Преданный

За окном шумел гром с дождем, а ветви молодой вишни беспрерывно били по соломенной крыше, заставляя вздрагивать спрятавшихся птиц под ней. Но уже громко сопящий парень, что сжался у дивана и крепко обнимал чужую руку, больше не кривился от боли и тревоги, только пытался захватить как можно больше волос и рук Самаэля в свои объятия, совсем не желая просыпаться. В его рыжих кудрях зарождался неясный сон. Ему снилось громкое методичное шлепанье кожаных сапогов о глубокие лужи и урчание голодного желудка. Здесь, во сне, он оказался тощим, маленьким ребенком, что скитался по пустой улице среди сотен заколоченных домов. Шел противный дождь, а Эгон пытался найти себе немного еды и крышу над головой. Но смог лишь наткнуться на один открытый дом. А в нем и на гору трупов, в которой были аккуратно сложены человеческие и звериные скелеты. Зайдя в это ветхое, почти развалившееся здание, Агварес понял, что от этой кучи исходит небольшое тепло вместе с яростным зловонием. Недолго думая, он забрался под чужие дряхлые скелеты, укрывая себя пожелтевшими костями. Почему-то ему казалось, что эти мертвецы будто обнимают его и отдают ему свое последнее тепло, оберегая от этого мира. Глаза закрывались, бледные щеки наконец-то начали понемногу розоветь, а множество тихих и нежных голосов убаюкивали своими монотонными речами. Лежа в этой куче мальчику казалось, что он лежит не на сотнях костях, а на мягких перинах, в которые проваливается. Уже не хотелось есть, ему было достаточно одного сна. Там, на улице, шел дождь… или снег. Эгон уже не помнил, помнил лишь то, что там было мокро и холодно, а здесь совершенно наоборот. Даже мерзкий запах ему теперь чудился ароматом забытого дома. Вместе с непогодой в старые доски начало колотиться что-то еще. Сначала этот тихий стук не пробивался сквозь чужие колыбельные, но с каждым разом звук становился все громче, а вместе с ним усиливался и свистящий ветер. Будучи расслабленным, ребенок уже почти полностью утонул в скелетах, а когда в дом начали колотить с новой силой, он чуть не вскрикнул от этого раздирающего слух звука. Но медленно открывая глаза, Эгон наконец-то понял, что валяется не в тепле, а на холодных досках. Не обращая внимания, на незнакомый голос в ушах, юноша старался прийти в себя. Повернув голову в сторону дивана, он увидел, что все также крепко держит бледную ладонь, а на его пальцы намотано несколько прядей длинных волос. У него кружилась голова после сна, поэтому когда гильдиец сел, чтобы распутать волосы, то от резко появившейся темноты в глазах, Эгон завалился назад, чуть не утянув за собой на пол еще крепко спящего мага. — Самаэль! — До этого еще не различающий никаких звуков юноша думал, что кричали в его сне, но теперь, ударившись затылком о дерево, осознал, что все это было уже явно наяву. " Хах, а говорил, что ни с кем не общается. " — Немного нервно посмеявшись, гильдиец встал на ноги и кое-что осознал. От него несло как от кучи дерьма. В основном от рубашки, испачканной потом и грязью. Еще раз вдохнув немного воздуха рядом с потрепанным воротником, Агварес чуть не опустошил свой желудок прямо на мага. Ясно осознавая, что он не сможет проходить в этой рубашке даже нескольких минут, Эгон сорвал ее с себя и снова закинул куда подальше в угол. Почесывая небольшую рыжую поросль волос на животе, юноша, тихо кряхтя себе под нос и немного вразвалочку, направился к двери, в которую, не уставая, громко колотили. Вскоре к стуку примешался еще и чей-то пронзительный вопль. — Да подожди ты, хватит орать! — Отозвавшись криком на крик, Эгон, громко и широко зевая, открыл дверь. Сначала слышался лишь его протяжный зёв, который сразу