Преданный

— Почему ты не просыпаешься? Положив голову на диван, Эгон слушал тихое дыхание и смотрел на тонкую кожу век, что не поднимались с того самого вечера, когда они выпили. Наверное пить и поджигать то неясное лекарство — было его не самой лучшей идеей. Не зная, что ему делать, парень продолжил все также лежать на коленях у дивана. Но по прошествии часа, Агварес решил, что это одно из самых бесполезных занятий — сидеть и смотреть на спящего Юана, ожидая пока тот наконец-то проснется. Чертыхнувшись про себя, он ушел заниматься уборкой дома, которую замыслил еще в первые часы по приезде. Все же никак не желая выходить из комнаты до пробуждения мага, юноша окинул все помещение быстрым взглядом и сразу подметил, что тут нужно для начала хотя бы подмести и снять паутину, на которой покоилось по несколько слоев пыли. Но до того момента, когда он начнет уборку, Эгон в очередной раз приложил к тонким губам свою ладонь, чтобы вновь ощутить размеренные вдохи и выдохи слепца. Немного ударяя по впавшим щекам, Агварес надеялся, что, возможно, в этот раз Самаэль проснется, но тот только вздохнул чуть глубже чем обычно. Закусив щеку изнутри, гильдиец просто ушел искать себе веник в этом одновременно огромном, но в то же время маленьком домишке, насквозь пропахнувшем лекарствами и еще какой-то неясной горечью. Намеренно шагая как можно громче, парень зашел на кухню, хлопнув сосновой дверью так, что местами даже стала осыпаться крашеная глина. Кухня здесь была одной из самых больших комнат. В ее середине находился почти нетронутый очаг, огражденный низкими, местами почерневшими деревяшками. В нем лежало совсем немного серого пепла, пыль от которого была разбросана по всей кухне ветром из приоткрытого окна. Зайдя чуть глубже в комнату, у юноши резко дернулся левый глаз от кисло-сладкого запаха, который явно принадлежал глиняным горшкам в углу кухни. Закрыв свой нос ладонью, Эгон стал дышать ртом, но эта вонь, пока гильдиец шел к ним, теперь стала оседать и на его языке, ощущаясь прямо как куча сгнивших крыс. С каждым шагом зловоние становился все сильнее и удушающе, а как только Агварес подошел к сосудам и, наклонив свои рыжие кудри, приоткрыл их, то на него сразу взглянули несколько красных глаз. Гильдиец закричал от ужаса и как можно быстрее, неуклюже спотыкаясь, выбежал за дверь. Но уже стоя за пределами комнаты, он, глубоко дыша, думал только о том, как же там могли оказаться человеческие глаза. Все размышляя об этом и вспоминая в своей голове яркие образы Генриха и Мастера, рассказывающие о силе и злости Второго Императорского мага на войне… еще и этот заблеванный юноша, что кричал ему в лицо о скорой смерти. Немного дрожа от испуга, парень все же решил вернуться в комнату, чтобы точно понять — ест ли Самаэль людей, или ему все же почудилось. Агварес, медленно пробираясь обратно, почти воровато, все посматривал на дверь сзади, ожидая, что оттуда вылезет Самаэль и сожмет свои пальцы на шее, а потом сделает из него точно такую же закрутку в уродливом горшке. Но добравшись до них, он, набрав как можно больше воздуха в грудь, снова взглянул на те с отвращением и от гложущего любопытства решил все же ткнуть пару раз. От этого один шарик неожиданно перевернулся, а Эгон резко отдернул свою руку от него. Перевернувшийся глаз обладал ярко-голубой радужкой, что тоненькой кромкой выглядывала из-за огромного чернеющего зрачка, смотрящего куда-то вдаль примерно с такой же мертвецой, какой на него смотрел и сам Самаэль. Задрожав от страха, он попытался отпрыгнуть, но, по большей части, юноша просто запнулся о собственные ноги и громко упал на пол, вогнав в смуглую задницу пару заноз. Эгону некогда было обращать