мои же по локоть в крови.
6 ноября 2022 г., 18:22
Том мне позволял всё.
Позволил опоить его, сблизиться с ним, выудить у него признание, вынудить сделать мне предложение.
Он позволил мне это, потому что… Я не знаю? Я запуталась? Я не понимаю, что мне делать? Вдруг я ошиблась? Вдруг он блефовал? Вдруг он никаким стихийным легилиментом не был? Амортенция не сыворотка правды. Оно не запрещает лгать.
Я уверена, что Том, бывший сейчас в хорошем расположении духа, вполне мог притворяться, лгать мне, играть со мной, манипулировать мною.
Пусть я влюблена в него, пусть я без ума от него, но у меня нет иллюзий насчёт его личности. Человек, занимающийся серой деятельностью, жестокий и беспощадный вне семьи, он мог быть и в семье таким же, просто… просто…
Мои мысли лихорадочно кружились в голове, как мотыльки в банке. Сон выдался беспокойный, в самолёте мне было некомфортно, я ощущала, как стены давили на меня. Его рука, державшая меня всё это время, была очень тёплой, но и от неё мне хотелось избавиться, будто всё, что окружало меня, стало моей тюрьмой, а он — оковами.
Сердце трепыхалось, я проснулась от смутного кошмара, в котором мои мысли смешались с образами, подбрасываемыми воображением. Я сглотнула.
— Что с тобой?
В голосе Тома я слышала беспокойство.
— Маггловские виды транспорта такие неудобные и слишком медлительные, — прошептала я, стирая со лба тыльной стороной свободной руки холодный пот. — Мне нужно в туалет.
Мне нужно выпрыгнуть из самолёта, подышать свежим воздухом, успокоить нервы, придумать, как я буду настаивать на своём перед бабушкой, как я оправдаюсь, как я выкручусь из этой истории.
В голове был лишь белый шум, бьющиеся о стекло мотыльки-мысли и обеспокоенный взгляд Тома.
Тома?
Паника с новой силой меня захватила, когда я шла по проходу в сторону туалета.
Нет, серьёзно, Тома?
Я закрылась в туалете. Он был жутко неудобным. Я опустилась на крышку унитаза, обхватила колени руками и уткнулась лицом, забываясь в собственном неравномерном дыхании.
Мерлин! Салазар! Годрик!
Чёрт побери!
Боже мой, мне так плохо, мне так плохо, что меня вывернет наружу прямо здесь, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть в мою голову придёт хотя бы одна стоящая мысль, хотя бы что-то, за что я смогу ухватиться.
Думай, думай, думай.
Думайдумайдумайдумайдумайдумайдумай!
Лучшая стратегия — стоять на своём, что бы ни случилось. Молча, стоически, не моргнув глазом, стоять на своём, а если это не прокатит, всегда есть вариант сбежать из дома в Шотландию и сочетаться узами брака там.
Но я думаю слишком наперёд, а как же амортенция, мне ни в коем случае нельзя её пропускать подливать ему, иначе нет смысла даже в том, что он её пьёт.
Стюардесса осторожно сучит в дверь и спрашивает:
— Мисс, у вас всё хорошо?
— Да, — отзываюсь я бодрее, чем себя ощущаю. Внутри я полностью раздавлена, мне до одури страшно. — Всё хорошо, спасибо, я скоро выйду.
Дайте мне просто побыть наедине. Вам так сложно? Но думаю, что несколько сотен пассажиров со мной не согласятся, если я вдруг захочу разгерметизировать чёртов самолёт.
Что мне сделать? Как мне продолжить подливать амортенцию? Как мне держать себя в руках рядом с ним? Нужно защищать свои мысли. Нужно не позволять читать мои мысли. Нужно успокоиться.
Итак, тихо. Медленный вдох.
Нужно форсировать события. Нужно солгать бабушке.
Медленный выдох.
Солгать бабушке.
Медленный вдох.
Сказать ей полуправду. Сказать ей, что любишь Тома. Мистера Реддла. Любишь Мистера Реддла. И он любит тебя. И я уже давно не девственница. И я забеременела. Да, я забеременела. Гениально.
Я вышла из туалета.
Солгать бабушке, что мы любим друг друга, и я забеременела, а врач сказал… врач сказал… что делать аборт нельзя. Нельзя, да. Делать аборт нельзя, потому что… потому что…
Мой взгляд ошалело бегал по лицам пассажиров. Большая часть из них спала или дремала. Том сразу перестал нервно стучать пальцами по своим ногам, как только я вернулась на своё место.
Почему мне нельзя сделать аборт?
Я уставилась в лицо Тома.
Почему?.. Что может её напугать? Моя возможная смерть? Моё вероятное бесплодие?
— У меня что-то на лице?
— Нет, — я улыбнулась, вышло сильно натянуто, — всё хорошо.
Медленный вдох.
Нужно форсировать события.
Медленный выдох.
