Преданный

Ночь, несмотря на громкое пение птиц, была довольно тихой. Нигде не слышалось ни лошадиное ржание, ни гогот гусей. Пройдя тот переулок, где в него врезались местные дети, он скользнул уставшим взглядом по красным цветам на зеленых кустах, что до сих пор не закрылись. Они обладали таким резким запахом, что Эгон уже издалека смог почувствовать их резкий аромат, напоминающий чем-то порох и тюльпаны. Осмотрев все вокруг, юноша провел по закрытым окнам и дверям, останавливая свой взгляд на одном дальнем здание, которое было наполовину закопанным в земле и поросло многолетним мхом. Хоть все вокруг и было тихим, но именно из него доносились громкий хохот и чьи-то крики. Перепрыгивая огромные лужи, Эгон иногда не мог пропустить одной маленькой и со всей своей детской прытью опускался на нее, пуская множество грязных брызг в стороны и пачкая старые сапоги. Так, с ошметками грязи на ногах и мокрыми штанами, он подошел к двери землянки и, взглянув на почти выцветшую вывеску, смог прочитать только два слова: — Три… ры. рыла? Пусть читать, как и считать Эгон почти не умел, но все же в подобных заведениях он провел большую часть жизни и подобные названия встречал не раз. Поэтому, как только в свете одной свечи ему попались знакомые резные символы, парня сразу окинуло теплыми воспоминаниями недавнего прошлого, когда его выбрасывали вдрызг пьяным, а сам Агварес от этого или учинял драки, или просто отлеживался в грязно-коричневом и иногда желтоватом снегу. Ухватив уже пьянеющим взглядом одно маленькое слово «харчевня» гильдиец распахнул хлипкую дверь ногой, оставляя на той грязный след, и, чуть ли не присвистывая от радости, направился к одному из столиков. Выбрав тот, что стоял с одним из самых заполненных, Агварес стал подзывать к себе довольно зрелую девушку, чем-то походившей на Самаэля. " Наверное бледнотой, но все же до Самаэля не дотягивает, " — пристально разглядывая ее, он подмечал светло-русые волосы, завязанные в тугой пучок на макушке, длинные юбки и слишком розовые щеки, что сильно контрастировали на белом припудренном лице. Заметив нового посетителя, она широкими шагами к нему подбежала и, уперев руки в бока, стала не менее пристально рассматривать незнакомца. — Чего хотите? — От ее скрипящего голоса у гильдийца сразу задергался глаз, и он, пребывая в удивленном состоянии, снова окинул эту миниатюрную и вытянутую, женскую фигурку взглядом. — Или говори, или проваливай отсюда, — девушка, заметив это, закатила глаза и высокомерно задрав подбородок, стала ждать. —Мне… у вас есть бараньи ребра? Пфе, обожаю их, а еще, пфе-е, скажи пожарить мне две ноги молодого ягненка и сделай так, чтобы я еще смог и унести половину, — отряхнув заплеванный фартук, девушка скривила лицо, но не ушла, продолжая все также слушать его. — И принеси мне два… а лучше три ваших, п-фе-е, самых больших бутыля с вином. В последний раз скривившись как можно сильнее, женщина, топнув, развернулась к нему спиной и быстро убежала к барной стойке, где разливая, беззаботно смеялся с другими мужчинами, видимо, хозяин этой харчевни. Юноша от скукоты не отводил взгляда, и поэтому, несмотря на собственное скудоумие, сразу же стал подмечать детали ее резко изменившегося поведения. Поджатые плечи, втянутый живот и напряженная спина, что совсем не напоминали бывшую расслабленность и утерянную гордость. Как только она подошла к мужчине, то тот, наклонившись, стал что-то шептать на ухо, от чего некогда раздраженный и надменный взгляд стал уходить в пол. Как только те посетители, допив, ударили бокалами о стол, громко