Скорее всего, в этом их основная работа. Я киваю, тихо сообщаю ему, что никаких дурных намерений у меня быть не может, и выдёргиваю руку из цепких пальцев. Он меня начинает бесить. Не понимаю, как от него все без ума в высшем обществе. Эйвери в ответ хмурится, но, открыв тяжёлые двери, его лицо уже украшено самой мягкой и конфетной из его улыбочек. Помолвочный контракт уже подписан моим опекуном и Томом. Два экземпляра лежат на столе, ожидая только моих подписей. Это обычное дело, так как совершаются подарки и обмен ценностями с обеих сторон, и если помолвка разрывается, то всё возвращается обратно их дарителям в указанном порядке. Они обсуждали дату свадьбы, и Том настаивал, чтобы свадьба прошла в январе. Такая быстрая свадьба была необычна для чистокровного магического общества. Обычно от помолвки до свадьбы, если это не помолвка маленьких детей, проходит больше года, а иногда несколько лет. Не знаю, для чего конкретно это сделано, но не исключаю, что мой дядя не в восторге, хотя, скорее всего, набивает цену. Он приводит привычные доводы, говорит о том, что в Министерстве и Хогвартсе ко всему отнесутся с подозрением, что это повлияет на отношение ко мне общества, стихийно расползутся обо мне и Томе чудовищные слухи, которые разрушат не только мою репутацию, но и семьи. В общем, диалог весьма занудный, и не то чтобы меня волновало чужое мнение. Я смотрю на Эйвери, который после слов Тома о компенсации всех возможных убытков, пишет на листе бумаги внушительную сумму. Честно говоря, я ощущаю себя не в своей тарелке, я ощущаю себя очень дорогой вещью, предметом искусства, магическим существом, но явно не человеком. Дядя качает головой, и Эйвери дорисовывает ещё два нуля. Мои губы дрожат, когда дядя расплывается в довольной улыбке. Том достаёт бархатную коробочку, открывает её, и я вижу очень красивое и утончённое платиновое кольцо с большим алмазом и двумя более маленькими по обе стороны от него. Число три считается одним из самых сильных и наиболее гармоничным из всех. Он берёт мою замёрзшую руку в свою горячую ладонь, и это ощущение близости наконец-то лишает меня тяжести обиды на своих родственников. Теперь, когда он держит мою руку в своей, кроме Тома, нет никого важнее для меня. Том одевает на мой палец кольцо, и целует мои костяшки. Я таю от его прикосновений, слёзы наворачиваются мне на глаза, и Том, положив ладонь на мой затылок, крепко целует меня в губы. Я ощущаю, как слёзы текут по щекам, а он стирает их пальцами, размазывая по моей коже. Сердце грохочет в грудной клетке, а Том останавливается только когда я тянусь к его галстуку, совершенно забывшись, где мы сейчас находимся. За ужином бабушка даже не пытается улыбаться, но всю атмосферу делают мужчины вокруг. Они разговаривают, делают комплименты блюдам и нам с бабушкой, подкалывают друг друга и много шутят. Долохов тепло смеётся. В его зелёных глазах водят хороводы черти. Том не смеётся, его манящие губы складываются в улыбку, на щеках появляются ямочки, которые мне хочется зацеловать до потери пульса. Эйвери смеётся, прикрывая рот салфеткой или ладонью. Дядя смеётся по-настоящему, запрокинув голову, очень живо. Когда Том улыбается, я стараюсь не смотреть на его губы, хочу увидеть улыбку в глазах, и теряюсь в их глубине, она меня затягивает на дно, как трясина. Когда мы останемся наедине только вдвоём, как муж и жена, боюсь, что не смогу и не захочу выбираться со дна этих глаз. Я останусь в нём навсегда.***
Я не знала, как подмешать амортенцию в таком большом кругу посторонних людей, что мне пришлось вцепиться в Тома, когда все собрались уходить, и потянуть его за собой в гостиную. Мы остались в её полутьме, я прижала Тома к стене, обняла, выуживая флакон из рукава своего платья и набирая амортенцию в рот. Это было так глупо, это была такая отчаянная попытка, но мне пришлось, приблизившись к его губам и позволив поцеловать себя, я, встав на цыпочки, пыталась быть хотя бы немного выше, толкая его в плечи вниз, под себя, но Том будто одеревенел, он был непрогибаем. И мой поцелуй вышел отравленным, непонятным, смущающим и очень отчаянным. Я не проглатывала зелье, но даже такая его близость