же перерос в удивленное мычание, а после до оттопыренных ушей донеслось падение плетеной корзины. На пороге стояла девушка, что вчера выкинула его из харчевни. С широко раскрытыми глазами, в дневном свете она выглядела намного милее, чем в первую их встречу. Сначала Агварес подумал, что это просто из-за солнечных лучей, Юна выглядит более красивой, но снова посмотрев на подведенные темно-коричневым цветом глаза, розовые губы и приятный аромат каких-то духов, явно исходивший от ее волос, заколотых несколькими серебряными шпильками, Эгон нервно ухмыльнулся. — Какими судьбами? — Пришла к хозяину дома, а что ты тут делаешь? — Почти скрипя зубами, она злобно продолжила: — Ты же ведь, нищий оборванец, воспользовался добротой Самаэля! Так?! Не зная, что сказать, Эгон удивленно приоткрыл свои округлые глаза и, ничего не говоря, стал ожидать, чего же еще она скажет. — Почему молчишь! — На очередной ее крик юноша только выгнул густую бровь, молчаливо задавая этим ей вопрос. А Юна от этого только еще сильнее рассвирепела. Взяв в руки упавшую корзину, она толкнула Агвареса в голую грудь и убежала вглубь дома. Гильдиец не поспешил идти за ней, он только потер ушибленный затылок и, засунув руки в штаны, наблюдал за тем, как тучи снова заполняют небо, а болезненное солнце тускнеет в их серости. Не отрывая взгляда от медленных кучных облаков, юноша простоял так еще немного, пока не услышал надрывный крик, смешанный с плачем. Уже, почему-то привыкнув к беспочвенной истеричности этой работницы харчевни, Эгон, так же медленно как и облака в небе, пошел в комнату со спящим магом. Но не успел и переступить порога, как к нему со слезами выбежала Юна. — Что ты с ним сделал?! Мало того, что воспользовался его добротой, так еще и убить его решил! — Девушка размахивала своими руками и все время старалась вцепиться в его волосы или хотя бы просто ударить по лицу. После ночного кошмара, той мерзкой боли и какой-то каши в мыслях Агварес стал бы терпеть эти раздражающие истерики от Юны? Хлоп! Нет конечно. — Руку приложи к его рту и почувствуешь дыхание — разве мертвым он дышал бы? — Звонкая пощечина на чужом лице оставила большой алый след, а девушка, удивленно наблюдавшая за опустившейся ладонью, ничего не ответила на это, лишь злобно зыркнула на парня исподтишка и убежала к Самаэлю. Из-под бледных румян уже начал выглядывать ее собственный ярко-красный оттенок смущения, что отпечатывался на щеках неравномерными пятнами, как только она поднесла руку к его губам. Девичья ладонь была очень близка к тому, чтобы ненароком коснуться тонких, бледных губ, но Юна не позволила себе этого. Хотя, кажется, даже желая всем сердцем, девушка не смогла бы прикоснуться к чужому телу. Ведь только почувствовав теплое дыхание, работница тихо вскрикнула и отпрыгнула от мага, прижимая к высоко вздымающейся груди свою бледную руку. — Ну как? — Улыбаясь и показывая ей розовые десны, юноша стоял у входа и, сложив на груди руки, наблюдал, как лицо девушки под его смех уродливо искривилось. Юна ничего не ответила. Собственно, и Эгон ничего от нее не ожидал, поэтому, подхватив корзину, принесенную дочерью хозяина харчевни, стал рыться в ней, рассматривая несколько кусочков хлеба и ароматный суп в небольшом горшочке, крепко завернутый в несколько тканей и надежно связанных между собой, не давая тому разлиться. — А почему мяса нет? — Глядя на содержимое горшочка, Агварес увидел только кусочки разваренных овощей и какую-то крупу, что лежала небольшой горкой на дне. — Он его почти не ест. Я как-то принесла ему жареного, а он… а какое тебе вообще до него дело?! — Сначала юноша облегченно вздохнул и возблагодарил Игура за то, что