крича о том, чтобы им налили еще больше, хозяин хлопнул ее по плечу и ушел к ним, а сама работница, не осмелясь поднять глаз, убежала на кухню. Все такая же напряженная и бледная, даже в отсвете желтоватых свечей. Ее кожа ни у запястий, ни в прячущемся декольте не обладала почти никаким розоватым оттенком. Проследив взглядом за каждым шагом этой девушки, Эгон видел, что та, даже сильно ударившись локтем о стену, не разжала рот. Только губы стали чуть сильнее подрагивать. Вокруг был один шум. Рядом с его ободранным столом стоял другой, полностью заполненный мужчинами за тридцать, что громко обсуждали своих дочерей и какого-то кузнеца по имени Панер. Долго слушая о том, какой же этот юноша крепкий и богатый жених, он осматривал не единожды эту харчевню, все чаще останавливаясь на слабо ухмыляющемся мужчине и на двери, где исчезла девушка. Сальные свечи, подвешенные на железных блюдцах, рядом с ним стали раскачиваться сильнее, после того как к его столу подошел незнакомец обернутый в грязно-зеленый плащ. Не особо удивляясь этому, юноша лишь пригладил свои рыжие волосы и, вопросительно приподняв густую бровь, стал ждать. Но тот, подозвав к себе другую девушку, еле различимым шепотом что-то прошептал ей. — Ты ведь не местный? Зеленый капюшон уже давно был откинут резкими движениями головы с темным собранным пучком на затылке. А когда юноша, хлопнув ладонями по столу от чрезмерной активности, то его волосы и вовсе растрепались, разлетаясь по плечам. — Да. — Незнакомец почти засиял, словно полярная звезда над темным морем и, снова громко хлопнув руками по столу, попытался неловко убрать прядь, упавших волос, за ухо. — Давай так, я угощу тебя выпивкой и едой, а ты расскажешь мне как там за лесом живут люди. — Почему бы и нет. — Подумав, Эгон понял, что, собственно, вовсе и не против провести этот вечер за болтовней с каким-то неугомонным мальчишкой, поэтому, откинувшись на спинку, лишь кивнул тому и продолжил: — Но ты мне тоже расскажи про свою деревню. К столу уже поднесли заказ этого странного юнца, а его бараньи ребра вместе с той девушкой все так и не появились из-за двери. Тяжко вздохнув, Эгон перевел взгляд с глаз собеседника, на небольшой проем и наконец-то начал говорить. В основном спрашивал, что тот желает услышать от него, но в ответ лишь получал нетерпеливые возгласы о том, чтобы он говорил просто все, что знает. Так, остановившись на описании ездовых пород лайгусов, пытаясь попутно объяснить, что это что-то между крепкой собакой и лошадью, Агварес чуть не подпрыгнул, когда перед ним почти бросили поднос с его едой, а рядом приземлилась еще парочка бутылей, примерно с две его головы. Отставив один себе в ноги, гильдиец откупорил бутыль с вином, который еще не убрал, и, наливая в два стакана, начал задавать свои вопросы, решив, что теперь с него хватит рассказов. — Теперь твоя очередь. Кто эта девушка и тот мужик за стойкой? На его вопрос этот незнакомец удивленно моргнул и через некоторое время все же неуверенно указал на них большим пальцем. От чего сразу схлопотал взгляд этой работницы и быстро спрятал тот в складках грязно-зеленого плаща. — Дочка и приемный отец — вот кто они друг другу. Отец ее, Аверн — хороший человек, помогает каждому в этой деревне, даже дочку померших к себе взял на воспитание. А она, Юна… сам видишь. Характер скверный, никому не нравится девка, хотя красива. Была б поласковее, так каждый бы посватался к ней, но каждому же харкнет, сука, в ноги. — И даже тебе? — От этого, зачесав рыжие кудри назад, Агварес не смог сдержать злорадной усмешки. Слишком