на это хоть какое-либо внимание, пока его левый глаз болезненно пульсировал. Хватаясь поочередно то за него, то за пол, гильдиец старался выбежать на улицу, но дрожь в теле была очень сильной, а сами ноги и вовсе перестали слушаться, не желая нормально идти, поэтому до порога он дополз. * Агварес сидел на ступенях и старался успокоить себя. Что-то бормоча себе под нос и думая, что это поможет ему, также хорошо как помогало раньше. Но ни боль, ни дрожащее тело никуда не пропадали. Появилось лишь новое раздражение в виде девушки с нежно-голубой шляпкой на макушке. — Ты что, ослеп? — Все в том же серо-голубом платье, она пнула его под колено, заставляя поднять голову и обратить внимание. Ничего не отвечая ей, он продолжал сжиматься в комок, обнимая себя за голову. Юна, не ожидая подобного от этого грязного оборванца, почувствовала себя довольно неловко. Она попыталась сесть рядом и взглянуть на бледное лицо парня. Но тот, смотря в землю остекленевшим взглядом, совсем не обратил на нее внимание, лишь резко дернулся в сторону, когда чужой голос раздался слишком рядом. — Эй, что с тобой? Ты чего шатаешься так? — Смотря на него с некой опаской, девушка пыталась перечислить все варианты в своей голове, от чего этот недоумок мог так трястись. Но в голове раз за разом всплывали лишь образы убитого им по неосторожности Самаэля. — Ты что его убил?! Теперь тряслись они оба, а Юна старалась его ударить. В обоих играл страх, оба не понимали, что творят. Уже через пару минут где-то там лежала вновь принесенная еда и рядом с ней упавшая голубая шляпка. А эти двое держались за волосы друг друга и кричали в лица одни только оскорбления, пока Эгон не заорал о том, что недавно увидел. — Самаэль — убийца! Он убил человека, как тот парень и говорил! И меня он убьёт! И тебя! — Раздалась звонкая пощечина, и теперь на животе юноши сидела девушка, что ударяла костлявыми кулаками по веснушчатым щекам, пока те не стали полностью красными, местами даже темно-бордовыми. — Да, что ты, черт бы тебя побрал, несешь?! Самаэль — не убийца! Он самый добрый человек, которого я встречала, а ты тупой болван! — Ты дура! Бестолковая, наивная дура! Твой Самаэль маринует человеческие глаза в своих горшках, пока ты кормишь его! — Тут девушка опешила и, снова ударив того по щекам и встряхнув за воротник, наконец-то слезла с него. — Ты невероятный болван, но сядь, тупица, и выслушай меня! — Юна сначала хлопнула себя по лицу, а потом и Агвареса, пока тот лежал с раскрытым ртом. Юноша перевернулся на локти, но садиться на ступени рядом с ней не пожелал. Только снова открыл рот, чтобы вновь наорать на нее. Но Юна, взяв отброшенную шляпку в руки, сразу с силой хлопнула той по красному лицу. — Дурень ты, а он — хороший человек. Лучший. — Ты…! — Закройся! — Не желая снова слушать весь этот бред, девушка в очередной раз ударила его по лицу, чтобы Агварес наконец-то умолк, а потом, подобрав и отряхнув нежно-голубую шляпку, продолжила: — Как-то мой приемный отец, тот идиот в харчевне тебе уже о нем рассказал, решил меня наказать. Мне было лет десять, по-моему, и я нашла котенка. Он жил возле нашего дома, и я приносила ему немного еды. Отчим об этом узнал и сильно разозлился на меня, ведь еды и так немного, а я ее скармливаю какому-то почти сдохшему зверью. Подперев рукой острый подбородок, девушка пустым взглядом смотрела куда-то вдаль. Наблюдая за ней, Эгон не знал, что делать. Почему-то атмосфера и их отношение друг к другу резко изменились. Где ее отвращение и злость к нему? Почему сейчас Юна так спокойна? — И он побил меня. Так получилось, что он случайно ударил меня в глаз, и с каждым днем после этого я стала постепенно слепнуть. Отец это