Да почему я должна спрашивать разрешение?!
Нужно успокоиться. Успокоиться.
Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох.
Расслабься, расслабься. Нужно быть всегда спокойной и собранной, невозмутимой и сдержанной, холодной и твёрдой в своих намерениях. Лучше не лгать, ложь всегда заметна, как бы искусно я ни лгала, моя бабушка всё поймёт, потому что мы слишком хорошо знаем друг друга. Нужно молчать. Быть твёрдой. Стоять на своём. Стоять на замужестве до последнего. Обходить все ловушки. Нужно довериться Тому. Да, нужно переложить часть всего этого на него. Нужно доверить большую часть неминуемого конфликта с бабушкой на него.
А дядя… Дяде было всё равно на меня. Он бы продал меня любому чистокровному за деньги. Любому чистокровному… Чистокровному… А какая цена у чистокровности?
— У тебя же много денег?
— Много, — Том усмехнулся. — Тебе нужны деньги?
— Ты же выкупишь меня у дяди?
В патриархальном обществе, как бы бабушка ни хотела быть главой дома, фактически она по бумагам не была ею. Её опекуном был дядя. Дядя, больше всего любивший деньги, обожавший роскошь, покер и разгульных девиц, имевший с полудюжины бастардов, но всё никак не женившийся, потому что время позволяло, потому что бабушка на самом деле не могла ничего с ним сделать, никак на него повлиять, и он этим пользовался.
— Хорошая идея, — Том заулыбался, его настроение заметно улучшилось. — И как только она пришла в такую хорошенькую голову? — он попытался растрепать мои волосы.
— Знаешь, это слишком… слащаво.
Моя злопамятная натура неподконтрольно вырвалась наружу.
— Туше!
***
Мы благополучно вернулись в Англию. Том отвёз меня в родительский дом, где он дождался моего дяди, долго распивая чай в нашей с бабушкой компании. При всей моей нелюбви к этому месту, я смирилась с желанием Тома, чтобы (почти) всё было по правилам, поэтому даже не сменив дорожные одежды я с первого мгновения до последнего не отлипала от руки Тома, крепко вцепившись в него и прильнув к его плечу, сидя на диване. Под их тихий разговор я почти уснула, но дядя вернулся. И настало время переговоров у них в кабинете. Я ходила по малой гостиной из стороны в сторону, заломив руки за спиной, а бабушка не понимала моей нервозности. Правильно, я же ей так ничего и не рассказала. Через несколько минут я уселась за фортепьяно и начала заунывно играть. Бабушка даже покачала головой и попыталась закрыть крышку фортепьяно заклинанием, но я не позволила. — Что ты натворила? — последовал вполне ожидаемый вопрос. Его я проигнорировала, передёрнув плечами. — Чего ты боишься? Я нечаянно взяла неверную ноту, соскользнув безымянным пальцем. Получилось немного отвратительно. Бабушка теряла терпение. — Ни-че-го, — сказала я по буквам и закрыла крышку, после чего подскочила на ноги и выбежала в коридор, где уже более спокойным шагом мерила расстояние от холла до кабинета и обратно. Том вышел вместе с дядей через полчаса. Оба выглядели вполне довольными. — Матушка! — дядя поспешил в гостиную. Я дёрнула Тома за рукав, привлекая к себе. — Всё получилось? — Да. — Закрой уши, — только я это вымолвила, закрыв свои уши руками, как услышала громкий хлопок, и мой дядя вылетел из гостиной в коридор, а следом за ним был шлейф из дыма. — Поверить не могу! И ты согласился?! — Самое время воспользоваться камином, — сказала я, заталкивая Тома обратно в кабинет дяди, — пока она тебя не прокляла. Я выпроводила Тома домой, а сама осталась посреди дурдома.***
Свет мерцал. Я стояла на коленях посреди гостиной, пока бабушка составляла меню на неделю. Она методично выписывала буквы на казавшейся жёлтой от света бумаге, её металлическое перо поскрипывало. Она всё ещё была, мягко говоря, не в духе, а я всё ещё наказана. Ах, да… Вы же не знаете, что случилось после того, как моя бабушка применила маленькое бомбардио недалеко от сына. Она заставила меня, подняв руки над головой, стоять на коленях на голом паркете и объясняться. Объясняться я не желала, и маленькая домашняя эльфийка каждый раз, когда я отказывалась говорить, водружала на мою голову одну книгу. Их собралось уже пять, и шея с руками порядком затекли. Но я молчала. Бабушка скрипела пером. Дядя был наедине с колдомедиком. — Ставь два тома англо-французского словаря, — приказала бабушка, когда часы отбили ровно пять часов. Бабушка откинулась на кресле и долго смотрела мне прямо в лицо. Мне было трудно сдерживаться, чтобы сильно не кривиться