уж смешным был этот парень, что сразу зарделся алым цветом. — Нет! Это я ее отверг, после того как… — Как она плюнула тебе в очередной раз в лицо? — Пока Эгон посмеивался над ним, житель деревни, потупив уже мутный взгляд на свои ноги, опрокинул в себя залпом весь бокал бордового вина, пуская в дрожащий стакан пару слез. — В четвертый раз… ОНА ХАРКНУЛА МНЕ В ЧЕТВЕРТЫЙ РАЗ В ЛИЦО, КОГДА Я ПРОСИЛ ЕЕ РУКИ! — Этот полный отчаяния крик разнесся по всей харчевне, заставляя десяток людей обернуться на горестно плачущего парня, чье лицо одаривало пощечинами из звонкого, переливчатого смеха. Та девушка, конечно, это услышала, поэтому немедля подошла к их столу и, взяв одного из них под шкирку потащила к выходу, кидая ему же его бутыль с пивом и короб с едой. А потом еще и этого рядом бросила прямо в лужу, разбрызгивая грязь во все стороны, под осуждающие и насмешливые взгляды Эгона. Подставив свое лицо под капли начинающегося дождя, Агварес понял, что эту ситуацию он уже проходил. Тогда дождь шел чуть сильнее и было намного тише. Капли застревали в его волосах вместе с грязью, которая попала на него, когда незнакомец так нелепо упал в лужу. Еще раз помахав головой и протерев лицо такими же мокрыми руками, гильдиец поспешил встать, подхватывая свою еду и стараясь как можно быстрее спрятать ту в одеждах. Эгон уже хотел тихо и спокойно уйти отсюда, пока его не схватила за ногу такая же пьянь, как и он сам. Отряхнув ногу, парень даже не заметил как ударил по чужим зубам прижимающимся к щиколотке, лишь решил поспешить уйти отсюда как можно скорее. Но только наступив в особенно глубокую лужу, сзади Агвареса раздалось что-то похожее на писк и плач одновременно, а потом накинулось на него сзади, обнимая за шею. Чужое мальчишеское тело горело теплом и тянуло вниз к холодной земле. Почувствовав своей смуглой шеей чужое дыхание, смердящее алкоголем, Эгон сразу скинул его с себя и, все также не оборачиваясь ушел вперед, лишь мечтая о том, чтобы как можно скорее оказаться наедине со спящим магом в теплом и сухом доме. Но проблевавшийся на повороте незнакомец все никак не отставал от него, нагоняя и накидываясь на такое же горячее тело. Парень все время лез с объятиями и поцелуями к нему. Эгон, конечно же, желал избить его, но совесть, что каждую минуту припоминала ему морозные и пьяные вечера, когда он точно также заваливал Генриха в снега, не давала ему пнуть парня под зад и бросить того лицом в лужу. Гильдиец лишь молился Игуру о том, чтобы снова пошел дождь и этого идиота ударила молния. Но выйдя уже за пределы деревни, его молитвы, казалось, услышали, правда совсем не так, как надеялся Эгон. Как только ветхие дома сменились на высокие деревья, незнакомец стал оборачиваться и непонимающе глазеть по сторонам. А после того как они уже подошли к дому мага, то он и вовсе спрыгнул с него сам и, заикаясь, начал кричать. — Зачем ты сюда пришел?! Это же дом чудовища! — Что? — Удивленно почесывая кудрявую голову, Эгон посмотрел на дрожащего и отпрыгнувшего к лужам парня. — Что ты несешь? Незнакомец перешел на какой-то несвязный крик, с его лица начали резко стекать сопли вперемешку со слезами и потом. Он снова упал в лужу и теперь лежа в грязи указывал сначала на него пальцем, а потом на шаткий дом вдалеке, что был обмазан слоем глины, и на чьей соломенной крыше лежало множество веток молодой вишни. Домик на самом деле выглядел довольно уютно, если еще подойти сзади, можно увидеть небольшой огород из помидоров и еще каких-то овощей. У себя на севере Эгон подобного никогда не видел, лишь на картинках