заметил и повел меня к Рафаилу, а тот сказал идти ему отсюда, потому что ничем помочь не сможет. Но так получилось, что Самаэль тогда был у него дома и подслушал, о чем мы говорили. Девушка встала со ступеней и медленно подошла к нему, садясь на корточки рядом. Приблизившись так близко, что от их лиц оставались одни миллиметры, Юна оттянула нижнее веко, показывая тоненький белый шрам, идущий небольшим кругом по всей коже изнутри. — Тогда он сказал, чтобы я пожила с ним несколько дней. Отец противился, но лекарь сказал, что Самаэль ничего со мной не сделает. Так и было. Он разговаривал со мной так нежно и тихо… Со мной так впервые говорили, если честно. После этого, когда я ослепла полностью на один глаз, он вырастил для меня новый. Я видела, как он это делает — это очень страшно. Он просто отрезал от себя куски кожи и формировал из этого небольшой шарик. — Девушка наклонилась к нему еще ближе, и Эгон смог заметить несколько различий между двумя этими радужками. Один был с зеленоватым оттенком, а другой ярко-голубой. Прямо как ее шляпка. — Ты полный дурак, а глаза он «маринует» для одного мальчика. Он тоже довольно глупым образом лишился зрения. Девушка села обратно на ступеньки и, немного улыбаясь, стала тереть тот самый глаз, но не отрывала взгляда, продолжая смотреть на парня, что терялся в своих мыслях. Ему было стыдно за то, что он уже успел натворить и надумать, и щеки горели очень сильно, но не ясно от чего: то ли от стыда перед ней и Самаэлем, то ли от драки. Все же встав с земли, Агварес деревянным шагом подошел и тоже сел рядом. — Прости. — На самом деле, если бы я не знала его лучше, то сейчас вела бы себя также по-идиотски, как и ты. Поэтому перестань строить такую противную рожу. — Все равно прости, — наступило неловкое молчание, которое никто из них не знал как сгладить. — Давай я поправлю тебе волосы. — Только не вырви, как ты это сделал только что, смотри у меня даже клок волос остался, он такой огромный! — Юна, это мои волосы… — в руке девушке и вправду лежал целый ком рыжих волос, отливающих в свете дневного солнца. Выглядели они довольно болезненно, и ощущалось их отсутствие на затылке точно также. Несколько раз проведя рукой по нему, юноша даже смог нащупать небольшую припухшую лысину. — Правда? А по-моему все же мои, смотри как подходят. Особенно если приложить к этим прядям, — эта девушка снова начала выводить его. Теперь она делала это уже не со злости, а из-за своей вредности. — Ты права. Этот курчавый, грубый волос, и вправду, подходит к твоим прямым волосам, ха-ха-а. Такой болезненный. Такой нежный и тихий голос раздался за их спинами и очень медленно приближался к ним. Пока на их головы тяжело не рухнули костлявые ладони, поглаживающие самые макушки. Также медленно и слабо, как и разговаривал сам Самаэль. Не выдержав, он резко развернулся, чтобы посмотреть на мага, но на того еще быстрее набросилась с объятиями Юна. Обхватывая своими руками его тонкую талию, девушка все еще стояла на коленях. Удивительно, как ей удалось не завалить их обоих на деревянные доски. — Ты проснулся. — Так тихо. Она обнимала его, не переставая. Ее некогда громкий и грубый голос смешался с еле слышным шелестом вишни над ними, а Самаэль в девичьих объятиях также ласково и тихо шелестел им двоим. Такой живой. Проснувшийся. Все еще бледный, но от сильных объятий девушки, к его лицу наконец-то прилило немного краски. Но и эти еле розоватые щеки просто терялись в алом цвете Юны. — Эгон? Все же не выдержал. Точно так же как и девушка, юноша, почти по-детски, прильнул к нему со стороны, обнимая руку. Вспомнив о том, что он натворил за последние три дня, Агварес неожиданно для всех вокруг разревелся.