эта девчонка наконец-то стала более спокойной. Но как только Эгон снова услышал истерику в ее последних словах, то сразу поспешил зажать рукой свой подрагивающий левый глаз. — Ну раз дверь его дома открыл я, то разве тебе это ни о чем не говорит? — Насупившись, Юна, кажется, снова решила повторить свою гневную речь, но гильдиец, прекрасно осознавая это, поспешил как можно скорее перебить ее. — Например то, что теперь я живу с ним. Сплю с ним и ем с ним за одним столом. Понимаешь? Теперь к красному лицу начали примешиваться зеленоватые оттенки, зарождающегося отвращения. От этого ему хотелось рассмеяться. Сейчас она до ужаса походила на ту самую жабу, которую пытался поймать Самаэль. — Накорми его, как он проснется. — Подняв полы своего светло-голубого платья, Юна встала с дивана и, снова окинув Самаэля печальным взглядом, медленно ушла к дверям на улицу, обступая Эгона и не поднимая на него взгляда. Не ожидая того, что девушка в короткий срок сменит свой необузданный нрав на более скромный и печальный, он отошел в сторону от нее и теперь смотрел на ту большими округлыми глазами. — Тебе бы стоило помыться. Несет как от кучи дерьма. — Образ томно вздыхающей девицы был беспощадно разрушен прямо на его глазах. Довольная тем, что в своей слепой ненависти к гильдийцу, девушка все же смогла оставить последнее слово за собой, она чуть помахивая выпавшими прядями волос, вышла за порог старого дома. — А у тебя прекрасные духи, — до этого Юна, напоминавшая синицу своей легкой походкой, резко остановилась и повернула голову к нему, вопрошающе выгибая тонкую и накрашенную бровь. — Но так грустно, что Самаэль заметит только их. В темных глазах, которые обрамляли густо прокрашенные тушью ресницы, отражался образ ухмыляющегося юноши, что стоял с голой грудью и опирался на хлипкую дверь. Так они и расстались, смотря друг на друга. Одна с нескрытой злобой и ненавистью, а другой с добродушной улыбкой и желанием избить ее. Спина Юны вскоре затерялась среди деревьев, и Агваресу начало казаться, что чем-то длинное платье и вправду походило на крылья маленькой синицы. * — Самаэль, твой суп невероятно вкусный. Наверное, она сама тебе его приготовила, а не стащила с кухни. — Допивая содержимое маленького горшочка, гильдиец не отрывал взгляда от темноватых ресниц, почти сливавшихся с сиреневой кожей вокруг закрытых глаз. Но как только суп оказался съеденным, то вся красота чужих ресниц Эгону оказалось вовсе не нужна. Он с громким стуком поставил горшочек на деревянный стол и принялся откупоривать глиняный бутыль с вином, что принес вчера домой. Пол, на котором валялся юноша с красными щеками, был грязным и покрылся слоем пыли. Лежа на этих досках и обнимая сосуд, парень стал подмечать одну деталь. На полу явно можно было разглядеть более светлые, стертые полосы, что вели к разным дверям. Их было всего три. Одна на улицу, вторая в ванну и третья на кухню — и все они были почти идеально прямыми. Проследив за одной, юноша увидел, что она почему-то в конце резко раздваивалась и уходила в сторону пыльного угла. Все также не отрывая от себя алкоголь, Эгон на коленях подполз к нему, попутно рассматривая небольшие царапинки на полу и стенах. — Ты держал собак? Мне нравятся собаки. Огромные, лохматые и черные. Чтоб прям глаза горели и зализывали тебя до смерти. Обожаю таких собак. Но ты скорее всего держал у себя какую-нибудь престарелую помирающую псину. А потом, уже ничего не соображая, Агварес упал в лужу разлитого вина и провалялся так, громко храпя до самого утра. Теперь, свернувшись калачиком в углу со множеством маленьких царапин на стенах и полу, он больше не чувствовал никаких болей и кошмаров.