кружила мне голову и делала слабее. В отчаянной попытке я впилась в его губы сама, укусив его губу и ощутив его стон всем телом, я разделила между нами амортенцию, почти полностью влив её в его рот. Я поила его, как маленького ребёнка, как птенца поит птица. Это было странно и мерзко, и я решила, что это последний раз, когда я прибегаю к подобному способу, потому что он слишком ненадёжный и опасный, ведь я сама могла ею с лёгкостью наглотаться. — Теперь можешь идти, любимый. Том ухватил меня за руку, придерживая рядом. — А если я не хочу? Его губы обожгли мою шею, пальцы сжали плечи, он впечатал меня в свою грудь, поместив между моих ног свою ногу, уперевшись в мою промежность своим коленом. — Ты сам хотел, чтобы всё было по правилам. Амортенция всё ещё жгла мой рот изнутри, и моё тело спорило с моими словами. Моя ладонь скользила по его галстуку, и я его даже ослабила, расстегнула маленькую пуговицу, обнажая шею. В его глазах пылал огонь. — В холле твои друзья и мои родственники, они нас ждут, они могут войти сюда. Том рассмеялся мне в волосы, и по телу побежали мурашками, мои ноги задрожали, колени подогнулись, сладкая истома тёплой волной прошлась от низа живота по всему телу. — Тебя это настолько пугает? Пугает, что они застанут тебя распластанной подо мной? — Д-да. — Но… — Том сжал мою грудь ладонью, — …ты бы этого очень хотела. Я впилась в его губы ещё одним поцелуем, на этот раз совершенно иным, не таким невинным, как все до этого. Я целовала его так, как не целовала Пэнси, когда мы лежали голые, когда я нежно гладила и быстро тёрла её клитор пальцами, доводя до оргазма, заглушая её полувскрики-полустоны ртом. Нет, я целовала его так, как целует женщина мужчину, впуская его в себя, получая оргазм от единства с ним. Я целовала его распутно, по-животному, не имея ни сил, ни желания останавливаться, ощущая, что вся моя жизнь сконцентрирована в этом поцелуе, в этой терпкой сладости амортенции, в этом пламени, в этих запахах, в этих пошлых звуках-стонах-ёрзанье-по-его-ноге. И я так хотела Тома, так хотела, но всё ещё не могла себе его позволить. Том жесток и безжалостен, раз только позволил мне окунуться в головокружительный запах его плода с головой, но не дал даже кончиком языка ощутить вкус. Пусть я и любила Тома, но в тоже время я так ненавидела его за то, что он мог так легко отказаться от меня даже под амортенцией. Он так легко отрывался от меня, так легко оставлял в одиночестве. Мы расстались в холле: Том невинно поцеловал меня в макушку под пристальными взглядами всех собравшихся. — Сладких снов. Он исчез из моих рук, вышел, быстро спустился по ступенькам, а дальше я уже не видела, потому что дядя закрыл дверь. Интересно, он обернулся? Когда я подошла к окну, Тома уже не было. Всю ночь я провела в своей постели, думая о Томе, его взгляде, руках, теле, губах, поцелуях. Поцелуе. О движениях, стонах. О том, что амортенция всё путает в голове, отхлебнула ли я её в этот раз? Или сошла с ума от любви? Одержимости? Мне было так тоскливо. Я кружилась в постели, переворачивалась с бока на бок, но в конце концов заснула на спине, запрокинув руку вверх, почти под утро. Мне снилось детство, мои воспоминания были смутными. Я шла, будто через воду, каждый шаг давался мне с трудом, с усилием. «Хорошая девочка». «Мама тебя любит». Протянутые ко мне руки были такими тёплыми. «Мама будет всегда с тобой». Я проснулась от кома, застрявшего в горле. Графин, наполненный водой, стоял на прикроватной тумбочке. Я набрала воду, взяла стакан дрожащей рукой и поднесла к губам. Было так странно — пить воду, находясь под водой.***