в книжках, где знать высмеивала зависимых от них же крестьян. Ему было тошно смотреть на это, поэтому в те моменты Агварес даже был рад, что не умеет читать. Ведь одни только чужие уродливые рисунки доводили юношу до тошноты, а если бы он прочел… " Достал бы всю подобную ересь из библиотеки Мастера и сжег бы прямо на улице. " Снова посмотрев на юношу, катавшегося в грязи, гильдиец лишь пожал плечами и, спокойно развернувшись, ушел в сторону одинокого дома, прижимая к груди бутыль и короб с едой. Шагая по небольшой вытоптанной тропинке, он вслушивался лишь в капли дождя, что тихо и редко опускались на его лицо и руки. Казалось все стало таким спокойным в этом мире, в этот момент. Было тихо и даже не слышно того дурака. Руки становились ватными, а сам он еле перебирал ногами, но в один миг, над его головой раздался гром, а вместе с ним и вопль юноши: — Он убьет тебя! Некогда спокойное лицо уродливо исказилось в гневе, и Эгон, не раздумывая и все также крепко прижимая к себе алкоголь и еду, подошел к нему. Крепко закусив щеки изнутри от злости, гильдиец поднял ногу и размашисто ударил его куда-то в ребра, а потом еще раз в спину и еще раз, сдерживая крик, что рвался изнутри. Слышалось лишь его тяжелое дыхание и короткое поскуливание, изредка терявшееся в звуках уже вновь усилившегося дождя. Когда гнев сошел почти на нет, а во рту ясно ощущался вкус крови, он снова посмотрел на человека, что теперь полностью был покрыт грязью и выстанывал от боли все те же слова о том, что его убьют. Эгон в последний раз пнул этого парня, а после, харкнув кровью, окончательно ушел. " Почему я это сделал? " — Уже закрыв дверь и стоя в теплой комнате, Агварес начал теряться в своих поступках. Юноша все никак не мог понять почему всего лишь несколько слов заставили его забыть себя и полностью отдаться гневу. Да, он никогда не был таким же сдержанным как Самаэль, но еще ни разу на его памяти не доходило до того чтобы, он просто терял контроль над собой. Забывал обо всем и избивал человека. Даже когда его также пинали в грязь, он не был настолько ослеплен гневом. Парень, до этого свернувшись в небольшой калачик, резко подорвался с места и, путаясь в ногах, поспешил к той комнате, где спокойно сопел его подопечный. Сердце колотилось, а дышать было тяжело. В голове и вовсе будто был один чугун, в который без конца била тревога. Сорвавшись на бег, гильдиец стал задыхаться, его не отпускал страх, что мерзко обвился вокруг всего тела. Пока юноша бежал, ему казалось, что этот коридор невероятно длинный, а его ватные ноги будто раздвигали завалы снега. Почему-то Агварес ощущал какой-то частью себя, что если он увидит его, то сможет себя успокоить, но наконец-то оказавшись в комнате, его ноги просто подкосились, а сам парень скривился от боли в животе и в затылке. Эта боль была ему знакома, хоть на весь момент жизни который Эгон помнил, он ее никогда не испытывал. Никто не пробивал ему затылок и не пырял ножом в живот. Откуда же взялись эти мерзкие ощущения, юноша тоже не знал. Знал лишь то, что должен увидеть Самаэля. Не понимал почему. Просто эта мысль не давала ему покоя. Поэтому кинув все, что было в руках на пол, Эгон пополз к слепцу, ведь встать просто не мог, ноги почти не двигались, лишь кое-как он передвигался с помощью рук. Оказавшись у чужой постели, Эгон мягко, слегка подрагивая, взял свисающую костлявую руку в свои мозолистые ладони и, прижимаясь к ней то лицом, то щеками, не останавливаясь, шептал что-то в бреду. Ему, себе, Мастеру или Генриху — Агварес не понимал, он даже не слышал этих слов.