от тяжести, но словари добавили неподъёмной тяжести, от которой трескалась голова, а шея ломалась. — Мы можем играть так долго, Гермиона. — Ты садистка, — выдавила я из себя, но книги не сбросила. — Оу, — бабушка взмахнула палочкой, собственноручно утяжеляя вес ещё двумя томами, после чего все книги вместе со мной падают на пол. Я лежу прямо перед ней ниц, распластанная и уязвлённая её жестокостью и недоверием ко мне. Этой жгучей нелюбовью, от чего слёзы комом застревают в горле. — И это всё, на что ты способна? — спокойно спрашиваю я. — Ты могла бы за меня порадоваться, порадоваться за себя, за то, что за меня заплатили огромное состояние… Вас всегда волновали только деньги! — выпалила я. — Вас удовлетворили с финансовой стороны вопроса. Чего ещё вам от меня надо? Бабушка поморщилась. — Чего ещё? Ты опозорила свой род, ты опозорила своё имя, ты опозорила нас. Ты ничем не отличаешься от своей матери. Ты такая же. Ты выбрала грязную свинью. Ты забыла о семье. Ты забыла о долге. Но я тебе напомню. Милли! Домовая эльфийка, что воспитывала меня вместо матери, бесшумно появилась в гостиной. — Милли, — требовательно произнесла бабушка, — протяни ко мне руки, а ты, — она пнула меня ногой в плечо, заставляя подняться, — не смей отворачиваться. Это было нормой в чистокровных семьях. Всегда те, к кому привязывались дети, страдали от физических наказаний за них. Так боль острее. В итоге чистокровные становились бесчувственны к своим домашним эльфам, обращались с ними хуже, чем с вещами, потому что так было безопаснее, так было проще хотя бы для себя. Бабушка левитировала в ладони Милли три раскалённых угля из камина. Та, плача, едва держась на ногах, их держала. — Всё ещё предпочитаешь молча настаивать на своём? Я смотрела в глаза эльфийки. Я не могла отвести от них взгляда. — Что вы здесь делаете? — Том одним резким движением отбросил угли подальше, а потом спрятал меня и Милли за своей спиной. — Как вы посмели угрожать Гермионе? Как вы смогли издеваться над моей невестой? — Мистер Реддл, — бабушка не повела и бровью. — Как всегда умело вмешиваетесь в чужую частную жизнь. Я спешу вас огорчить, но мой сын позабыл упомянуть, что моя дорогая Гермиона с рождения помолвлена и вы, увы, не можете претендовать на её руку. У вас есть вопросы? Если нет, то прошу вас покинуть мой дом. — Один. Кто этот несчастный? — Мистер Рональд Уизли, разумеется. — Я в первый раз об этом слышу, — лихорадочно зашептала я Тому, держа Милли на руках. — Она лжёт. — Конечно же, нет, Гермиона, вы не знаете об этом, потому что вы ещё несовершеннолетние. Том обернулся, посмотрел на меня и нежно погладил по щеке прежде, чем уйти, напоследок предупредив мою бабушку своим самым медовым тоном о том, что, если она ещё раз попытается причинить мне вред, он убьёт её.***
Спустя несколько часов, когда я закончила с заживлением ожогов Милли в своей комнате, Том вернулся. Было уже темно, в столовой накрывали стол к ужину. Том был в компании семьи Уизли. Всей многочисленной семьи Уизли. И Рональд стоял впереди всех. Я же застыла на лестнице, наблюдая за всем со стороны. Никто меня не видел, потому что все были обращены к моей бабушке, стоявшей у входа в столовую. Входная дверь открылась и в дом зашли все в снегу двое друзей Тома — Антонин и Джонатан. Антонин увидел меня, улыбнулся, после чего обратил всё своё внимание к разыгрываемой перед нами сценой. — П-простите меня, — извинялся Рональд и низко склонил голову перед моей бабушкой, у которой дёргалась бровь. — Я, правда, хочу разорвать помолвку. Мисс Гермиона мне никогда не н-нравилась. Вы же меня п-понимаете? — Мы не должны были соглашаться на эту помолвку с самого начала, — сказала Молли Уизли, опустив на плечо сына ладонь. — Вините не его, а нас. — Мы слишком сильно любим своего сына, чтобы идти против его воли в этом вопросе, — Артур накрыл ладонь Молли своей и сжал её пальцы. — Мы выплатим неустойку. Просим вас. — Ну, что ж, я, кажется, вовремя привёл лучшего юриста в Британии, — бодро и громогласно заявил Долохов. — Прошу любить и жаловать, мистер Джонатан Эйвери. — Умолкни, — прошипел Эйвери, ткнув локтем Долохова. — Рад, очень рад, — Джонатан поцеловал руку Молли, потом моей бабушке, обворожительно улыбнулся Джинни и пожал руки Артура и Тома. — Где у вас кабинет, чтобы мы смогли уладить все формальности? Мисс Грейнджер, нам необходимо ваше присутствие. Кто является вашим опекуном?