Портной навестил меня в двенадцать. Мы обсудили, какое я бы хотела платье, какой крой наиболее выгодно подчеркнул мои достоинства фигуры. Он сделал замеры. Мы выпили несколько чашек чая. Я узнала, что Том захотел одеть мантию. Так необычно для него. Я думала, он будет в маггловском классическом смокинге. Под мантией, разумеется, будет костюм, возможно, даже смокинг. В самый последний момент я остановила портного: — Вместо тиары мне бы хотелось венок из цветов. И фату, если можно, вы бы не могли заменить на другую. Я бы хотела, чтобы она накрывала меня полностью. — Хотите, как в старые времена, мисс Грейнджер? Может быть, мне сшить и для вас мантию? Я задумалась. Тогда нужно было менять крой платья, менять всё. В итоге портной остался у нас до шести часов. За окном уже стемнело. Это было интересно и утомительно. После ухода портного я провела три часа до ужина на кушетке, читая новую книгу. Теперь я не прятала маггловские романы в бабушкином доме, во мне появилась уверенность, что сейчас она мне ничего сделать не сможет, даже если поймает за очередной глупой книгой грязных магглов. Мне было жаль бабушку. Жаль, что глаза её были зашоренными всю жизнь. Том прибыл к восьми вечера. Он аппарировал недалеко от дома, в этот момент я лежала на кушетке и смотрела в окно, ожидая его. Как только я заметила Тома, моё сердце пустилось вскачь, и я тут же подскочила на ноги, неловко обулась и побежала к лестнице из библиотеки. — Как ваше самочувствие? — я слышала голос Тома, доносящийся из холла. — Вашими стараниями… — бабушка холодно смотрела снизу-вверх на моего жениха, поджимая губы. — О, вы пришли! — воскликнула я, обрывая их разговор, быстро перескакивая через ступеньку, едва касаясь скользкого перила. — Я вас так ждала! — Гермиона, — бабушка перехватила меня за руку, поймав до того, как я успела заключить в свои крепкие объятия Тома, — будь сдержаннее. Замерев, я неловко переступила с ноги на ногу, опустила взгляд и ухмыльнулась, когда она освободила меня от своей хватки, и я тот же миг прыгнула Тому на шею. — Мерлин, Гермиона! — Я тоже скучал по тебе, — его густой хриплый голос ласкал моё ухо, я задохнулась его морозной свежестью и согрелась зимним холодом, исходящим от него. Мы разомкнули объятия, я подхватила Тома под локоть, прильнув к нему головой, и нежно начала нашёптывать, идя с ним под руку до столовой. — Какой подарок ты хочешь на день рождение? — Любой. — Правда? — Я даже не знаю, — он сделал вид, будто задумался, — у меня всё есть, поэтому правда. — А как же я? — надув губки, я ущипнула его за ладонь. — А ты скоро будешь моя. — А могу быть твоей тридцать первого декабря, — агрессивный флирт не дал должного эффекта, и Том просто напомнил мне о моём обещании. — Мы договаривались на январь, помнишь? Ничего не дари. Я не люблю этот день. Вздохнув, я разорвала наш контакт и села на своё место за столом. — Какая вопиющая несправедливость. Ты разбиваешь мне сердце. — Прости, — Том сел напротив меня, — я не хотел. Можешь подарить всё, что угодно, кроме себя. Бабушка зашла в столовую как раз после фразы Тома, и я даже икнула от страха. Вдруг она слышала? В любом случае, она мной недовольна с самого утра. Дядя пришёл позже. Мы ужинали в узком семейном кругу и поддерживали дежурную светскую беседу ни о чём. Впрочем Том вполне умел общаться и одними взглядами, обращёнными на меня, и я весь ужин то краснела, то задыхалась. Во время ожидания десерта Том даже успел погладить мою ногу своей. Меня как ударило током, и я на короткое мгновение даже задохнулась. Остаток вечера нам дали провести вдвоём. Я отвела Тома в библиотеку, усадила на ту самую кушетку, лёжа на которой провела часть вечера в ожидании его, и вручила Тому заготовленный мною лимонад с лимончелло и подмешанной амортенцией. — Будем читать сонеты Шекспира по очереди, — с нескрываемым удовольствием прошептала я ему на ухо, подсаживаясь к Тому вплотную. — Он нудный, — заверил меня Том, но взял небольшой томик с сонетами у меня из рук. — Что ж, я первый. Том отпил немного лимонада, и начал читать первый сонет, едва подглядывая в книжечку, почти всё время рассматривая моё лицо. — Я красивая? — когда Том закончил, я забрала томик себе, так его и не открыв. — Красивая. — Насколько красивая? — я положила на его плечо подбородок, почти коснувшись кончиком носа его губы. — Очень красивая. — Красивее всех? — я похлопала ресницами, едва сдерживая собственный хохот, потому что его щёки стали алыми. — Может быть. — Ауч, — я отлипла от Тома, удовлетворив своё любопытство, и вернулась к Шекспиру. Читая очередной сонет, я положила свою голову на его колени и расстегнула верхнюю пуговицу на платье, быть может, открывая чуть больше, чем Том рассчитывал увидеть. Когда