Дихотомия вечности

       ***        Джим помнит только, как утром (то есть в начале смены по обновлённому графику) ему пришло в голову, что он отлично себя чувствует.       Обнажённая спина Спока, пока с утра тот усиленно намазывал чем-то лицо, острые уши и руки, очень притягательна. Зелёная кровь придаёт светлой коже особый, перламутровый, нефритовый оттенок при не до конца выкрученном свете каюты. Следы от ногтей удивительным образом почти все зажили и не были видны. Да, на Споке всё заживало быстрее, чем на человеке, но обычно не так быстро. Возможно, что-то меняется в теле вулканца, когда… он находит, с кем ему нравится заниматься сексом?       Весьма опрометчиво Джим пододвинулся ближе, обнял его и поцеловал в основание шеи, прямо в выступающий позвонок. И, конечно же, этого вполне хватает, чтобы вулканец не смог устоять.       Злой Спок роняет крем и забывает про существование тюбика, наверное, навсегда.       Они занимаются сексом сначала на кровати, потом в душе, и Спок держит его на весу, поднимая вверх и снова опуская на свой член, периодически очень больно и яростно (и возбуждающе) кусая его за плечи.       А дальше всё, как в тумане. Мир внезапно испарился, словно кто-то выключил свет в его голове. Джим, кажется, даже успел увидеть какой-то сон, пока внезапно не очнулся от звука отдалённых голосов в лазарете.              — Это из-за разделения?       Голос Спока холоден и даже едва ли не надменен. Это точно произнесла злая версия, так как добрый Спок не стал бы маскировать эмоции противоположным спектром.       Ему отвечает медсестра Лесси, и Джим слышит её плоховато и не уверен, что всё разобрал правильно.       — Нет, это нервное истощение. Обычная усталость из-за многочисленных часов работы и недостаточного отдыха. Я пропишу витамины и микроэлементы, которые помогут компенсировать нагрузку. Первую дозу я уже впрыснула. Стимуляторы принимать настоятельно не рекомендую: в текущем специфическом состоянии их действие может быть очень непредсказуемым. Кроме разумных доз кофеина, конечно.              Голос приближается, звучат шаги. Медсестра увидела по датападу, что он пришёл в себя. Последние фразы она произносит, уже подходя к его койке. За ней след в след идёт Спок с настолько прямой осанкой, что больше похож на ходячую статую какого-нибудь генерала пороховых времён.              — Но я не чувствовал себя особо уставшим, — возражает Джим, приподнимаясь на локтях. — Как я мог просто так потерять сознание? Я ведь не потерял даже несколько дней назад, когда…       Он замолкает, а Спок предупредительно и оценивающе прищуривается на него, зная, о чём он. «Когда меня душили».       Лесси бросает взгляд то на коммандера, то на капитана, точно пытаясь угадать по их перемигиванию и едва читаемым гримасам скрытое, что ей, естественно, не удаётся. Она ведь не Маккой. Тогда она поясняет, исходя из своих знаний:       — Капитан, в состоянии нервного истощения бывает достаточно изменения артериального давления или пульса, или небольшого скачка давления внешней среды. Даже эмоционального потрясения подчас хватает.              И, несмотря на её первичное отрицание самой очевидной причины, Джим склоняется всё-таки к тому, что во всём виновато разделение. Не каждый мозг склонен отключаться от перегрузки. Подчас впечатлительность или трусость играет немаловажную роль, и вот эти качества как раз затронуло разделение.       Тем более, злой Спок кажется ему сейчас неуловимо недовольным. Или это из-за того, что тот не успел нанести свой «боевой» макияж?              Но если представить со стороны, что именно произошло… В тот момент, когда на руках у Спока он внезапно обмяк и его мозг резко изменил сигнал на глухой, вулканец, возможно, испытал настоящий, пронизывающий, всеобъемлющий ужас.       Он наверняка вызвал Лесси прямо в каюту, а не стал нести его тело по кораблю. И интересно, как он доложился ей о том, при каких обстоятельствах произошла потеря сознания, ведь проблема могла быть в деталях. Интересно, каким взглядом он смотрел на неё, ожидая, что она поможет? И до какой степени он был рад, что это не Маккой? Пусть она не настолько профессиональна. Хоть чёрт лысый, но только не Маккой.              Наверное, этой ипостаси Спока было проще примириться со случайностями и непреднамеренными ошибками. Каяться из-за чего-то подобного он не собирался, если Джим угадывает его мотивацию верно.       Но он определённо не спокоен. Беспредметная ярость? В неуловимом напряжении губ Джим читает скрытое желание зарычать или хотя бы обнажить клыки, чтобы нагляднее выразить своё раздражение.              — Он может идти? — хладнокровно бросает коммандер. Лесси, безусловно ощущая от него угрозу, умом понимает, что заменить её некем и ей ничего не грозит. За лучшее она считает обратиться напрямую к больному:       — Оборудование сообщает, что вы в порядке и здоровы, капитан. Даже совершенно здоровые системы способны оберегать ЦНС организма от чрезмерных нагрузок. Это как предохранитель для тела. Потере сознания предшествуют определённые признаки, так что я могу выдать датчики. Они будут реагировать на давление крови в теле и в голове. Если показатели резко упадут или изменятся, будет звуковой сигнал. Я так понимаю, с непривычки вы не ощутили, что скоро потеряете сознание и не смогли предпринять необходимых мер, например, заранее лечь.       — Будет странно их носить, но мне всё равно придётся работать сегодня, — соглашается Джим. — Давайте.       — Нет, они почти незаметны, особенно под одеждой, не волнуйтесь.              Лесси уходит и возвращается с двумя плоскими датчиками цвета его кожи. Ощутив непримиримый и острый взгляд Спока, она тут же передаёт их ему и инструктирует, куда лучше прикрепить. Затем она с помощью медицинского датапада подстраивает датчики под нужные показатели.       — Готово, — с облегчением выдыхает медсестра, будто только обезвредила небольшую бомбу. — Я пойду к остальным, сегодня с переутомлением ещё двое пациентов. Как почувствуете себя в норме, капитан, можете покинуть лазарет.              Они остаются наедине со Споком. Джим не уверен, что тот ему скажет. Злой Спок строит свой мир на том, чтобы нарушать правила и переделывать их под себя. Но разве только что он не получил сокрушительный удар по своей стратегии? Проблема не в том, что ему нельзя многое… а в том, что, если сам мир не выдержит?              — Я буду лучше следить, — убийственным тоном обещает Спок, делая шаг вперёд и хватая его за ладонь. Он выглядит очень напряжённым.       — Сколько времени прошло? — спрашивает Джим, неторопливо садясь и опуская ноги на пол. Нужно потихоньку. Вдруг его нокаутирует обратно?       — Челнок с альтернативным двигателем собран и с двумя добровольцами отправлен за помощью. В ангаре приступили к сборке запасного реактора, — отчеканивает тот. Это выглядело бы очень по-коммандерски, если бы он не вцепился в его руку. Впрочем, целоваться он не лезет. — Сброшены все излишки топлива, дилитий остался лишь в центрифугируемых пластинах, чтобы отслеживать интенсивность поля дихотомии в реальном времени. Сейчас Энтерпрайз использует аккумуляторы. Десант в порядке.              Так вот что это за тишина… Действительно. Не последствия потери сознания — это зловеще молчат гондолы Энтерпрайз. А корабль не в доке. Гудение станций и баз он тоже умеет различать через обшивку.              — Нервное истощение наступило из-за сильной эмоциональной усталости, — предполагает злой Спок. Или, вернее, даже настаивает. Он не собирается ни признаваться, что перестарался с ласками, ни извиняться. Джиму от него этого и не нужно. — В гораздо меньшей степени можно подозревать физическую или умственную, потому что мы не раз работали в подобном темпе. Так что эмоции — единственный фактор дополнительной нагрузки на организм.        — Обоснованная гипотеза, почему нет? — соглашается Джим. И хотя тёплая рука, накрывшая его собственную, дарит покой, для вулканца ситуация ещё не завершена. Джим тянет его вниз, понукая сесть вместе. Спок слушается, и горячий бок оказывается рядом. — Скажи, ты сейчас в ярости? Или испытываешь что-то другое?       «Или, может, в абсолютном смятении?»       — Мне не понравилась ситуация в целом, — резко отвечает Спок. Такое ощущение, что внутренне он поморщился. — Я такие не люблю. Нужно их избегать в дальнейшем. Это совершенно неприемлемо.       Он начинает плеваться универсальными формалистскими изречениями «целого» Спока.       — Трудно контролировать такое, — напоминает Джим.       — Я буду следить, — повторяет тот упрямо, сжав его пальцы сильнее. И добавляет гораздо менее напористо и уверенно, будто поясняя, но не оправдываясь: — Прежде мне доводилось заниматься сексом только с вулканцами.       — Это очевидно, — кивает Джим, отведя взгляд, словно смущаясь смотреть на Спока в момент подобного признания. Если вулканец не перестанет быть девственником, он не переживёт совершеннолетия. Однако Спок не стал бы обременять себя чем-то сверх того.              Это не новость, он всегда знал и всегда избегал представлять себе, как Спок мог бы делать это с кем-то другим. С кем-то, кто ему подходит биологически. Мысль о том, что они могут быть несовместимы на уровне вида, всегда была панической, и он старательно затирал её в своём разуме. Тем не менее, она никак не хотела исчезать.              Но, судя по всему, злой части Спока было совершенно наплевать, способны ли их тела стыковаться правильно. Он подавал это как нечто ужасное, но на самом деле ничего ужасного не произошло. Споку определённо всё равно, мужчина он, женщина, орионец, клингон или человек. Как в древней сказке, если бы король мёртвых выставил перед ним тысячу одинаковых Джимов, он безошибочно нашёл бы истинного. Спок — не человек. И это нечеловеческая преданность.              — Верно, — отвечает злой Спок, глядя ему в глаза и не мигая. В такие моменты он и правда напоминает зеленокрового дьявола, каким его постоянно называл Маккой.       Кто бы знал, что так приятно иметь дьявола на своей стороне.              — Но ты занимался этим не только с людьми, — подбирая слова, напоминает злой Спок, выдерживая нейтральный тон и выражение лица. Видимо, он решил, что проявлять ревность теперь повредит его гордости и выставит неуверенным в своих способностях. И вообще, если он будет артачиться, то ничего не вызнает. — Имело ли подобные последствия?       — Если последствия и бывали, то только химические. Например, аллергия. Самое распространённое — это несоответствие параметров органов размножения, — говорить об этом было неловко, но всё-таки тогда он был совершенно одинок и свободен совершать такие поступки. — Однако с тех пор, как ты оказался на борту моего корабля, мне совсем… Совсем расхотелось участвовать в чём-то подобном.       Сказать о прошлом стоило хотя бы для того, чтобы сделать это признание.       — Почему же? — спрашивает Спок, жадно всматриваясь в его мысли, перебирая пальцами по его ладони и прекрасно зная ответ, но желая услышать.       Джим усмехается:       — Возможно, по той же причине, по которой ты неожиданно усилил тренировки, хотя не было никакой практической нужды в увеличении физических показателей. Сейчас на тебе куда больше мышц, чем в тот момент, когда я впервые увидел тебя в роли моего коммандера.       — Ты заметил? — роняет злой Спок несколько обескураженно.       — Как бы я мог не заметить? — продолжает улыбаться Джим, на этот раз ощутив каплю былых сожалений. — Правда, я не настолько тщеславен и безумен, и мне не пришло в голову, что кто-то делает такое исключительно ради меня. А не занимается по какой-то иной, более логичной причине.       Спок задумывается на несколько мгновений и отвечает:       — Это была моя инициатива, если можно вообще делить поступки на «мои» и «его». И я удовлетворён произведённым результатом.              Когда они покидают палату, компьютер сразу же погружает оставленную комнату во мрак и зажигает свет для них впереди, экономя энергию. На выходе из лазарета, в холле, они наталкиваются на пару своих двойников. Джим успевает подумать, не поранились ли они, ведь мысль о том, что они вдвоём вознамерились его проведать, довольно странная. Дверь за ними закрывается, свет в коридоре гаснет и остаются лишь кровавые аварийные огоньки направления.              — Ааа, ты живой… — разочарованно тянет злой Кирк, смерив своего близнеца с головы до ног скучающим взглядом. — Я уж думал, издох, наконец.       — Тебе было прекрасно известно, что у него приемлемое состояние, вовсе не опасное для жизни, — отмечает добрый Спок.       — Надежда умирает последней.              Понятное дело, если добрый Спок решил его проведать, но зачем тащить с собой Кирка? Скорее всего, Кирк вызвался его проводить, опасаясь, что тот обязательно натолкнётся на злого Спока, который может воспользоваться ситуацией.              — Весьма вероятно, что следующий на очереди в обморок — как раз ты, — отгрызается злой Спок, недовольный его намёками и злорадством.       — Если бы меня так драли в сан.блоке, что аж на две каюты слышно — может быть, весьма, — парирует злой Кирк с ухмылкой. — Предпочитаю посильные задачи и неагрессивных предсказуемых сексуальных партнёров, что умеют вовремя останавливаться, даже если рот заткнут, чтобы не крикнул «нет».              Трудно было бы изобрести претензию жёстче и откровеннее в защиту доброго Джима, чем это играючи, издевательски проделал он. Злой Спок свирепеет мгновенно, и знающий легко прочитает это в его едва изменившейся позе и мимике. Его мышцы напрягаются, а на лицо ложится сумрачная хищная тень.              — Никогда бы не подумал, что стану свидетелем, как ты упрекаешь меня в нанесении вреда твоему двойнику. Тебе ведь должно нравится, когда ему плохо, — с вызовом отмечает злой Спок. — Видимо, твоё мышление изменилось до «убить свою слабую часть могу только я сам».       — Нет, — улыбается Кирк, вопреки заверениям, кровожадно. — Мне просто захотелось до тебя доебаться.       По нему нельзя понять, врёт он или нет. Злой Кирк вообще вряд ли бы стал разбираться внутри себя, поменялось ли отношение к своему двойнику или нет.       — Когда ты ошибёшься (а ты ошибёшься) в следующий раз, до тебя до-е-бусь я, — зловеще обещает злой Спок, демонстративно повторяя слово за ним.       — Расслабься, с каких пор тебя вообще волнуют подобные обвинения? — легкомысленно фыркает человек, совершенно сознательно доводя фразу до нужного градуса. — Ты просто делал, что хотел.              Глаза злого Спока чернеют от гнева. Такое ощущение, он сейчас сломает первое, что подвернётся под руку. Швырнёт в стену так, что обшивку до космоса пробьёт. Возможно, этим «что-то» будет слишком наглый капитан.       Добрый Спок смотрит на своего двойника с ужасом, готовый в любое мгновение броситься разнимать их.              — Впрочем, признаюсь… — продолжает Кирк, делая совсем уж самоубийственный шаг навстречу к злому Споку и тонко улыбаясь. Доверительно понижает голос до шёпота: — На самом деле я был бы не прочь потерять сознание от удовольствия с тобой.       И без всякой опаски насмешливо смотрит в его расширенные бешеные глаза.       Это было невероятно грубое заигрывание, дразнящее и наглое предложение спаривания, а вовсе не обвинение, и за это никак нельзя кидать человека в стенку.       Джим Кирк абсолютно невыносим ни в какой своей форме. И с ним просто невозможно справиться.       Не так-то просто справиться и со Споком.              — Знаешь что? — вдруг роняет вулканец, раздраконенный всеми возможными способами. — Я могу обеспечить.              И он хватает злого Кирка за шею обеими руками и поднимает в воздух немного медленнее, чем мог бы. Или ему действительно тяжело?        Нет, он не за шею его держит, он почти не давит на неё. Спок схватил за голову. Он будто положил низ черепа и нижнюю челюсть человека на свои пальцы и фиксирует, чтобы тот не слишком дрыгался. Кирк изо всех сил хватается за его запястья, пробуя подтянуться, он пыхтит, а лицо его быстро краснеет.       Добрый Спок не двигается с места, внимательно и смиренно-страдальчески наблюдая за происходящим. Он бы так пассивно не наблюдал, будь здесь угроза жизни его Кирку.              Сказать что-нибудь в таком уязвимом положении человек не может, поэтому спустя непродолжительное время вместо того, чтобы держаться, одна из его рук запускает ногти в запястье Спока. Тот ставит его на пол, и гордо отходит на шаг в сторону, с очевидной насмешкой в чернющих глазах.       — Пусти, у меня уже стояк… — сипит Кирк с опозданием, только получив возможность говорить. Наклоняется, упираясь ладонями в колени, и переводит дыхание.       — Я почувствовал, — победоносно ответствует злой Спок.       Его кулаки разжимаются, а мышцы расслабляются до приемлемого состояния.              — Хотел бы ты сам потерять сознание от блаженства? — спрашивает Кирк, глядя исподлобья на вулканца. Вся его агрессивность улетучилась. Естественно, на время. Осталось лишь любопытство, с которым он палочкой тыкает спящего тигра.       — Если это не связано с наркотическими веществами, а только с сексом с тобой, — незамедлительно отвечает злой Спок, почему-то сейчас не сообразив сделать фразу менее прямолинейной или как-то схитрить в ответ, сохранив свою гордость.       — А с какао? — неожиданно весело роняет злой Кирк и тут же мотает головой: — Не отвечай.       — Сурак уже устал давать мне силы, чтобы я смог пережить всё это, — вздыхает добрый Спок, машинально занимая позицию ближе к доброму Джиму. — Смерть от стыда начинает казаться мне вполне реалистичной перспективой.       То, что он начинает воспринимать происходящее не столь трагично, как раньше, а даже с некоей долей вынужденного юмора, хороший признак.       — И я, кажется, начал понимать, почему тебе стыдно за свою злую версию, — искренне признаётся Джим, прикоснувшись к его кисти тыльной стороной ладони.              ***       В комнате для совещаний рядом с мостиком горит лишь световой блок в центре стола и экраны датападов. На большей части Энтерпрайз в принципе отключено жизнеобеспечение, а переборки задраены. Персоналу пришлось занять не свои каюты, чтобы сконцентрироваться в активной жилой зоне ближе к турболифтам. Вместе со светом как будто притихли звуки и голоса. Злой Кирк знает, что это не иллюзия — замолкло прежде вовсю работающее оборудование. Когда его генератор будет собран, тишина будет прервана хоть немного.              Шея и челюсть болит. Почему-то это ощущается удовлетворительно, хотя в самой боли ничего приятного никогда не водилось. Когда он прикасается к коже в тех местах, пережатая плоть горит и саднит. Нет сомнений, что там остались отчётливые красные следы. Будут ли синяки? Или даже гематомы? Злой Спок чудесным образом не повредил позвоночник и его крепление к основанию черепа, словно прежде тренировался на котятах. Да… Вероятно, у него есть опыт по такому поднятию животных? Если только это не было каким-то особым движением при брачных ритуалах вулканцев.       Ему нужно будет снова спуститься в медотсек и попросить у Лесси обезболивающее или поорудовать над травмами хотя бы кожным регенератором.              А пока есть неотложные дела. Злой Кирк стоит, тяжело уперевшись ладонями в стол. Поднимает взгляд от отчётов:       — Повторяю для тех, кто спал. Корабль в энергосберегающем режиме, но мы успели предварительно выслать десанту всё оборудование, которое им необходимо. Они на автономном существовании. На сбор и запуск реактора потребуется больше пары дней, но нам хватит запасов энергии примерно на неделю. Мы дрейфуем, но живы. Главное, что теперь нас не должно видеть поле дихотомии.       — А что там с ночным звонком Ухуры? — совершенно по-дурацки влезает ничтожный Джим. Шея у него тоже красная, вся в укусах и засосах. И загрызах.              Злой Спок стоит у двери, прислонившись к стене, будто какой-то хулиган, и копается в своей части отчётов в планшете, снова что-то вычисляет или изучает. Он поглощён информацией и раздумьями, и бросает лишь мимолётный взгляд на Джима, когда тот задаёт вопрос. Снова возвращается к работе. Отвечать он не собирается.       Добрый Спок в датападе не копается, словно уже увидел и услышал всё, что ему было нужно. Он смотрит куда-то в никуда перед собой, варясь в собственных выкладках, без всякой поддержки в виде экрана или промежуточных записей. И тоже молчит.              Оба вдохновенные придурки. Крайне раздражённо злой Кирк выпаливает:       — Нет, ну интересно, конечно, что там предположительно две разумные расы. Превосходная новость! Но наших-то насущных проблем она каким боком касается? Есть они и есть. Вот я проснулся с утра, обдумал всё на свежую голову и теперь не могу допетрить, отчего она так всполошилась, будто ожившего мертвеца увидела. Или я что-то забыл? А, Споки? Чего отмалчиваетесь, в планшеты уткнулись? Всё, что нам нужно от этих червяков — это получить ответ на вопрос, есть ли у них сведения, касающиеся Дихотомии. Ухура над этим работает. Однако что-то мне настоятельно подсказывает, что у них дела с сохранением информации обстоят ещё хуже, чем у льдистых стульчиков.       — На барельефе была изображена третья раса, похожая и на немертин, и на представителей N32, — отмечает добрый Джим, даже отыскивая искомое на датападе. — Вот, на свежей фотографии видно ещё лучше. Если это не их общий предок, то я даже не знаю, кто ещё.       — А, я понял, — издевательски выплёвывает злой Кирк, подавив желание запульнуть чем-нибудь хрупким прямо в голову этого наивного оболвана. — Вы думаете, что волшебным образом на стенах первой попавшейся, левой пещеры нам участливо изобразят тайны мироздания? И золотой ключик дадут, Дихотомию вырубить? Догонят и ещё дадут!       Добрый Джим обречённо выдыхает и принимается растирать ладонями лицо. Он не согласен.       — Любая информация является товаром и средством воздействия, — негромко произносит он в своё оправдание. — Ты помнишь Эминиар VII и Вендикар? Сотни тысяч людей добровольно шли в камеры дезинтеграции из-за попадания виртуальной бомбы.       — Но наложили они в штаны из-за наших настоящих бомб, — шипит злой Кирк. — Мы отдали приказ 24, и это сработало.              Злой Спок поднимает сосредоточенный взгляд от материалов на экране и вперяет его в злого Кирка:       — Напомните мне, капитан, кто выбирал точку высадки десанта? — он говорит так хладнокровно, будто дело касается умозрительных вещей, но все в комнате понимают, насколько неслучаен этот вопрос. Весь язык тела злого Спока — всё равно что у змеи, что вонзила клыки в добычу.       — N32 выбирали, — отвечает тот. Даже если его примутся душить, он не испугается. — Мы нашли её подходящей.       — Знаете, что обнаружили в пробах грунта в том месте? — коготь Спока стучит по поверхности планшета. — На борт доставили далеко не все образцы, но научный отдел внизу не задницы в пещере отсиживал, как выразился бы доктор Маккой. Они проверили остальные пробы и прислали данные мне.       — Не тяни резину, у меня терпения сегодня ноль. Что там такое?       — Остатки органики существ, которых на этой планете проживать не должно, — почти спокойно произносит злой Спок. — Даже правильнее будет сказать — останки. И вперемешку с ними обрывки одежды, коммуникаторов и иной мелкой техники. Понимаете, что это значит?              Оба Кирка встревоженно переглядываются. Вариантов тут немного.              — Да уж понимаю, — мрачнея, отвечает злой Кирк. — Каждый раз для каждого инопланетного десанта они выбирали именно это место, плюс минус несколько километров. Но почему?       — Я знаю, почему, — неожиданно подаёт голос добрый Спок. Он явно тоже видел данные с проб. Он выпрямляется в кресле и поднимает голову. — Часть общества N32, настроенная на интеграцию с другими расам, хочет, чтобы какой-то из десантов более развитых цивилизаций нашёл эту единственную нужную пещеру. Зашёл туда и обнаружил кое-что очень важное, заключённое в ней, так как сами они не в состоянии. Они не могут раскрыть этот секрет триумвирату, и не могут прямо сказать о своих намерениях пришельцам. Я убеждён, что в незапамятные времена площадка высадки каким-то подложным образом была выбрана именно оппозицией. Так что, спустя десятилетия или столетия, текущая власть понятия не имеет, почему именно это место выбирается всегда. Они живут по привычному сценарию. Раз тут умирает десант, значит, всё прекрасно. Даже Архивариус, возможно, уже не помнит старых намерений своих предков. Пещера не случайна, Джим. Место — не случайно. Мы высадились там именно потому, что кто-то из далёкого прошлого изо всех сил хочет вручить нам золотой ключ от всех тайных дверей.              ***       Миниатюрный робот-разведчик с запасом парящих ретрансляторов был послан вниз и успешно материализовался на ледяной площадке между столбами усиления сигнала. В него поместили перезаряженные аккумуляторы от фазеров, что оставались на поверхности, ведь теперь есть исправный генератор и солнечные панели, а значит в недостатке энергии у десанта проблемы больше нет. Проблема лишь в количестве самих батарей.              Два капитана и два помощника замирают перед экраном в полутёмной переговорной. Других свидетелей они не приглашают.       Всё это время Ухура с помощью компьютера изучала языковую модель немертин: и ту, что вырезана в камне, и ту, что используют живые немертины. С помощью светового экрана она успешно вступила в первый контакт с таинственной негуманоидной цивилизацией, проживающей в глубинах пещер под ледяной корой планеты.              — И как они отреагировали? — уточняет добрый Джим, морально готовый к очередным плохим новостям. — Наверное, испугались? Это было бы естественно. Такие большие незнакомые особи могут уничтожить и их самих, и их экосистемы.              Изображение, передаваемое камерой специализированного робота, куда лучше по качеству, чем при прошлых попытках связи. Ухура сидит на одеяле в куртке и шапке, а за спиной её ярким крылом виднеется тент палатки на фоне тёмных сводов пещеры. Её лицо теряется в тенях, и она подсвечивает себя дополнительно лампой, отчего больше походит на шаманку в юрте во время предсказания, чем на научного работника на задании. Держится она хорошо. Всегда проще пережить сложные бытовые условия, когда есть конкретная миссия.              — По счастливой случайности нам удалось не затоптать ни одной особи, — отчитывается она. — А те, что были пойманы в контейнеры для изучения, были обработаны кожным регенератором и отпущены обратно. Доктор Маккой утверждает, что наше оборудование вполне лечит у них поверхностные раны от биопсий. Так что международного скандала удалось избежать. Они были столь великодушны простить нам поимку заложников лишь потому, что сами очень настойчиво хотели вступить с нами в контакт. Это не примитивная цивилизация. Они очень умны и понятливы, будто знают о наших методах наперёд. Впрочем, N32 тоже не испугались ни нас, ни нашей техники. Похожее знание наводит на определённые мысли. Мы провели содержательные беседы: выступами немертины способны чертить на экране символы и удивительно достоверно изображать объекты. Так они смогли прямо пояснить, что означают некоторые глифы на барельефе. Компьютер, окружённый ударной группой немертин, сейчас составляет графемы и изучает структуры их языка более подробно, наполняет словарь. Немертины существуют в нашем диапазоне температур, в отличие от N32, оттого прячутся на глубине и наши прикосновения их не обжигают. Питаются они растениями с ферм, что размещены по краям подземных озёр и плавучей мелочью, что выращивают там же. У них внизу есть свет, биолюминесценция, или они как-то пробили ходы наружу, это я не совсем поняла… Сюда они поднялись специально, учуяв наше присутствие. У меня создаётся ощущение, они рассчитывали на то, что сюда придёт кто-то, отличный от них и от N32. Я не биолог, поэтому не знаю, как в таком малом тельце удерживается разум подобной степени развития. Они называют себя… — Ухура делает паузу, чтобы подчеркнуть важность заявления. — «Отрезанная часть».              Зябкая дрожь, пробежавшаяся по коже, заставляет доброго Джима провести по плечам. Слишком много подозрительных совпадений и то, куда они ведут, его тревожит. Добрый Спок протягивает руку и осторожно касается его костяшек кончиками пальцев. Злой Спок немедленно замечает это с неодобрением, но комментариев не делает и чужую руку не отшвыривает.              — Я расшифровала большую часть историй, изображённых на барельефах. Информация крайне полезная. Пройдёмте, я поясню, — Ухура встаёт, взмахом руки призывая робота-разведчика подняться и следовать за ней вглубь горной системы.              Робот-помощник летит за ней по пятам, посильно освещая пространство, но лишь углубляя длинные искажённые тени. Неприродно ровный пол ведёт вниз и такое ощущение, что спуску и поворотам, уже отмеченным светящимися знаками Звёздного флота, не будет конца. Раздаются шаги Ухуры в почти полной тишине, и даже негромкое жужжание моторчика теряется, поглощается глубиной, как звон крыльев слабого насекомого. Иногда навстречу ей попадаются другие научные работники, спешащие по своим делам. Джим пару раз дёргается, когда они внезапно возникают прямо перед роботом.       Спустившись до определённой глубины с предупреждающей пометкой, Ухура, выполняя требования безопасности, натягивает очки и маску-фильтр с запасом кислорода, но пока не включает её. Внутри встроен микрофон, так что они услышат её отчёт. На поясе у неё трикодер, коммуникатор, а в перчатке зажат карманный компьютер с языковыми блоками.       Наконец, они достигают системы огромных пещерных залов со сводами, изрезанными барельефами, что поднимаются вверх метров на шесть-восемь и всё равно не достигают потолка. Камера выхватывает на полу извивающиеся цветные жгуты, высоким ковром лежащие у стен, подальше от мест посредине, где ходят люди. Один неосторожный шаг приведёт к непреднамеренному убийству. Разве это не смело, контактировать с тем, кто настолько физически превосходит тебя?              Ухура приседает около скопища немертин, мгновенно всунувших свои усики обратно (то есть замолчавших), и показывает им экранчик с фразами на их языке.       — Я сообщаю им, что изучила их историю и собираюсь рассказать её нашему командованию, что уже пострадало, но вовсе не погибло, — комментирует она. — Немертины отвечают «отлично, тогда они всё поймут».       — Неужели они в курсе о том, как разделение затрагивает иных существ? — приподнимает бровь злой Спок.       — Очевидно, на этой планете только ленивый об этом не знает, — фыркает злой Кирк. — Что, теперь ещё кто-то сомневается в моих словах в самом начале о том, что это заговор инопланетян?       — Пожалуйста, продолжайте, — мягко просит добрый Джим.              — Была война, — говорит Ухура, подходя к первому из гигантских изображений. — Она велась между несколькими планетами, однако вид, их населявший, похоже, был один и тот же. Не исключено, что инопланетяне просто не были запечатлены здесь, но это не влияет на конечный результат всего противостояния.              Глубокие борозды на выровненном камне складываются в две сферы посреди искорок звёзд, соединённые множеством параболических траекторий с узнаваемым пламенем на них. У одной из сфер — три луны, у другой луна единственная.       Другой барельеф запечатлел гораздо более сложную проекцию: в центре безжизненная луна, зависшая над поверхностью планеты, чья дуга туманного горизонта теряется вдали. На луне стоит некое здание, похожее на сложную, вытянутую вверх пирамиду. Из самой верхней точки, будто из катушки Теслы или реверсивного громоотвода, бьют молнии вверх, рассыпаясь по небу павлиньим хвостом. Робот подлетает выше, чтобы продемонстрировать крошечные коробочки кораблей в верхнем углу, половина из которых уже превратилась в языки пламени, пойманные гравером в момент детонации.       По низу барельефа идёт густая глифическая вязь, поясняющая происходящее.              — Дихотомия была оружием, аннигилирующим дилитиевые двигатели космических судов и ракет, — поясняет Ухура. — Но произошла какая-то авария, и орудие вышло из-под контроля. Вместо направленного луча оружие стало испускать плотное, массивное излучение, которое на какое-то время охватило всю планету. Возможно, соседние планетные системы погибли из-за этого, ведь больше обитаемых планет в этой области мы не нашли.              Она идёт мимо барельефов, изображающих луну, что насылает на планету зловещий полосатый туман. Мимо тех, где сквозь этот туман с планеты стартуют ракеты с пламенными хвостами. И тех, где луна превратилась в груду камней, вытянувшихся по эклиптике, но туман не исчез.              — Раса, обитающая здесь, не знала, что луч Дихотомии способен воздействовать не только на дилитий, но и может разделить живое существо, обладающее относительно сложной мозговой активностью. Конечно, физиология и способ мышления расы-предка не похожи на наши, поэтому их разделило на два совершенно отличных друг от друга физических компонента, способных существовать и воспроизводиться самостоятельно. Судя по всему, разделение происходило не мгновенно, это был продолжительный момент. Было кому осознать последствия и причины. Раса попыталась уничтожить Дихотомию, выстрелив в неё. Заряды были настолько мощны, насколько это возможно, их посылали из всех возможных мест планеты, и это полностью уничтожило луну. Но надписи гласят, что Дихотомия не остановилась, пока не закончила разделять всех и каждого, будто неотвратимое наказание свыше. И лишь затем успокоилась и угасла до минимального радиуса, но не отключилась. И когда прилетают инопланетяне и тревожат зверя в кольце Утренней звезды, она просыпается.              Ухура добирается до уже знакомого им барельефа, где изображён исходный представитель космической расы и то, во что он превратился при распаде, когда на него обрушилось дыхание страшного оружия. Колченогий, бронированный ледяной стул, не выносящий тепла, плохо различающий цвета и сложные формы. И теплолюбивый червяк с нежной кожей, почти совершенно глухой, но видящий и помнящий всё многообразие цветов.              — Здесь ошибка, лейтенант Ухура, — поправляет её злой Спок, безжалостно разрушив тишину момента. — Дихотомия не может разделить живое существо, если отсутствует воздействие транспортатора. Очевидно, какой-то из его компонентов выступает резонатором или активатором. Но трудно представить, что все жители планеты в тот момент перемещались.       — Не ошибка, а незнание, — поправляет добрый Спок. — Возможно, какое-то космическое явление вызывало аварию на Дихотомии и в то же время послужило катализатором разделения. Об этом свидетельствует продолжительность и неодновременность воздействия. Видимо, планете необходимо было совершить как минимум один полный оборот для охвата всего населения.       — И какое излучение транспортатора существует в природе? Не теоретически, — серьёзно спрашивает злой Кирк.       — Например, межфазные флуктуации, — отвечает добрый Спок.       — Или то неприятное искажение, что когда-то перепутало местами сигналы транспортаторов в нашей вселенной и во вселенной Империи, — добавляет добрый Джим. — Хлебнули мы тогда страха, — и вдруг ностальгически усмехается. — А ты был всё тем же, Спок, и всё так же рядом со мной.              Взгляд доброго Спока застывает на нём в трудно расшифровываемом удивлении, хотя Джим сказал то, что всем и так известно. И если бы просто удивление! Добрый Спок опять нырнул в свои мысли, сверля его глазами, будто капитан — это статуэтка какого-нибудь бодхисатвы, используемая для вдохновения при медитации.              — Сколько лет они уже разъединены? — откашливается добрый Джим, и лишь тогда Спок отводит глаза, чуть смутившись.       — Трудно сказать, — вздыхает Ухура, задирая голову на верхние глифы, будто проверяя текст ещё раз. — Немертины описывают это как «долго». Возможно, пока они не желают вдаваться в подробности.       — Как и кем был сделан этот барельеф? — с сомнением осведомляется злой Спок. — Ведь он описывает последствия разделения. Но мы знаем, что никого способного на такое не осталось.              Ухура подходит к дальней части пещеры. При ходьбе она постоянно светит под ноги, а у самой стены ждёт, пока пара немертин отползёт в стороны, чтобы дать ей подойти ближе. Судя по концентрации червяков на единицу площади, они весьма любопытны и постоянно болтают друг с другом.              Она указывает рукой вдоль длинного ряда изображений, где блоки глифов преобладают над рисунками:       — Все барельефы здесь и большую часть системы этих пещер создала последняя пара, способная работать согласованно даже после собственного разделения. Это целая стена о них самих, но она не закончена, словно они что-то ещё хотели высечь в камне, но уже не успели. На нынешний момент нет целых особей той расы даже в виде трупов. Средства коммуникации между двумя частями целого утеряны. N32 не способны различать сложные визуальные линии, а немертины не слышат поскрипываний и пощёлкиваний чужого языка. Одни глухи, другие обладают цветовой слепотой. Хорошо, что более агрессивные N32 не стали уничтожать немертин. Возможно, они просто забыли об их существовании. Хотя, скорее, они просто обитают в условиях, которые N32 пережить не способны — слишком жарко, они мгновенно погибнут. А немертины погибнут, если покинут пещеры.              Ухура профессиональна, но не бесстрастна. Никакие барельефы не способны передать того хаоса и ужаса, того непонимания и обречённости, что охватил весь мир неисчислимые годы назад. Дихотомия перемалывала пространство, и родственников, друзей, семьи, детей и матерей рассекал напополам клинок — одну часть тела вправо, другую влево, невозвратно. Обрекла ли она их сразу на вечное молчание, безумие, забвение? Какую часть своей личности они сохранили при этом и какой она была? Очевидно, что не исходной. Какова была судьба каждой немертины в первые часы катастрофы? Им помогли спрятаться в пещерах? Вся цивилизация была не убита, но уничтожена за такое непродолжительное время, и никакой надежды на спасение не было.              — Как же общалась между собой эта последняя пара, если коммуникационный мост был утерян? — удивляется добрый Джим.       — Очевидно, они нашли свой способ, — отвечает Ухура с бледной улыбкой, но глаза её улыбаются тоже, с не меньшей печалью. Она подходит к месту, где борозды в камне внезапно обрываются, и останавливается. — Вот последняя законченная запись. Здесь указания о том, где находится «гробница последних строителей барельефа», — её рука в перчатке скользит по узорчатым глифам. — Подъём до холодной вершины горы. В ледяном гробу. Два N32, две немертины. Вечное напоминание.              Добрый Джим обхватывает руку доброго Спока. Тот тоже смотрит на экран и выражение его сосредоточенного лица нечитаемо даже для его капитана.       А вот злой Спок не удовлетворён тем, что удалось извлечь из надписей. Он нахмуривается:       — Такие предупредительные существа не могли на старости лет впасть в тщеславие и оставить целую стену, изрезанную адресом местоположения их могил только ради того, чтобы кто-то пришёл почтить их память. Надо посмотреть, что они нам оставили. Это место далеко? Туда может пройти человек?       Ухура выяснила и это тоже, и нахмуренность Спока на ней не срабатывает:       — Немертины говорят, что гробница расположена в этой пещерной системе. Кажется, это ответвление пещеры с подъёмом, выходящее с той стороны горы. Размер представителей древней расы сопоставим с нашим. Если они рыли ходы под себя, то человек туда тоже протиснется.       — Нужно собрать отряд из людей и немертин, — предлагает добрый Джим, оглядев командный состав.       — Разрешаю, — отчеканивает злой Кирк.       — Идти в полном защитном снаряжении, — добавляет добрый Джим. — Воздух не нюхать, стены не лизать, в ловушки ноги не совать. И подберите тёплые короба для немертин, слишком много сказано о холоде. Под одежду червяков не прятать!              ***       Совместно с их запоздалым ужином завтракает гамма-смена, скоро заступающая на дежурство. Это всего лишь полтора десятка человек. Да, они все набились в одну столовую, так как сейчас работала лишь одна, но Джим всё равно остро чувствует пустоту Энтерпрайз. Они пережили кризис большой ценой и не собираются помирать с минуты на минуту от взрыва гондол, но общее напряжение спало ненамного. И то, может, лишь от общей усталости.        Скоро гамма-смена встанет, и часть из неё направится на мостик, часть в инженерный, и часть в научные отделы и лаборатории. Главной задачей по-прежнему остаётся постройка реактора, слежение за расходом энергии в аккумуляторах и позицией корабля на орбите. Без реактора маневровые двигатели или щиты они запустить не смогут, это выжрет всю оставшуюся энергию. Запуск без реактора возможен лишь разве что в случае смертельной опасности. Сейчас корабль очень уязвим.              Добрый Джим замечает, что тихий Спок так до сих пор не вынырнул из своих размышлений. Салат остался почти нетронутым, и он греет руки об кружку с чаем. Когда коммандер был целым, процесс обдумывания никогда не занимал столько времени и, к тому же, он мог отвлекаться в процессе.       Половине требуется больше времени на размышления? Или дело в другом?       — Спок, о чём задумался? — окликает добрый Джим.       — Не трогай его, — грубо одёргивает злой Спок.       А вот это нетипично и совершенно неожиданно. Злой Кирк тут же оживляется:       — Ты знаешь, чем он занят?       — Вот именно. Он занят. Не мешай.       — Передумал его убивать? — ухмыляется злой Кирк. Он-то как раз своего вулканца никак не отвлекал, даже еду для него сам принёс.       — Заткни свой пищеприёмник, — злой Спок показывает кончики клыков. — Синтезировать бутерброд?              Чтобы снять неловкость, Джим берёт себе в репликаторе ещё сладкого чая. Стенки экономичной кружки тонки и жидкость почти обжигает ему пальцы, пока он доносит её до стола.              — Только что появилось у меня одно наблюдение, — добрый Джим растирает немного пострадавшие пальцы. — Если червяки так привычны к теплу, была ли их планета раньше покрыта льдом?       — Нет, не была, — злой Спок вынужден полностью замещать своего двойника и принимать все поступающие вопросы для научного отдела. Он хватает пострадавшую руку Джима, поворачивает к себе, изучает, остаётся доволен изученным и лишь тогда, успокоившись, отвечает по существу: — Судя по пробам, наступление ледникового периода сдерживали парниковые газы промышленности и производства. А когда эта единственная защита от естественных циклов планеты исчезла, начался форменный криогений. Все поселения выше или ниже экватора вымерли.       — Ядрён клингон, хорошенький же здесь случился конец света, — в сердцах выругивается злой Кирк.       — Если они потеряли луну, то враз лишились всех приливных эффектов, — добавляет злой Спок. — Должно быть, это тоже чрезвычайно сильно повредило экосистемам, океаническим течениям и, соответственно, климату планеты. Результат удручающ. По геологическим данным на побережьях мы легко сможем определить точное время, когда луна была взорвана.       — Если пробурим два километра ледовой толщи, мистер Спок, — хмыкает злой Кирк. — А может и десяток бурить придётся, чтобы докопаться до истины.       — Оставим это для исторической геологии в грядущих высадках, — с неожиданным дипломатизмом отвечает злой Спок, всё ещё лелеющий руку Джима. — Они утратили куда больше, чем даже самих себя. Свой исходный цветущий мир. Заигрывание с силами природы — опасное хобби, это знает каждый вулканец. Ещё хуже, когда силы природы заключаются в оружие. Вулкан восстанавливался от последствий глобальной войны почти тысячу лет, и я в очередной раз осознаю, насколько легко мы отделались…              Группы энсинов из гамма-смены покидают столовую, спеша на рабочие места. Даже самые отъявленные любители погреть уши вынуждены уйти и оставить офицеров одних.              — Ладно, не будем о грустном, — сбавляет обороты злой Кирк. — Я вот что думаю. Несмотря на вероятность, что Архивариус может быть в курсе, в какую именно пещеру мы умудрились залезть, не стоит сообщать N32, что мы нашли живых немертин. А если они враждуют? Я почти убеждён в этом. Не хочу давать врагу преимущество и приносить нацию-жертву в зубах, как бобик. Пока что никаких им данных о наших контактах со вторым разумным. Ведь я знаю, как ловко это можно использовать в переговорах впоследствии. У нас будет превосходное преимущество.       — Угрожать N32 истреблением, так как в документах указана всего одна разумная раса, и нам всё равно, с какой именно заключать союз? — немедленно догадывается добрый Джим.              Без всякой внешней причины внезапно оживает добрый Спок. Неожиданно он принимается за салат перед собой, а затем степенно выпивает чай, будто ничего не случилось. Кирки выжидательно смотрят на него.              — Ну? — не выдерживает злой Кирк. — Дожуёшь потом. У салата ног нет, не убежит.       — Я сомневаюсь, что можно уничтожить луну, но при этом не повредить оружие, — произносит добрый Спок, аккуратно отложив вилку. — Оно ведь тоже было материально. Архивариус так упорно настаивал на том, что Дихотомия неуязвима, но я не знаю технику, которая бы была вечной и не требовала никакого ремонта, техобслуживания, персонала или подзарядки. Существует древняя вулканская загадка. О том, что нельзя уничтожить, пока не будешь уничтожен сам. Отражение. Отражение в воде. Дихотомия активировалась, как только мы прибыли. И чем сильнее воздействие — тем сильнее она. Её нельзя уничтожить, словно её там нет. Что, если она — всего лишь отражение? Что, если там давно нет никакой техники, лишь след, ведущий во вселенную отражений? Ту жестокую вселенную, в которой мы были и в которой всё было похоже, но наоборот. Что, если сейчас там вовсе не какое-то материальное оружие, а прокол между двумя вселенными, образовавшийся от аннигиляции настоящей Дихотомии? Что, если в бытность своего существования она как-то притягивала к себе другую вселенную, тревожила её? Что, если здесь участок вселенной, где параллельные миры проходят слишком близко друг к другу? Джим, ты вспомнил, как мы внезапно и необъяснимо попали в лакуну схождения и сигналы транспортаторов перепутались с зеркальной реальностью. Что, если авария была не на Дихотомии, а вызвана воздействием оружия? Произошёл прорыв между двумя реальностями, и эхо межфазовых флуктуаций вылилось наружу как базовый признак возникающей трещины или как следствие перемещения материй между вселенными. Наш транспортатор прокалывал тонкую границу, будто игла, когда мы попали в зеркальную реальность. А здесь произошла естественная космическая катастрофа, вызванная техногенным воздействием. Но прокол между реальностями имеет свойство заживать и устанавливать некое равновесие, оттого межфазные флуктуации затихли.       — Древняя вулканская загадка?.. — тихо роняет злой Спок, словно не в силах поверить, что его двойник использовал именно эту фразу. Но никаких возражений от него не поступает, так что злой Кирк заключает:       — Значит, взорвали луну и Дихотомию уничтожили, но её взрыв вызвал блуждающую дыру, генерирующую такие последствия при сочетании с транспортатором, а вхолостую распространяющую поле детонации для активной энергии. Всё верно?       — Может, случилось и так, — не отрицает добрый Спок. — У меня лишь гипотеза, я могу ошибаться. Здесь нужны многолетние исследования и гораздо более узкие специалисты, чем я. Тем более, что дыра дрейфует вместе с поясом обломков. Или нам так кажется за недостаточностью наблюдений.       — Но получается, и ты был прав в самом начале, — вспоминает добрый Джим. — Когда утверждал, что на нас действует природное явление.       Добрый Спок наклоняет голову.       — Счёт один-один, — бормочет злой Кирк, залпом допивая свой давно остывший чай. — Стало только хуже… Существует ли вообще способ закрыть прокол? Не нашими силами уж точно.              В помещении столовой гаснут все лампы, кроме той, что расположена над их столом. Коммуникаторы у всех издают сигнал, означающий, что альфа-смене пора отходить ко сну. Интересно, кто помог медсестре Лесси так ловко внедрить эту систему? И в какой инструкции она вычитала, что эту систему надо вводить в чрезвычайных ситуациях?              — Мне кажется, что у Дихотомии должен был быть не только прямой ход, но реверс. Какой-то тип реверсивных полей, — предполагает добрый Спок. — Если она уничтожала двигатели наведённым активным полем, то должна была уметь гасить колебания довольно быстро — потому что оружие часто используется как угроза.        — Это может сработать, — кивает злой Кирк, правда, без надежды или радости в голосе. — Но у нас нет второй Дихотомии, чтобы использовать предполагаемый реверс для глушения дыры. Мы не можем создать неизвестное, сложное оружие сами, мы не знаем принципов работы. Не думаете же вы, что где-то у аборигенов могут сохраниться её чертежи? Причём понятные нам? Совершенно невозможно. Даже в то время, когда знали, как её создавать, это была секретная информация, доступная немногим офицерам и учёным.              Но злой Спок не выглядит озадаченным или загнанным в логический тупик, он даже продолжает рассеяно поглаживать ладонь своего Джима. Тот успевает изумиться вулканской усмешке, проскользнувшей в невыразительной мимике, прежде чем внезапно вспоминает:       — А ведь ты уже говорил ранее. Что-то вроде «если бы ты был последним живущим после конца света, осознающим весь расклад, то что бы ты сделал для будущего?»       — Вот именно, Джим, — произносит злой Спок довольно. — Я знаю, что бы точно сделал. И что бы сделал ты.              ***       К утру собранная команда выдвигается на поиски гробницы. Немертины могут указать путь лишь до некоей определённой точки маршрута, до которой они сами исследовали путь, а дальше низкая температура для них становится непреодолимым барьером. Всё это время команда находится на связи с мостиком Энтерпрайз, закладывая ретрансляторы сигнала на нужных участках пути.              Повинуясь негласному договору, добрый Спок снова занимает научную станцию, добрый Джим присоседивается к станции связи, злой Спок дежурит с датападом наперевес у рейлингов, словно с ключами от Энтерпрайз (ибо космос знает, что он туда занёс и какие функции себе наворотил); а злой Кирк присвоил кресло капитана.       На общий экран выводятся квадраты данных с камер робота-разведчика и с камер участников команды исследования. Никто не знает, что именно они там встретят, так что ведётся запись. Звуковые дорожки на главные и вспомогательные делит связистка Каришма и при необходимости выводит на общие динамики. Также она следит за звуком с мостика, распределяя его по каналам принимающих устройств внизу на планете.              — У исходной расы было самоназвание? — осведомляется злой Спок. — Удалось ли найти такую информацию, лейтенант Ухура?       — Было, — на ходу отвечает она. — Однако его перевод практически бессмысленен на наш язык. Это точно такое же безликое, но однозначное слово, каким люди называют себя «люди».       — И звучание не повторить, да? — догадывается добрый Джим.       — Да.       — Тогда будем называть их «целые», — решает он.              Холодным оказывается лишь участок пути, но участок немаленький. Пещера выходит ближе к поверхности, к склону горы, начинает дробиться и расползаться на узкие извилистые ходы и отверстия, куда не пролезет человек, ведущие наружу. Иногда через них проникает свет, льющийся будто бы ниоткуда, а сильный морозный сквозняк трепет одежду и приносит острые снежинки, проскольнувшие внутрь трещин. Подчас свист и завывание воздуха в подземных тоннелях холодят не кожу, а саму кровь, напоминая поющие голоса или чей-то скорбный вой. Но пол под ногами всё ещё выровнен таинственной парой предков, что регулярно ходили этим маршрутом, что указывает на то, что они не потерялись. Когда чья-либо камера заглядывает в ответвления основного хода, то обнаруживает там бугристые, непроходимые пути и россыпи камней, сужающиеся стены и низкие потолки с острыми камнями, залы сталагмитов, затопленные камеры и чёрные провалы, ведущие в замороженные влажные бездны.       Дальше, когда они минуют продуваемую зону с выходами наружу, температура поднимается до нуля. Вся дорога занимает не менее трёх часов, и лишь после второго привала команда доходит до дверей из материала, напоминающего серый пластик. На них ход и заканчивается, это тупик.       Двери не заперты, но имеют щели, через которые просачивается воздух. Безопасники и Маккой изучают атмосферу по ту сторону и не находят ничего опасного. Команда пропускает вперёд робота-разведчика и лишь после него заходит внутрь.              Им открывается картина давно заброшенного, незнакомого быта. Везде лежат или стоят, покосившись, остатки чего-то, что ни за что не идентифицирует гуманоид. Странная мебель, приспособления, ткани, органические следы. Какая-то часть из мебели точно являлась когда-то кроватью. Федерации не встречалось ещё тех, кому не было нужно что-то вроде сна. Но как спали «целые»? И как спят «стулья»? Не исключено, что стоя.       Комнаты складываются в анфиладу из трёх небольших пещер с обработанными гладкими сводами. Температура здесь около плюс десяти. Один из энсинов из научного отдела отрицает возможность обогрева магматическими выходами и настаивает, что здесь должна быть какая-то неочевидная обогревательная система.              — Здесь ещё две двери, — объявляет Чичко, лейтенант службы безопасности, обладатель выдающегося роста и короткой светлой бороды, сейчас скрытой под маской и прочими защитным обмундированием. — Одна, кажется, ведёт в систему тамбуров, и я вижу через стеклянное окошко свет. Судя по трикодеру, наружний. Дверь не заперта, просто имеет непроницаемые уплотнения по краям.              Со всеми мерами предосторожности тамбуры открывают, и по анфиладе прокатывается волна очень холодного воздуха. Ухура инстинктивно прижимает к себе прозрачный короб с немертиной, поворачиваясь спиной к ветру и ледяной позёмке, состоящей то ли из пыли, то ли из посеревшего снега. Маккой сигнализирует, что можно продвигаться дальше.              Они выходят на просторный овальный утёс, накрытый сверху куполом скалы. Одной стены у этой комнаты естественным образом нет, но это пространство закрыто огромным изогнутым панорамным окном. Его панели не повреждены и не поцарапаны бурями и временем. По блеску и прозрачности они напоминают стекло или отполированный камень. За окном на многие километры вниз и в стороны простирается ледяное ущелье, в котором беснуется бесконечная метель, искря мелкими острыми снежинками на дневном свету. Со дна поднимаются рыжие газовые хвосты, и ветер рвёт их то в одну, то в другую сторону, будто флаги призрачных, давно сгинувших войск.       Когда-то, когда в помещении было относительно тепло и влажно, мороз нарисовал в уголках закалённого стекла снежные узоры, и с тех пор они не оттаяли, храня дыхание, что прекратилось много тысяч лет назад.              Посредине зала, под матовым светом равнодушного солнца, смягчённого снегом, стоит широкий саркофаг с прозрачной крышкой.       Маккой выходит вперёд и, нисколько не поколебавшись, заглядывает внутрь: там на голубых подушках лежат два крупных тела с длинными ногами. Их одежда, закреплённая на условном поясе, середине тела, тонка и воздушна, отчего их внешнюю физиологию легко рассмотреть. Сходство с нынешними N32 очевидное, однако эти особи были куда выше. Все параметры их тел больше. Очевидно, что в древности жизнь была другая, сытая; медицина лучше, климат теплее, а испытаний куда меньше. Ближе к головам этих существ лежат маленькие гробики, тоже с прозрачными крышками. Внутри лежат их немертины.       Из-за постоянного мороза и, вероятно, каких-то особых условий внутри гроба, разложение не тронуло тела, а внешние ткани не обветрились и не иссохлись.              В полном молчании всей группы Ухура и энсины, нёсшие двух других представителей немертин, подходят к гробу, чтобы дать им увидеть своими глазами легендарных создателей барельефов.              Маккой наставляет на ледяные мумии сканер и медицинский трикодер.       — Бактериологической, вирусной или токсической опасности нет, — рапортует он. — Смерть наступила от естественных причин. Средства защиты всё равно никому не снимать. А то помню я, было дело… в этом сраном космосе можно заразиться даже чёртовой водой.              Один из строителей барельефов лежит в спокойной ровной позе, будто его тело выпрямили и придали церемониальное положение. Второй же лежит на боку, будто прилёг отдохнуть или упал в изнеможении. Немертин в гробе рядом с ним свернулся в кольцо, в отличие от второго.              — Один умер раньше другого, — заключает Маккой. — За вторым телом никто не ухаживал, а первое аккуратно прибрано. Капитан, если нам нужно подробнее исследовать тела, то гроб придётся вскрывать.       — Нам нужны данные ДНК, — сообщает злой Кирк через потрескивающие шумы статики.       — Лейтенант Ухура, спросите у ближайших родственников разрешение на небольшую манипуляцию с останками, — произносит доктор.       Она печатает текст на карманной клавиатуре, а компьютер переводит символы в цветные узловатые узоры немертин и отображает их на экране. Ухура подносит экран ко всем коробам. Вскоре немертины выпускают из себя свои говорильные корни и отвечают. Компьютер анализирует увиденное и переводит. Ухура проверяет за ним и произносит:       — Разрешение получено, но запрещено перемещать тела, нарушать их структурную целостность или уродовать.       — И не собирался, — буркает Боунс.              Четверо сотрудников безопасности вскрывают внешнюю крышку саркофага, а затем две крышки с маленьких гробиков. Маккой расчехляет секвенатор и берёт четыре пробы поверхностных тканей в самых незаметных участках на телах.       — Можете закрывать, — командует он.       Пока безопасники возятся с не такими уж лёгкими крышками, он уходит от холода в тёплый участок анфилады и наблюдает за работой прибора. Минут через десять он получает результат и с разочарованным вздохом рассказывает:       — Судя по всему, останкам десятки тысяч лет. Холод сохранил сами ткани, но их аналог ДНК и видоспецифические носители генов в клетках преимущественно распались. Они у них неустойчивые. Возможно, уцелевшие клетки есть во внутренних полостях, но сейчас такие процедуры выполнить нельзя. Только на борту Энтерпрайз.       — Оставьте, — отвечает добрый Кирк. — Это не главные данные, что мы здесь ищем. Мистер Чичко, удалось установить, что за той последней дверью? Выглядит очень прочной. Это же не какой-нибудь премудрый шкаф?       — Никак нет, капитан, — лейтенант службы безопасности подходит к проёму, явно вырезанному прямо в плоти горы. Полотно двери выглядит в точности как полированный местный камень и покрыто несколькими строчками глифов. — Приборы регистрируют за ней большую воздушную полость, ровный пол и множественные металлические предметы. Судя по механизму, открываться должна с какого-то пульта управления поблизости.       — Ну, началось, утка в зайце, — злой Кирк закатывает глаза, благо никто из команды внизу этого видеть не может. — Ухура, требуется перевод.       — А, я это уже перевела, — отзывается она. — Немертины сказали, что ближайшее понятие это «комната для важных исследований строителей».       — Ищите кнопку или рычаг для открывания, — командует злой Кирк. — И, чёрт побери, только бы весь этот балаган был не на электричестве.        — Это же очевидно, — поворачивается на него злой Спок. — Неужели не догадываетесь?              Подначивать он готов, но называть ответ медлит, наслаждаясь гневным взглядом капитана на себе.              — Посмотрите кнопку на полу, — подсказывает добрый Спок. — Должна нажиматься очень легко, так как в это помещение должны иметь доступ немертины. Возможно, она ультрафиолетового цвета, так что наложите фильтр на окуляры. За дверью должен быть рабочий кабинет или склад устройств.              Через пять минут копаний кнопка действительно найдена, но не на полу, а на стене в десяти сантиметрах над ним.       — Всем отойти, — командует Чичко, кивает Маккою. — Доктор.       Остальная команда отступает назад по анфиладе. Безопасник и Боунс прячутся за стеной справа от двери, вооружённые датчиками. Кнопка нажата, дверь с грохотом и треском откатывается в сторону.       — Любопытно, — роняет злой Спок. Из-за тона его замечание звучит зловеще. — Механизм до сих пор запитан. Идея энсина об обогреве имеет право на жизнь.       Из комнаты вырывается поток воздуха, реагируя на разницу температур и давлений.       — Биологической и химической опасности нет, — с облегчением выдаёт Маккой. — Ну и отлично! Там могло быть что угодно.       — Опасных излучений не диагностирую, — в свою очередь говорит лейтенант Чичко.              Робот-разведчик осторожно влетает внутрь, обнаруживая внутри просторное помещение с многочисленными металлическими столами и поддонами, на которых стоят покрытые тонким слоем пыли приборы и устройства. Некоторые из них накрыты защитными куполами или покрывалами. Есть несколько рабочих столов, а за ними ряды стеллажей, заполненные коробами и уходящие в глубины зала.       Безопасник делает шаг внутрь, сверяясь с датчиками. Они предсказуемо молчат.       — Все показатели в норме, — оборачивается он на стоящего в проёме Маккоя. — Кажется, это какой-то сборочный цех для небольших механизмов и инструментов.              Внезапно изображение робота начинает сбоить, и дело не в сигнале, так как изображение с камеры Боунса в порядке. На передаваемой записи появляются противоречивые красные предупреждения о перегреве и неисправности батареи, раздаётся писк. Звук винтов мотора сбивается, робот закладывает пьяный вираж.              — Не подходить! — вдруг резко кричит Маккой. — Лейтенант, немедленно обратно!              Робот лопатит моторами из последних сил и спешно эвакуируется назад. Красные сигналы становятся оранжевыми, писк прекращается. Его камера успевает запечатлеть, как лейтенант Чичко пропадает во вращающихся золотистых лучах транспортатора.              — Твою мать! — в сердцах гаркает Боунс.              Из гробницы на утёсе раздаётся душераздирающий вопль, настолько пронзительный и громкий, что пробивает через тамбуры. Вместе с другими безопасниками Маккой спешит туда. Изображение и так плохое, а теперь начинает подпрыгивать из-за бега, все наперебой что-то говорят, мельтешат руки, ноги, стены, потолки, мечутся силуэты людей. Ни у кого из команды камера не может сфокусироваться при таком движении, либо направлена совсем не в область происходящего. Воздух наполнен истошными криками какого-то мужчины, внешний микрофон на многих масках просто захлёбывается. Чётко слышно лишь приказ Боунса: «Схватить обоих!»       — Боунс, что у вас там происходит? — не выдерживает злой Кирк. — Есть пострадавшие?       — Да! — запыхавшись, бросает тот. — Дайте время!              Благодаря восстановившемуся роботу-разведчику, проникшему в гробницу, ситуация начинает проясняться. Безопасники хватают какого-то бешено вырывающегося человека из их команды и связывают его. Он уже сорвал с себя защитную маску, шапку и перчатки. За его спиной научный отдел во главе с Ухурой вяжет кого-то второго за неимением свободных безопасников. Крики становятся однообразными, явно матерными и совсем не на стандарте. Маккой решительно раскладывает аптечку и готовит шесть гипошприцов. Он подходит к первому связанному и всаживает ему в шею три лекарства подряд. Лишь сейчас в бешено извивающемся человеке с искажённым безумной гримасой лицом все на мостике узнают лейтенанта Чичко. Доктор спешит ко второму пойманному, посиневшему, с налитыми кровью и слезами глазами. И это снова лейтенант Чичко. И ему тоже достаются три гиппошприца, но, очевидно, с совсем другим содержанием.              Добрый Спок и добрый Джим покидают свои посты и собираются у рейлинга около капитанского кресла, словно им гораздо проще воспринимать дурные сюрпризы вчетвером, совместными моральными усилиями.              Выполнив то, что должно, через взволнованное дыхание Боунс произносит то, что все и так поняли:       — Капитан, есть пострадавший, лейтенант службы безопасности Сениал Чичко. Его… только что разделило, как и вас в своё время.              Добрый Джим на мгновение закрывает лицо ладонями, но тут же отнимает их, словно испугавшись. В глазах его читается «как бы мы ни берегли экипаж, это всё равно случилось».       Двух несчастных, почти лишённых сознания, вытаскивают из холодной гробницы.              — Как это могло произойти? — хладнокровно осведомляется злой Спок, параллельно сжимая металл рейлинга. Металл его пальцам не соперник: остаются заметные вмятины. Вряд ли дело в сострадании к человеку, к которому он не испытывает никаких чувств.       — Я видел, как сработало автоматическое транспортационное поле, — говорит Маккой, усевшись прямо на пол рядом с открытой аптечкой. — Умирая, последний «строитель» таким образом перенёс своё тело в заготовленный саркофаг, потому что больше не осталось никого, кто бы это сделал за него. Хорошо, что это транспортатор с автокоррекцией положения, а то бы впечатало нашего брата прямо в материал… И, судя по роботу, в той комнате постоянно действует ограниченное поле Дихотомии. Он начал пищать и сбоить лишь там, но вовремя улетел, избежав детонации. Зато сам собой диагностировал наличие поля. Нам невероятно повезло, что мы приняли решение не брать фазеры, а оставить их для обогрева колонии. При комбинации батарея плюс поле, плюс транспортатор у нас всегда взрыв, и Чичко был бы уже мёртв.       — Мы никак не могли предположить, что такое насыщенное, но малое по площади поле Дихотомии будет обнаружено на поверхности, — добрый Спок считает своим долгом оправдаться.       — Да мы что, шаманы, такое предугадать? — взрывается Маккой. Произошедшее произвело на него неизгладимое впечатление и, похоже, на время деморализовало. — Без дополнительного воздействия транспортатора поле Дихотомии безопасно для людей, да и нигде на поверхности его нет, мы и не предполагали, что нужно его в принципе диагностировать! Но там был грёбаный автоматический транспортатор! Откуда мы могли знать? Состояние Чичко крайне плохое, я ввёл ему необходимые препараты для стабилизации нервной системы, но это лишь уберёт ненадолго самые сильные симптомы. Это пугающее зрелище, — вопреки сказанному, тон его голоса к этому моменту вполне успокаивается. — Давненько я такого не видел. Однако он жив, так что как-нибудь вылечим.              Он снимает маску, судя по смещению картинки. На краю мелькает платок. Доктор вытирает пол со лба, ему жарко, оттого он и остался в порядком холодной гробнице. И не только увиденное вызвало у него страх, но и кое-что другое.              — Джим, дружище, как вы вообще… пережили разделение? И остались в своём уме? Парень галлюцинирует, бредит, бросается на людей, пытается себя убить, пытается убить других, не понимает, где находится и практически не понимает, что ему говорят… Меня передёргивает, когда я думаю о том, что вам пришлось пройти через нечто аналогичное без поддержки врача. Да и сейчас проходите, если быть честным. Я не понимаю, как вы с этим справились самостоятельно и без медикаментов.       — Вероятно, точно так же, как те двое последних инопланетян, — отвечает добрый Джим. — Нам просто повезло словить не самый острый случай.       — Повезло… — выдыхает Боунс, ведь в медицине это и правда очень часто всё объясняет.       — Леонард, у меня есть личная просьба. Можешь ли ты определить кое-что на счёт того «стула», что умер последним? Немертин, что лежит рядом с ним в саркофаге, был ли он изначальной его частью или принадлежал другой особи? Умирал ли он один наедине с самим собой или всё же провёл это время наедине с сердцем его друга?       Маккой замолкает на несколько мгновений. Кирк очень хотел бы видеть его лицо в этот момент.       — Хорошо, Джим. Я понимаю. Я попробую выяснить.