сонет закончился, Том отнял книжку и убрал несколько прядей от моего лица, открывая лоб. — А я красивый? — последовало продолжение игры. Сделав вид, что обдумываю ответ, я отвела от него взгляд, а потом вновь посмотрела на его лицо очень внимательно. — Красивый. — Я знаю, — сказал Том, и я рассмеялась. — Если ты будешь играть в эту игру ещё раз, ты знаешь правильный ответ. — Нельзя быть настолько милым. — Разве есть предел совершенству? Том выпил весь стакан за остаток вечера. Мы не целовались, но даже подобная близость кружила мне голову и была до одури приятна. Том поцеловал меня в макушку, попрощался и ушёл, как и вчера. Он быстро аппарировал.***
С утра я подписывала приглашения на свадьбу. К обеду я уже была в библиотеке с книгой в руках. Бабушка ожидала меня там, и я, заметив её, решила уйти, но она меня остановила, окликнув по имени. Мне пришлось идти к ней. Мы долго молчали. Я села на кушетку, укрылась пледом и смотрела, как туман заливал всё за окном в белый, как становился изморозью на ледяных поверхностях вокруг, а бабушка наблюдала за мной. — Неужели ты его любишь? Несмотря на то, что он твой отчим? Что он старше тебя на столько лет? Её вопросы будто были непроизвольно произнесёнными мыслями вслух. Я промолчала. Я не знала, что ей отвечать. Я знала, что последует за моим ответом, любым ответом, спор на повышенных тонах, она совершенно не будет меня слушать, не сможет меня услышать, останется ко мне глуха. Поэтому я замолчала, дав возможность её внутреннему монологу выход, всё так же глядя в окно на белый-белый плотный туман, похожий на облако изнутри. Она же пересела ко мне на кушетку. Гладила мои ноги своими руками. И говорила, как сильно ненавидит Тома Реддла за то, что он отнял у неё дочь и отнимает внучку. Что он — мерзкое животное, думающее только о себе. Внутри я закипала от ярости, но снаружи была холодна и спокойна, слушая её отчаянье. Бабушка обхватила мои ноги, склонила своё, испещрённое паутинкой морщинок, лицо, упёрлась лбом в мои колени и умоляла меня не выходить за него замуж. Мы едва помещались на обитой бордовым бархатом кушетке. Я смотрела в окно, где туман заливал улицу как молоко наполняет стакан, который я сейчас беру в руки прежде, чем меня начнёт тошнить от его запаха. Вновь напротив меня горящие от гнева и отчаянья глаза. Пэнси, едва получив от меня письмо с приглашением на свадьбу, примчалась сюда с помощью каминной сети. Она была вся в домашнем, её волосы были спутаны на макушке, но заплаканное лицо было напротив меня. — Не выходи за него! — закричала требовательно Пэнси. Её полные губы дрожали. — Не понимаю, что с тобой произошло? Ты так сильно изменилась, — повторила она всю ту же заезженную пластинку по кругу. — Я не узнаю тебя. Я всё ещё держала стакан молока в руках, меня всё так же тошнило, голова раскалывалась от её крика. — Сладкая, — нежно позвала её я, — может быть, ты никогда и не знала настоящую меня? — Это всё он! Реддл, — Пэнси понизила голос, когда произносила фамилию Тома, — Реддл — дьявол, настоящий дьявол. Ты мне не веришь? Ты мне всегда не веришь, — она подошла ко мне, забрала у меня стакан с молоком и поставила его обратно на стол. — Он — дьявол. Он одурманил тебя. Он делает так не в первый раз. Послушай, послушай меня, Гермиона, он тебя опоил амортенцией и… Я крепко сжала её руки, отдирая их от моих плеч с силой. — Прекращай. Я знаю, ты была влюблена в меня, но это лишнее. Я с тобой только играла. — Почему ты мне не веришь? Причём здесь мы? Ты в опасности. Он гораздо старше, чем ты думаешь. Он старик, Гермиона. Он давно должен был умереть. Ты просто не знаешь, не знаешь всей правды, ты ничего не знаешь о нём. Послушай, выслушай меня. — Ты сошла с ума. — Нет, — она покачала головой, — нет, Гермиона, это ты потеряла рассудок.***
Том положил на мои плечи плед. — Сложный день? — Очень, — я уткнулась в его плечо, — но сегодня ведь твой день рождения, и поэтому я очень счастлива, что в этот вечер могу быть с тобой. Достав из кармана платья маленькую коробочку, я вручила Тому его подарок — запонки из лунного камня. — Красивые, — Том огладил камни пальцами. — Благодарю. — Пусть они оберегают тебя.
